Глава 12 В лабиринте воспоминаний

Доминик

Выход близко. Догадываюсь об этом по нарастающей громкости нестихающей музыки. Весь путь я бежал с вытянутой вперед рукой, чтобы ненароком не врезаться в препятствие или человека. Бежал так, будто за мной гонятся все черти ада, и проклинал себя за то, что не выпроводил Каталину на первом этапе. Где был мой мозг, черт возьми? И где мозги у гребаного Картера? Прокоптил сигаретным дымом?

Большую часть маршрута приходится пробираться вслепую. Я не вижу собственных пальцев, и это еще сильнее подстегивает к спешке. Мне необходимо выиграть время. На редких участках лабиринта стены освещают тусклые фонари, но толку от них не больше, чем от порванного парашюта. Их установили, скорее, чтобы не тронуться умом от одинокого шествия в непроглядной темноте.

После того как я обогнал двоих участников, трясущихся вместе в одной из таких освещаемых зон, в голову хлынули тревожные мысли о том, что Кэти тоже могла нарваться на кого-то в тоннеле. Байкерское сборище чего только стоит: один из них умудрился протащить нож через охрану, которым полоснул меня по боку. Ничего серьезного, но приятного мало.

Каталина может сколько угодно убеждать всех в собственной храбрости, но у нее нет девяти жизней, как у кошки.

Кошки…

Мягколапка.

Вспоминаю детское прозвище, которым я нарек Китти, и в груди одна за одной вспыхивают шипящие искры. Они захватывают все больше и больше места внутри меня, превращаясь в полыхающий огонь. Он облизывает своими смертоносными языками каждый нерв, заставляя вспоминать все, что я пережил, считая Кэти мертвой.

Ненависть к Диасу, сыгравшую в этом особую роль, разгорается с новой силой, доводя напряжение в кистях рук до пика. Позабытое ощущение, бывшее моим неизменным атрибутом в период подростковых драк, за последние два дня вернулось в раздутых масштабах. Оно требует насыщения, как голодное животное, и мне не терпится дать ему пищу.

Неизвестно, разная ли длина у коридоров лабиринта, но весь путь надеюсь на везение. Рассчитываю на то, что, выбравшись наружу, застану там Каталину живой и невредимой. Желание помочь Мануэлю вытесняется другой, более существенной потребностью: не допустить дубля с потерей Кэти.

Добираюсь до просвета, соединяющего подземелье со свободой, и, оценив обстановку, понимаю, что выход тут один, следовательно, все коридоры в определенных местах сливаются в один общий. В темноте этого не рассмотреть. Я пробирался так же, как советовал Кэти: держась одной рукой за одну стену. Метод не самый надежный, но логичный. Так хотя бы можно вернуться назад.

Передо мной бетонная лестница с неровными ступенями, ведущими наверх, и я устремляюсь туда же. На поверхности светомузыка нещадно лупит по глазам, вынуждая жмуриться от яркости мелькающих лучей. На свежем воздухе сразу осматриваюсь, немного опешив от увиденного: я внутри того самого «Шара смелости». Один.

Забавно. Этой штуковиной прикрыли выход, а мы, как кроты, плутали под землей по всей территории особняка. Ладно, плевать. Мне важно отыскать Каталину и понять, успел ли я на главное веселье, а для этого нужно выбраться из этой клетки. Помню, мотоциклисты въезжали сюда по земле, значит, дверь где-то снизу.

Из-за направленных на меня прожекторов ни черта не вижу, зато слышу голос Жака Третьего из динамиков. Высматриваю в металлической сетке Шара выход, но не нахожу. Я заперт, как в вольере. Это что еще за чертовщина? По ту сторону передо мной появляется принц, неуклюже взмахивающий рукой в приветствии. От этого движения напиток из рокса в его ладони выплескивается на лицо рядом стоящей хостес. Удерживая микрофон перед ртом принца, она невозмутимо вытирает лоб и щеки с приклеенной улыбкой и смотрит в глаза Француза так жадно, словно просит добавки.

Захмелевшие глаза принца щурятся в попытке узнать во мне старого друга, и, растянув губы как можно шире, я поднимаю ладонь в ответ. По бурным аплодисментам гостей, кучкующихся вблизи, делаю вывод, что победитель квеста, мать вашу, я. На такой исход расчета не было, но, возможно, это даже сыграет на руку. Может, как победителю, принц устроит мне показ своих новых приобретений в гараже? Осталось придумать, как ему об этом намекнуть, не зная французского.

