Глава 21 (Марк)

Резкий свисток тренера эхом бьёт по барабанным перепонкам.

— Соболев! Твою мать, ты спишь на ходу! — орёт он на весь зал, так что первокурсники на трибунах вжимают головы в плечи. — Защита дырявая, пасы кривые! Ты капитан или мешок с картошкой?! Если завтра на паркете я увижу это же унылое дерьмо, повязка уйдёт Глебу. Перед самым чемпионатом, Соболев. Ты меня понял?!

Я останавливаюсь посреди площадки, тяжело дыша. Пот заливает глаза, мышцы ноют от недосыпа, а перед глазами вместо баскетбольной корзины всё ещё пляшут матрицы и графики дисперсии.

— Понял, тренер, — глухо отзываюсь я, стирая пот майкой. — Я в душ.

Тренер удивленно замолкает. Обычно я с пеной у рта доказываю свою правоту, лезу в залупу и заставляю команду бегать кроссы до потери пульса. Но сейчас мне плевать. Плевать на капитанство, на грядущий чемпионат, на то, что парни в раздевалке перешептываются у меня за спиной.

У меня осталась ровно неделя до пересдачи. Семь дней, чтобы вбить в свою тупую голову то, на что у других уходит семестр, и спасти стажировку девчонки, которую я собственными руками растоптал.

После ледяного душа я сажусь на велосипед и еду домой. Да, мать твою, Марк Соболев — главный мажор вуза ездит на велике. Отец отказался дать мне другую машину из своего автопарка. И правильно сделал. Дома меня ждёт идеальный пустой кабинет и тишина, но меня тянет в другое место. Как магнитом.

Через полчаса я паркую велосипед через дорогу от её кафе-мороженого. Я не собираюсь лезть к ней с разговорами, не собираюсь мозолить глаза. Я просто хочу сидеть в углу, пить кофе и знать, что она рядом. Это звучит как диагноз, но мне глубоко похер.

Я толкаю стеклянную дверь. Колокольчик над головой привычно звенит, но звук тут же тонет в громком, нарочито издевательском смехе.

— Нет, ты посмотри на неё, Анжел. Обслуга года просто, — доносится до меня голос Дэна.

Внутри мгновенно вспыхивает глухая, чёрная ярость.

Я делаю несколько шагов в зал. Дэн и Анжела развалились за столиком прямо напротив кассы. Перед ними стоят три надкусанных рожка и растаявший сорбет, который капает прямо на чистый стол.

За кассой стоит Тая. На ней её дурацкий розовый фартук. Спина прямая, как натянутая струна, лицо бледное, а в глазах — тот самый колючий, мёртвый лёд. Она стискивает в руках тряпку так, что белеют костяшки, но молчит.

— Я просил фисташковое без сиропа, мышка, — цедит Дэн, пододвигая к ней тарелку так резко, что мороженое пачкает стойку. — Меняй скорее. И стол вытри, мы тут за что платим?

Анжела заливается смехом, и достаёт телефон, чтобы снять это на видео.

Тая делает судорожный вдох, закрывая глаза на долю секунды. Она уже заносит руку с тряпкой над стойкой, когда я подхожу вплотную к их столу.

Я не ору. Я не бью Дэна по лицу, хотя руки чешутся так, что сводит пальцы. Я просто кладу тяжелую ладонь на его плечо и с силой сжимаю.

Смех обрывается мгновенно. Дэн дёргается, оборачиваясь.

— Оплачивай счет, Дэн. И проваливай, — говорю я так тихо, что мой голос звучит как лязг ножа по стеклу.

— Соболев? А ты чё здесь забыл? — он пытается натянуть свою обычную наглую ухмылку, но его глаза нервно бегают. — Пришёл на свою бывшую подстилку посмотреть?

Я наклоняюсь к самому его уху.

— Если ты сейчас же не закроешь свою пасть и не съебёшь отсюда вместе со своей куклой, я переломаю тебе обе руки прямо здесь. А потом сделаю так, что ты вылетишь не только из сборной, но и из универа с волчьим билетом. Мой отец это устроит по одному звонку. Ты меня понял?

Дэн сглатывает. Ухмылка окончательно исчезает. Он знает, что я не блефую. Одно дело — спорить на тачки среди своих, и совсем другое — идти против семьи Соболевых по-взрослому.

Он молча бросает на стол смятую тысячную купюру.

— Пошли, Анжела. Тут воняет, — бросает он, резко вскакивая. Анжела, бледная как мел, спешно прячет телефон в сумочку, и они пулей вылетают из кафе.

Звенит колокольчик. Дверь закрывается.

В кафе повисает тяжёлая, звенящая тишина. Слышно только, как гудят холодильники с мороженым.

Я медленно поворачиваюсь к кассе. Тая стоит всё в той же позе. Её грудь тяжело вздымается под розовым поло. Она ждёт, что я сейчас начну просить прощения. Что я использую эту сцену дешёвого рыцарства, чтобы надавить на жалость, выпросить разговор или её внимание.

Но я этого не делаю. Я не имею на это права.

Я подхожу к кассе, достаю из кармана бумажник и кладу на терминал карту.

— Чёрный кофе. Без сахара, пожалуйста, — ровно произношу я, глядя ей прямо в глаза, но не пересекая невидимую границу.

Тая моргает, словно не веря своим ушам. Её пальцы на секунду замирают над кассовым аппаратом. Она молча пробивает чек и ставит передо мной картонный стаканчик.

— Спасибо.

Я забираю кофе, отхожу от стойки и направляюсь к самому дальнему, затененному столику в углу зала. Скидываю рюкзак, достаю из него толстенный учебник по эконометрике, тетрадь и ручку.

Сажусь спиной к стене, открываю нужную главу, делаю глоток обжигающе горького кофе и начинаю решать задачи.

Я сижу там три часа. За это время кафе наполняется людьми, потом пустеет. Я не поднимаю на неё глаз, не пытаюсь поймать её взгляд, не подзываю её, чтобы долить кофе. Я просто учу это гребаное правило Крамера и строю матрицы, скрипя зубами от усталости.

Я знаю, что она смотрит на меня. Я чувствую её взгляд кожей, когда она протирает соседние столики или стоит за кассой. В этом взгляде уже нет того глухого, железобетонного льда. Там появляется непонимание и какая-то хрупкая, почти болезненная растерянность.

И пусть. Пусть лучше так. Я сломал всё словами, и теперь только действия имеют смысл. Я докажу ей, что изменился. Докажу так громко, чтобы она поверила в это без единого моего слова.