Глава 13 Не хватит и вечности

Доминик

Бросаю в сторону фонарь, отобранный у смотрителя, дежурившего на входе в лабиринт, и поднимаю Каталину на ноги.

— Кэти, ты в порядке? — Изучаю ее стеклянные глаза, согревая ледяную кожу плеч. Невидящий взгляд в полутьме выглядит пугающе. Руки не шевелятся. Она вся, черт подери, не шевелится.

Беру ее лицо в ладони, стирая между нами расстояние:

— Кэти! — повторяю я громче. — Что с тобой? Тебя кто-то обидел? Идти можешь?

— Я видела тебя, а не его, представляешь? — бормочет она бессвязные слова, смысла которых я не улавливаю. — И ее тоже… видела.

— О чем ты?

Ответом служит лишь натужная улыбка. Слабый выдох с привкусом ананасов проникает в мой рот, и я замираю, словно отравленный паралитическим ядом из прошлого. Посторонние звуки остаются где-то далеко, за пределами нашей тюремной камеры на двоих.

Мы так близко впервые после нашего прощания перед моим отъездом на Кубок. Каталина полностью в моих руках. Это ощущается и правильным, и мучительным одновременно. Плавит рассудок, оголяя бессознательные инстинкты. Ставит под сомнение мое здравомыслие, поскольку я всеми органами чувств ощущаю перемотку на несколько лет назад.

Все знакомое: запах, мягкость волос, взгляд, проникающий туда, куда не добирался никто до нее. Почему я не могу просто выкинуть из себя Каталину, как это сделала она со мной?

Чем дольше мы смотрим друг другу в глаза, тем больше жизни просыпается в ее – черных из-за нехватки света. Кэти дышит рвано. Мои руки от своего лица не убирает. Не возражает против нашего контакта почти вплотную.

Кэти была целиком моей. А теперь нас разделяют годы, страны и чертов Картер Диас. Что она чувствует? О чем думает, глядя на меня так, словно я – ее спасение? Помнит, как мы любили? С полным погружением, с уверенностью в том, что мы – навсегда.

Не ожидал, что любовь Каталины окажется не длиннее фитиля, торчащего из свечки. Он вспыхнул и погас, в то время как я жил бомбой замедленного действия, таймер которой вышел из строя.

— Где ты меня видела? — допытываюсь я, по привычке потирая большими пальцами кожу ее прохладных щек.

Нам нужно выбираться из этого проклятого тоннеля, а мы словно специально тянем время. Ни один из нас не торопится наружу.

— Рядом. — Кэти сглатывает, положив ладони мне на пояс, и я тут же теряю нить нашего странного разговора.

Жест не несет в себе ничего соблазняющего. Она выглядит все такой же окаменевшей, но желание убедить самого себя, что между нами действительно все кончено, нарастает, нарастает… Превращается в жажду, голод и звериную потребность разом.

Проверить, конец ли это, – несложно. Достаточно преодолеть оставшиеся миллиметры между нашими губами и дать языкам и рукам то, чего они требуют. Но стоит ли угождать своему телу в ущерб последствиям? Роль того, кого хотят только при нахождении поблизости, – не моя. Я получаю или все, или ничего. Независимо от расстояний. Независимо от срока давности.

Вопрос в том, что испытывает она. Каталину по-прежнему тянет ко мне, об этом говорят неподвластные ей реакции: мелкая дрожь, отрывистое дыхание, беспокойный взгляд. Я и сам так дышу. И совсем не из-за того, что мчался по лабиринту со скоростью нападающего, обыгравшего защитника перед его воротами.

У меня все еще нет однозначного ответа на вопрос, что тяжелее: любить ее мертвую или любить живую, но отдавшую себя другому. В обоих случаях ощущения схожие: хочется уничтожать. В первом случае – себя и других виновников, а во втором – ее. Вот такое дерьмовое противоречие.

Кэти ненадолго опускает взгляд к моим губам, наверняка раздумывая о том же самом, а потом встряхивает головой и резко отстраняется.

— Картер выбрался?

Имя Диаса мгновенно разрушает это непрошеное затмение, и я убираю ладони от лица Каталины. В гонке эмоций в лидеры опять вырывается ожесточение. Мистический эффект, замедливший последние минуты, испаряется. Даже в голос Каталины вернулась прежняя бодрость и дерзость.

— Он поймал одного из ваших друзей. Дино отвлек всех салютом, и мы разошлись. Они – за мотоциклами, я – за тобой, — перечисляя сухие факты, наклоняюсь за отброшенным фонарем, и взгляд натыкается сначала на голые ноги Каталины, затем на скомканную юбку на земле и валяющийся рядом мужской ремень.

— Какого черта? — Опустившись на корточки, сжимаю ее лодыжку, ощупывая лохмотья вместо туфель. Влажные и мертвецки холодные. — Где твоя обувь?

— Стало жарко, я разулась. — Кэти отшагивает, не дав мне снять это жалкое подобие гольфов, и, скрестив руки на груди, застывает в выжидательной позе. — В какую сторону нам идти?