Именинник болтает в микрофон заплетающимся языком, а я все жду, когда меня соизволят выпустить. Хочется поскорее покончить с этим фарсом. Радует, что все участники, покидающие лабиринт, окажутся в этом же «загоне» и никуда от нас не денутся. Ко мне присоединяется еще один участник, пока Жак что-то ликующе рассказывает, тыча пальцем в стену дома. Прослеживаю его взгляд, узнавая в проекции карту лабиринта. Выхватываю из нее расположение коридора Каталины и едва сдерживаюсь, чтобы не выбить отсюда дверь пинками. Ей достался самый длинный маршрут с несколькими тупиками.

Поворачиваюсь к выходу из тоннеля, услышав в помеси окружающих звуков приглушенные голоса и ругань. Один из них принадлежит Картеру, и спустя минуту он показывается в Шаре, вытягивая за собой сопротивляющегося Ангуса. Узнаю его по серьге в левом ухе, такой же стрижке, как у Дино, и заплывшему глазу. Последнее – моя работа в той драке с байкерами. Вдобавок к этому у него разбит нос, но это уже, по всей видимости, работа Паука.

При их появлении лицо Жака вытягивается, и он замолкает, наверное, недоумевая, почему его нового приятеля держат за шкирку.

— Говори, что ты заблудился, ударился в темноте, а я помог, — цедит ему в ухо Диас, мельком взглянув на меня. — И давай без фокусов. За поворотом ждет полицейская машина, и ты полезешь в нее первым, если не проводишь нас к «алмазам».

Глаза Ангуса расширяются от застывшего в них испуга. Он ведется на этот блеф, поскольку причин не верить нет. Ему вряд ли известно, что Кэти на свободе, а перед ним – владелец угнанных байков.

Делаю шаг назад, давая им пройти вперед поближе к принцу. Картер шагает вместе с ним, и я замечаю нож, приставленный к пояснице Ангуса. Черный нож. Тот самый, что торчал из карты Швейцарии в «Точке». С этого ракурса и благодаря потемкам эти детали никому не видны, но я на всякий случай закрываю собой обзор, параллельно размышляя о том, где все это время Паук прятал оружие.

Ангус, хреново владеющий языком, запинается, шмыгая носом, но кое-как объясняется перед Жаком, и тот улыбается, удовлетворенный объяснениями. Он щелкает пальцами, и половина сферы откидывается. Картер ловко складывает нож и через секунду скрывает его под расстегнутой манжетой рубашки. Если бы я не следил за этими махинациями, посчитал бы, что он растворился в воздухе. Диас –карманник?

Покидая Шар, он по-приятельски закидывает руку на плечо Ангуса, всем видом показывая, что не имеет отношения к сломанному носу парня, а меня на выходе перехватывает принц, поздравляя братскими похлопываниями по спине. Ограничиваюсь несколькими «Merci», выискивая среди лиц Дино.

Толпа визжит и подбадривает, но от внезапного громкого хлопка пространство содрогается криками. В воздух со свистом взлетает цветная ракета, взрываясь над нашими головами красочным салютом. Следом раздаются новые залпы, и снаряды начинают со свистом вылетать в разных направлениях: в бассейн, в крышу особняка, в деревья. Восторги толпы сменяются испуганными воплями, и гости пускаются врассыпную кто куда. Поднимается паника. Часть гостей забирается под стол, некоторые прыгают в бассейн, а принц хохочет, отбиваясь от подбежавшей к нему охраны.

Треск искр от разрывающихся зарядов.

Воспламенившаяся скатерть.

Звуки бьющегося стекла.

Дым и запах пороха.

В центре погрома начинается переполох, а я бросаю взгляд назад, к Шару. Каталины там по-прежнему нет.

Отступаю в сторону, приметив недалеко от гаража Дино, подающего руками непонятные знаки, напоминая неумелого регулировщика. Только этот безбашенный мог устроить подобный беспредел. Но я не против. В такой суматохе пробраться в гараж будет проще всего. Возле него остался всего один растерянный охранник, наблюдающий за происходящим безумием. Большинство людей толпится в поисках укрытия как раз в непосредственной близости оттуда. То, что надо. Нужно действовать сейчас. Не только им, но и мне.

