Глава 22 (Тая)

Остаток моей смены в кафе проходит как в тумане.

Каждый раз, когда я пробиваю чек или отдаю заказ очередному посетителю, мой взгляд невольно тянется к самому дальнему, тёмному столику в углу.

Марк сидит там, не поднимая головы. Перед ним остывает чёрный кофе. Он с остервенением чертит графики, что-то зачёркивает, сверяется с учебником и пишет снова. Он не залипает в телефон. Не смотрит по сторонам. И, что самое странное, он ни разу не посмотрел на меня.

Прежний Соболев обязательно подошёл бы к кассе. Наклонился бы, сверкнул своей фирменной ухмылкой и сказал что-то вроде: «Ну что, крошка, я спас тебя от дракона. Как насчет благодарности?»

Но этот Марк... этот Марк пугает меня гораздо больше. Потому что его молчание и его упорство бьют по моему ледяному панцирю сильнее любых слов.

Когда моя смена заканчивается, я снимаю фартук, переодеваюсь в раздевалке и выхожу в пустой зал. На часах почти полночь.

Столик в углу пуст. Марк ушёл, даже не попрощавшись. На столешнице идеальная чистота, а под пустой картонной чашкой из-под кофе лежит аккуратно сложенная пятитысячная купюра — чаевые для Оли, моей сменщицы, которая закрывает кассу.

Я стою посреди кафе, чувствуя, как внутри что-то надрывно, болезненно трещит.

Следующие пять дней превращаются в изматывающий марафон. До пересдачи остаётся всего двое суток.

Каждый день ровно в четыре часа мы встречаемся в библиотеке. И каждый день проходит по одному и тому же сценарию: я диктую — он пишет. Я даю задачи — он решает.

Воздух, между нами, тяжёлый, искрящийся от невысказанных слов. Я вижу, как он выматывается. На его скулах залегли резкие тени, под глазами — тёмные круги. Вчера я слышала в коридоре, как парни из команды обсуждали, что тренер чуть не выгнал Соболева с паркета за то, что тот «спит на ходу».

Баскетбол всегда был для него святым. Это было его бунтом, его отдушиной. И то, что сейчас он жертвует им ради... ради чего? Ради того, чтобы спасти мою стажировку?

Я гоню эти мысли прочь. Запрещаю себе верить. Он просто спасает свою шкуру и папины деньги. Нельзя снова купиться на эту иллюзию.

— Таисия Юрьевна.

Его хриплый голос вырывает меня из мыслей. Я вздрагиваю и фокусирую взгляд.

— Я закончил, — Марк пододвигает ко мне исписанную тетрадь.

Мы сидим в библиотеке. За окном уже давно стемнело, идёт мелкий, противный дождь.

Я беру его тетрадь и начинаю проверять матрицу ковариаций. Строчка за строчкой. Цифра за цифрой. Ищу хотя бы одну неточность, чтобы зацепиться за неё, чтобы включить свою броню злой училки.

Но придраться не к чему. Идеально. Абсолютно чистое, логичное решение сложнейшей задачи, на которой сыпались даже отличники с моего потока.

Я поднимаю глаза.

— Правильно. Ошибок нет.

Марк не усмехается. Он просто тяжёло выдыхает, словно сбросил с плеч бетонную плиту, и трёт лицо ладонями.

— На сегодня всё, Соболев. Завтра повторим теорию, и ты готов, — говорю я, собирая свои ручки в пенал.

Я жду, что он встанет и уйдёт, как делал все эти дни. Но он не двигается. Он сидит, откинувшись на спинку стула, прикрыв глаза. Его грудь мерно, глубоко вздымается.

Я замираю с пеналом в руках.

Он уснул. Прямо здесь, за библиотечным столом.

Моё сердце делает предательский, болезненный кувырок. Я сижу абсолютно тихо, боясь даже громко дышать, и просто смотрю на него.

Во сне его лицо теряет ту жесткость, которая появилась в последние дни. Сейчас он кажется просто до безумия уставшим парнем. Мой взгляд скользит по его растрёпанным волосам, по длинным ресницам, отбрасывающим тени на острые скулы. По его рукам, лежащим на столе. Я замечаю свежие, содранные мозоли на костяшках.

Внутри меня поднимается такая горячая, обжигающая волна нежности, что на глаза наворачиваются слёзы.

Я медленно встаю. Бесшумно обхожу стол.

Моя рука сама тянется к нему. Я хочу просто дотронуться до его волос. Просто провести пальцами по этой упрямой линии челюсти. Всего один раз.

Мои пальцы замирают в миллиметре от его виска.

«Ставка — тачки».

Голос Дэна бьёт по ушам, как набат. Я резко отдергиваю руку, словно ошпарившись, и отступаю на шаг назад. Дыхание сбивается. Нет. Нельзя.

Я снимаю со спинки своего стула серое безразмерное худи. Осторожно, стараясь не разбудить, накидываю его Марку на плечи, потому что из приоткрытого окна дует сыростью.

Возвращаюсь на своё место, закидываю рюкзак на плечо и тихо выхожу из библиотеки, оставляя его спать.

На следующий день — канун экзамена.

Мы встречаемся в пустой аудитории, которую я выбила в деканате на пару часов.

Марк заходит в кабинет. Он выглядит лучше. Выспался. И... на нём надето моё серое худи. То самое, которое я оставила на нём вчера. Оно сидит на его широких плечах в обтяжку, рукава едва достают до локтей, это выглядит нелепо.

Я сглатываю подступивший к горлу ком.

— Верну после пересдачи, Скворцова, — спокойно говорит он, перехватив мой взгляд. — Считай это моим талисманом.

Я молча киваю, утыкаясь в бумаги.

Мы прогоняем теорию. Он щёлкает вопросы как орехи. Его память и способность структурировать информацию действительно поражают. Роман Соболев был слеп, когда называл своего сына бездарностью.

Когда время выходит, я закрываю конспект.

— Ты готов, Марк. Тебе не нужны шпоры или микронаушники. Завтра ты пойдёшь и сдашь сам. На твердую четверку, если не на пять.

Он смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Спасибо, Тая.

Это не сарказм. Это звучит так искренне и просто, что у меня перехватывает дыхание.

— Завтра в десять утра у кабинета Аристарховича, — сухо чеканю я, отворачиваясь, чтобы он не увидел моих глаз. — Не опаздывай.

Я выхожу из аудитории первой. Иду по коридору, чувствуя, как колотится сердце. Завтра всё решится. Завтра он сдаст экзамен, я получу свою стажировку в Лондоне, и нам больше не нужно будет видеться.

Но почему от этой мысли внутри становится так невыносимо, до крика пусто?