— Картер! — окликаю Диаса, не выпускающего Ангуса из железной хватки, и показываю взглядом на Дино.

Тот сразу распознает в его жестах известный им обоим смысл и кивает мне в знаке следовать за ним, но я отрицательно мотаю головой:

— Вы справитесь сами. Я должен найти ее.

Паук, занятый удерживанием своего дружка, на пару секунд застывает, будто раздумывает, приму ли я предложение поменяться с ним местами.

Не приму, и он об этом знает. К тому же у меня нет времени обмусоливать какие-либо выборы. Мои ноги делают его сами, не сговариваясь с доводами рассудка.

— Уезжайте без нас. Встречаемся там, где договаривались! — кричу на бегу, срываясь с места к входу в лабиринт.

— Рэйвен! — доносится до меня предупреждающий рык Диаса, но я не оборачиваюсь, огибая мечущихся людей и перепрыгивая фейерверки, разлетающиеся по земле от ударов о препятствия.

Я не нуждаюсь в напутствиях и запугиваниях, если он собирался сделать именно это. Сейчас речь не о соперничестве, а о гораздо более масштабном: причине этого соперничества. Черт, я только что признал, что оно существует?

Если бы не взрывы вокруг, заставляющие чувствовать себя участником военных действий, я бы расхохотался над собой. Потребность защищать Кэти не стерлась ни годами, ни ее предательством, ни ее новыми жизненными ценностями. Не знаю, что это: мой крест или желание компенсировать то, чего мне не удалось сделать тогда, находясь на игре в Саудовской Аравии?

Вот и узнаем.

Каталина

В какой момент я спутала уверенность с самоуверенностью?

Когда уговаривала всех пойти в лабиринт?

Когда села в фургон с мотоциклом вместо Бенджи?

Или когда решила, что блуждать по витиеватым проходам проще, чем в собственных мыслях?

Мне до чертиков хотелось пойти наперекор Доминику, но, вопреки этому глупому упрямству, я перемещаюсь вперед, касаясь правой ладонью каменной нескончаемой стены. Мелкие крошки с землистой поверхности впиваются в озябшие стопы, и спустя некоторое время решаю оторвать от нижней части съемной юбки слой фатина. Обморожение точно не вписывалось в мои планы, поэтому, разделив кусок сетчатой ткани пополам и сложив несколько раз, обматываю этими лентами подошвы и нижнюю часть ног.

Веду про себя счет, чтобы понимать, сколько примерно длится мое хождение, но на полутора тысячах с небольшим сбиваюсь и начинаю заново. Выходит, прошло около часа, и за это время мне не попался ни один участник квеста. Если Доминик или Картер выбрались наверх, кто-то из них обязательно меня найдет. Эта мысль внушает спокойствие.

Стараюсь идти как можно быстрее, но вскоре начинает казаться, что пальцы рук уже касались камня с похожим выступом, а правая нога попадала в ту же лужицу. Примерно раз в семь минут встречается по одному блеклому фонарю, но его света хватает на полметра, не больше. А дальше – непроницаемая тьма.

Проходы пересекаются друг с другом. К такому выводу я прихожу после нескольких резких поворотов. На четвертом останавливаюсь и закрываю глаза, прислушиваясь к внешним звукам. Темнота одинакова что при открытых, что при закрытых веках, разница лишь во внутренних ощущениях. Все напряжение со зрения уходит в другие органы чувств, и слух улавливает отдаленные шорохи. Или это иллюзия из-за биения неспокойного пульса?

От неожиданного хруста камня позади вздрагиваю, но повернуться на шум не успеваю. В меня сзади врезается кто-то тяжелый, и я со всхлипом падаю на четвереньки, ударяясь коленями и запястьями.

Мужской незнакомый голос ругается на французском, словно я грабли, на которые его обладатель случайно наступил.

— Иди в задницу! — защищаюсь я на испанском и пытаюсь подняться, но мужские руки не позволяют этого сделать, с силой надавливая на спину.

В первые мгновения я теряюсь, ведь этот человек мог просто обойти меня или даже перешагнуть и топать дальше, но мерзкие ладони, задирающие юбку, не оставляют сомнений в его намерениях. Решил воспользоваться ситуацией? Понял мои слова буквально? Конченый урод!

Специально не шевелюсь, усыпляя бдительность похотливого гостя принца. Концентрирую всю ярость в ладонях и стабилизирую дыхание для скорой атаки.

Картавый шепот с алкогольными пара́ми становится ближе и ближе. Металлический лязг пряжки служит сигналом, и я завожу руку назад, нащупывая расстегнутую ширинку. Ушлепок елейно смеется, притягивая меня ближе к своему телу и, видимо, нахваливает мою податливость, но в следующий момент ему уже не до смеха. Крепко взявшись за пряжку, я резко разворачиваюсь, падая на пятую точку, и со всей дури пинаю парня в пах. Кожаный пояс выскальзывает из его брюк, оставаясь в моем сжатом кулаке. По сдавленному мычанию понимаю, что цель поражена, и подрываюсь на ноги. Мне ни черта не видно, но и ему тоже. Раскручиваю ремень в воздухе, как лассо, и через пару секунд меня оглушает вой с последующими плевками. Скорее всего, я проредила пряжкой зубной ряд. Блестяще.

Ощутив грубый захват на левом плече, изворачиваюсь и замахиваюсь ремнем в том направлении. По тоннелю разносятся ругательства, а я продолжаю хаотично махать вокруг себя, так как не могу предсказать, откуда козлина может подкрасться. Прислоняюсь спиной к стене, оберегая себя от нападения хотя бы сзади, но через десятки ударов осознаю, что мое оружие слишком долго хлещет пустоту.

Задерживаю дыхание, опасаясь себя выдать, и в позвонки пробирается тревожный холод, сползающий сверху вниз царапающей бороздой. Затаиваюсь в своем сомнительном убежище, но на меня никто не нападает ни через десять, ни через тридцать секунд. Он убежал. С облегчением выпускаю изо рта весь воздух, собравшийся в легких. Сердце отплясывает такую ритмичную чечетку, будто стояло на паузе вместе со мной.

Не тронусь с места, пока эта пьянь не отойдет на безопасное расстояние. Ноготь на указательном пальце ломается, и до меня доходит, что в волнительном ожидании я скребла стену за спиной.

О, нет... Стена. За какую стену я держалась? В ужасе смотрю по сторонам, свыкаясь с пугающей реальностью: отбиваясь от насильника, я потеряла ориентир. Для чего-то трогаю сначала одну стену, затем вторую, словно это поможет на ощупь определить, от какой именно я не отрывала ладонь. Они одинаково шероховатые и сырые, и вариантов у меня всего два.

Недавнее бесстрашие, подпитанное адреналином, растворяется без следа, и на его место приходит тревога, – незаменимая подруга паники. Как мне быть? Можно пойти наугад, но, если я ошибусь и заблужусь, потеряю шансы на оперативное спасение. Если останусь здесь ждать помощи, это может занять уйму времени, а у нас его нет.

Господи, к такому нельзя быть готовой. Ощущаю себя запертой в бункере, отчего пульс пускается наперегонки с дыхательным ритмом. Скачет быстро-быстро, словно после ударной дозы кофеина. Ненавижу терять контроль над реакциями организма. Дышать все сложнее, и я встаю в центре прохода, делая глубокие вдохи через нос, а выдохи – через рот. Снова закрываю глаза и, выпрямив руки в стороны, касаюсь пальцами ледяных неприветливых стен, заточивших меня в этой гробнице. Заземление – первое, чему учил Пуэрто в таких случаях. Правда, помимо этого, он рекомендовал перечислять вещи, которые вижу, слышу, могу потрогать и попробовать на вкус. Как выяснилось, существуют места, где его рекомендации применить невозможно чисто физически. Из любого правила есть исключение, и я застряла в его эпицентре.

Меня не пугает темнота. Меня пугает перспектива остаться в ней навечно.

Перед мысленным взором появляется Мануэль с укоризненным выражением лица. Так он обычно смотрит, если я включаю мамочку и запрещаю все, что обычно запрещают подросткам: засиживаться за игровой приставкой, пробовать алкоголь, курить и посещать сомнительные тусовки. У него сейчас трудный возраст, но знал бы он, как мне хочется его облегчить, дать возможность получить хорошее образование, обеспечить благополучное будущее, которое он заслуживает. Которое у него обязательно было бы при живых родителях.

А что дала ему я? О такой сестре Мэнни мечтал? Я даже из чертового лабиринта выбраться не могу.

Эмма точно смогла бы…

Трогаю ее браслеты, и этот контакт отдает привычным саднящим ощущением, распространяющимся в глубоких слоях кожи. Мой неизменный ежедневный ритуал при пробуждении, в моменты грусти и радости. Мой особенный источник связи с ними. Я невозможно скучаю по маме, но Эм… Ее потеря – это то преступление, которое я так и не смогла себе простить.

Она должна была жить.

Она должна была выйти замуж и нарожать таких же смышленых и добрых детишек.

Она должна была сделать Маркуса счастливым мужем и отцом.

Она должна была вылечить сердца тысяч, но отдала свое всего за одно: мое.

— Я найду их, Эмма. Прости, что это все заняло так много времени. Прости меня, — шепчу в темноту, прокручивая кожаные полоски по запястью.

Мне никто не отвечает, и я даже жалею, что Витторио вправил мне мозги, потому что было время, когда Эмма была со мной даже после смерти. Во снах, в диалогах, в памяти, в каждом предмете, напоминавшем о ней…

Отстегнув остатки фатина, комкаю его и сажусь на самодельную подушку, обнимая колени. Улыбаюсь иллюзии на стене напротив. С нее, как с проекции старой видеозаписи, смотрит сестра и бросает не долетающие до меня бутоны розовых пионов, словно напоминая о чем-то забытом. Один бутон, второй, третий, четвертый… На пятом она недовольно складывает руки на груди. Ах, да. «Memento vivere».

— Я помню, Эм, помню о жизни. Только это и помогает мне сидеть сейчас здесь и не думать о ее противоположности.

ФЛЭШБЕК

Три года назад

Раз все в сборе, можем приступать.

Можем приступать…

Приступать…

Эхо жестокого голоса зацикливается в ушах, и мне приходится помотать головой, чтобы избавиться от него. Человек с багровым шрамом подносит нож к маминому горлу, и я тут же нажимаю на курок, вздрагивая от отдачи. Пуля пронзает грудь мужчины, раскрашивая ее пятном алой крови, и он убирает нож от маминой головы. Стреляю еще раз. И еще, и еще. С каждым выстрелом это животное отшатывается, но не падает, вынуждая меня продолжать до тех пор, пока в папином пистолете не заканчиваются патроны.

— Бегите! Бегите! — надрываю голосовые связки, но они производят лишь сиплые, надломленные звуки.

Мама выглядит неподвижной восковой куклой и неотрывно наблюдает за мной. Папу и Эмму тоже будто парализовало. Они следят за моим поединком, как зрители, и ничего не предпринимают для собственного спасения. Хорошо, что я успела спрятать Мануэля в нише его шкафа, там он в безопасности.

Головорез растягивает рот в оскале, леденящем кровь, и начинает обходить стол так уверенно, словно не ранен. Словно он не из плоти и крови. Мужчина надвигается, выставив сверкающий клинок вперед, но у меня и не было мысли убегать. Я не трусиха. Я спасу свою семью!

По шевелящимся губам мамы пытаюсь прочитать некое слово. С ее лица сходят краски, а глаза наполняются блеском слез, будто на большее она не способна.

Подсвечник, валяющийся на столе, притягивает мое внимание, и, прежде чем преступник делает еще шаг, кидаюсь к этому предмету. Его металл холодит ладонь, а тяжесть внушает уверенность в том, что им можно нанести ощутимую травму. В следующий миг я поворачиваюсь всем корпусом к бандиту и делаю замах, но меня останавливает острая боль. Он со злорадством кивает на область моего сердца, и я веду взгляд туда же, повесив внезапно ослабевшую руку. Торчащая из меня рукоятка ножа могла бы напугать, но нет… Последнее, о чем я думаю, борясь с черными пятнами перед собой, это не о своем ранении, а о том, кто спасет маму, папу и Эмму. Превозмогая неимоверную слабость в руках, наношу последний удар, и мой мир погружается в беззвездную ночь. Тихую и бесконечную…

Распахиваю веки, пробуждаясь от сна, похожего на воспоминание, и наталкиваюсь на знакомый потолок с эффектом мерцающих звезд. Опускаю глаза вниз, не удивляясь тому, что вижу. Этот вид – мой верный спутник на протяжении многих-многих дней. Сколько я здесь? Нужно спросить у Доминика. Из-под пластыря на левой кисти торчит трубка капельницы, по которой поступает прозрачная жидкость с единичными пузырьками. Пробую приподняться, но от тупой боли с левой стороны откидываюсь обратно на подушку.

— Доброе утро! — голос Эммы справа заставляет забыть обо всех болевых ощущениях.

Встречаюсь с карими глазами сестры и, кажется, еще никогда прежде я не чувствовала себя такой счастливой, как сейчас. Наконец-то, она приехала! Моя широкая улыбка невольно превращается в заливистый безостановочный смех, и Эм подтягивает свой стул поближе.

— Я рада, что ты в хорошем настроении, — щебечет она, а я не могу отвести от нее взгляд.

Мы с Эммой всегда были особенно близки, и даже несколько дней разлуки тянулись неделями, а я здесь будто вечность. Вливаемые в меня лекарства периодами приводят к провалам в памяти. Я наблюдаю за своей жизнью, словно через иллюминатор самолета, летящего сквозь облака. Иногда мелькает ясность, но в основном приходится пробиваться через белесый пар разной густоты. С нетерпением жду приземления, так как мне порядком надоело болтаться в разреженном душащем воздухе.

Постепенно мой смех угасает, а я все смотрю и смотрю на сестру. Изучаю ее лицо, шею, руки, аккуратный маникюр. Идеально причесанные волосы собраны в низкий хвост, конец которого лежит на плече. Убеждаюсь, что это и правда она, моя Эмма. Живая. Рядом со мной. Немного уставшая и с темными кругами под глазами, но, главное, цела и невредима.

— У меня получилось, — сиплю я. — получилось вас спасти.

С печалью во взгляде Эмма поднимает уголок покрывала, свисавший с матраса:

— Главное, у тебя получилось спасти себя. Ты невероятно смелая и самоотверженная.

— Это неправда. Смелые ничего не боятся, а я боюсь, — возражаю я.

— Чего ты боишься?

Заботливые руки сестренки поправляют мои волосы, раскиданные по подушке спутанными прядями. Они стали значительно длиннее с тех пор, как я видела свое отражение в последний раз. В этой комнате и в ванной, куда меня каждый день провожают медсестры, нет даже крохотного зеркала. Тут в принципе почти ничего нет, за исключением кровати, мягкого бежевого дивана, стеллажа с книгами и аромалампы, наполняющей пространство запахом лаванды.

Эмме я могу признаться в своих слабостях, поэтому говорю чистую правду:

— Боюсь остаться одна.

— Ты никогда не останешься одна, Кэти, — Эм освещает меня душевной улыбкой, осторожно прикоснувшись к моим пальцам. Ее – непривычно прохладные и какие-то… невесомые. Как дуновение ветерка. — Ты много раз оставалась дома одна. Разве ты чувствовала себя одиноко?

Неуверенно мотаю головой, в очередной раз восхищаясь способностью сестры вселять умиротворение одним лишь голосом.

— Потому что все, кто тебе дорог, всегда с тобой. Вот тут. — Она подводит кончик пальца к области моего сердца, но не дотрагивается, словно боится повредить заживающую рану.

Сникаю, вспомнив один из кошмарных снов, преследующих меня в череде других. У них разные сценарии, но в каждом кто-то погибает: или папа, или мама, или Эмма, или я. Но в одном, наиболее чудовищном, умирают все, кроме меня и Мануэля.

Не представляю, как можно пережить горе такого масштаба наяву, если я и во сне так явственно ощущала невыносимую боль, разлагающую плоть, раздирающую сосуды и обрывающую те непрочные нити, на которых держалась жажда жизни. Та боль не имела ничего общего с таким поправимым пустяком, как ножевое ранение. Ее невозможно ни вылечить, ни заштопать нитками, так как до нее не добраться руками.

Доктор твердит, что эти сны прекратятся, как только я вернусь к реальности, начну выходить на улицу и общаться с людьми. Он не понимает, что все, кто мне нужен, здесь. Скоро и мама приедет. Они с папой сейчас переживают непростой период из-за бракоразводного процесса, и мне жаль, что так все вышло, но главное, у них появилась возможность исправить свои ошибки.

— Мне недавно снился кошмар, Эм. В нем убили вас всех: тебя, маму, папу, — откровенничаю я по привычке.

Раньше мы с Эммой частенько соревновались, чей сон более впечатляющий. Но на этот раз она молчит, сменив понимающий взгляд на сочувствующий, а потом встает и отходит к стеллажу с книгами.

— Ты решила изучать немецкий? — искренне удивляется сестра, читая названия на корешках.

— Да, я попросила Доминика привезти учебники для начинающих, но без репетитора тут не обойтись. Какой садист придумал немецкие слова длиной в абзац? А глагол? Ты знала, что он может находиться на втором, первом или последнем месте в зависимости от типа предложения?

Систер заливается смехом:

— Про абзац ты, конечно, загнула. Это редкие слова, узкоспециальные. Тебе они даже не пригодятся. Значит, ты решила остаться в этой стране?

— Да, Нику нравится в Швейцарии. Как только угроза сепсиса минует, мы рванем в Альпы.

— Альпы – это замечательно, — задумчиво тянет она, убирая одну из книг на место. — А где Мануэль?

При мысли о брате становится грустно. Однажды он прилетал в Цюрих с Домиником, но мы поругались из-за глупости. Я была в притупленном состоянии и плохо воспринимала его слова и просьбы. Он пытался воздействовать через слезы, но и они меня не волновали: настолько было на все плевать. Надеюсь, Мэнни приедет вместе с мамой, и мы помиримся.

Странно другое: почему Эмма задается этим вопросом. Она же должна знать, где наш братишка. Улыбнувшись, даю ответ, в котором сама не уверена:

— С родителями, где же. А почему ты не навещала меня так долго? — спрашиваю я с укором.

— Улаживала кое-какие дела. Кстати, в Цюрихе очень красиво! Тебе повезло с парнем.

— Да, Доминик самый лучший. Не успел прилететь из Джидды, как сразу организовал мою транспортировку из Барселоны.

— Вы часто видитесь? — Эмма заинтересованно вглядывается в мои глаза, смущая своей настойчивостью.

— Конечно. Почти каждый день.

При мысли о Доминике по телу растекается тепло. Жду-не дождусь нашей следующей встречи, даже несмотря на то, что он чаще всего угрюмо молчит. Сказываются переживания за меня, понимаю. Если бы Ник висел на волоске от смерти, я бы и не так реагировала.

Разглядывая озеро за окном, Эм важно сцепляет руки за спиной. Никогда не замечала за ней такой привычки, и это забавляет. Моя любимая профессорша.

— Кэти, назови свое первое воспоминание после того, как ты пришла в себя.

Ее вопрос сбивает с толку. Мне сложно рыться в залежах того бреда, который преследовал меня сначала после наркоза, затем после различных капельниц. Из-за переливания крови пострадал мой иммунитет, а это, в свою очередь, привело к плохому заживлению раны и присоединению инфекции. Я не смогу дать Эмме четкий ответ, так как не вспомню, какое из пробуждений было первым. Многие из них смешались в неразборчивую нарезку из разных частей жизни, в том числе приснившихся.

Сестра терпеливо ждет, повернув ко мне лицо, ставшее размытым. Побочный эффект от препаратов: зрение иногда подводит, смещая фокус с объектов. Неожиданно виски простреливает пулями нестерпимой боли. В памяти проносится лента из кадров, которые должны навсегда забыться, и я зову на помощь Эмму, стиснув раскалывающийся череп обеими ладонями. Мой жалостливый зов тонет в тишине, заставляя меня открыть глаза. Темный расплывчатый силуэт возле окна кажется чересчур большим для моей сестры, но напоминает другого знакомого человека.

Нет, Эм, не исчезай, пожалуйста. Не исчезай…

Зажмуриваюсь, чтобы сохранить ускользающее изображение, но мои усилия оказываются напрасными.

Возникший из ниоткуда ослепляющий свет шарахает по зрачкам, и я не сразу осознаю, что его источник принадлежит настоящей реальности. Той, где я нахожусь в лабиринте, а мои плечи обхватывают мужественные ладони Доминика.

Настоящего Доминика.