— Жарко? И поэтому ты обмотала ноги тряпками? — негодую я от ее вранья и выпрямляюсь с ремнем в руке: — Чье это?

Каталина брезгливо кривит лицо:

— Его хозяин уже пожалел о том, что пошел в этот лабиринт, можешь не беспокоиться.

Свечу на ее тело, осматривая на следы травм. От вида разодранных коленей хрустит челюсть.

— Что он тебе сделал?

Кэти воинственно задирает подбородок, будто мои вопросы ее оскорбляют:

— Не делай вид, что несешь за меня ответственность. Тебе есть за кого отвечать, а я как-нибудь сама разберусь.

— Сама? — психую я. — Зачем тогда сидела здесь, раз такая самостоятельная?

— Тебя ждала! То есть кого-то из вас, — она наспех исправляется, словно сама испугалась своего непроизвольного ответа. — Я потеряла стену, за которую держалась.

Стараясь не думать о ее оговорке, со злостью швыряю ремень в сторону и снимаю кроссовки, оставаясь в носках.

— Что ты делаешь? — возмущается Кэти, прижавшись спиной к стене.

Отправляю ей приделанную улыбку:

— Раздеваюсь. Мне тоже стало жарко.

Присев перед Каталиной, поднимаю ее ногу, сдираю чертовы лоскуты и, растерев окоченевшую стопу ладонями, надеваю свой кроссовок. Несмотря на слабые попытки оказать сопротивление, Кэти хватается за мои плечи и, хвала небесам, помалкивает. Сейчас неподходящий момент для словесного спарринга. Нам и правда стоит поспешить, так как неизвестно, чем закончилась заварушка наверху. Вполне возможно, на виллу стянулась вся полиция и жандармерия страны. Доказать то, что мотоциклы на самом деле мои, можно, а вот объяснить незаконное проникновение и остальное – нет. Я и себе многое объяснить не могу.

Начинаю рывками затягивать шнурки, и по пустым стенам расходится слабое хихиканье:

— У тебя большой размер. Как я буду ходить?

Официально: двусмысленные реплики – моя любимая часть в общении с Каталиной. Смотрю на нее исподлобья с легкой ухмылкой, и ее геройский настрой тает, уступая место растерянности. Похоже, она и сама недоумевает, почему с ее языка сорвались именно эти слова. Они мгновенно окрашивают мысли в грязные цвета, а вены нагревают до критического максимума, качая кровь к низу. Очень вовремя... Мое лицо прямо напротив края короткого платья, которое задралось еще выше, пока я теребил гладкие ноги Каталины. Уже дважды за вечер.

Представляю, как пробираюсь под тонкую ткань, облегающую бедра, и дела в штанах становятся совсем плохи. Нарастающее давление в паху причиняет боль. Раскадровка нашего безумного секса грозовыми молниями рассекает череп. В тени бесовских глаз пляшут черти и, будь я проклят, если Кэти не вспоминает о том же самом.

Мы здесь одни. Абсолютно одни. В темноте. Ничто не мешает сделать то, о чем просит ее взгляд и не осмелится произнести рот.

Но, вопреки первому порыву сказать что-нибудь пошлое, туго затягиваю концы шнурков и, встав в полный рост, ограничиваюсь таким же двусмысленным ответом:

— Приспособишься.

Каталина

Моя ладонь в его ладони ощущается как возвращение домой. Это чувство порхает в грудной клетке раненой птицей и не дает ясно мыслить. Со мной происходят чудовищные перемены: в присутствии Доминика я забываю о том, где нахожусь и при каких обстоятельствах. Он дурно на меня влияет. Пробуждает низменные рефлексы. Держит в безоговорочной власти, хотя перед остальными я всегда позиционирую себя независимой.

Может, причина в том, что моя зависимость сейчас тянет меня за руку к выходу из лабиринта?

Мотоциклы вот-вот будут у нас, в этом нет сомнений, а это значит, что мы с Ником снова разойдемся в разные стороны.

Эта мысль вгрызается в мое существо острыми зубами, терзает его, как полуживую добычу. Сколько времени мы провели бок о бок? Ничтожно мало: меньше суток. Но моему мозгу этого хватило сполна, чтобы взломать сложный пароль сразу от всех ячеек памяти.

На то, чтобы забыть, у меня уходили годы. На то, чтобы вспомнить, потребовались секунды. На то, чтобы разлюбить, мне, кажется, не хватит и вечности.

То, что чувства к Нику никуда не делись, не стало для меня открытием, но он – прошлое. Так же, как и я – для него. Поэтому любые рассуждения на эту тему бессмысленны.

Когда Доминик меня нашел, я была настолько погружена в тяжелые воспоминания, что чуть не пустилась в откровения. Ему не обязательно знать, в каком помешательстве я пребывала три года назад. В том числе – в помешательстве на нем.

Я взрастила себя заново. Собрала по крупицам новую личность, которая теперь меня вполне устраивает. Эта личность не цепенеет при стрессовых атаках, а наносит удар первой, и сегодняшний случай с незнакомцем в лабиринте – тому доказательство. Возможно, прозвучит беспринципно, но эта стычка доставила мне редкостное удовольствие. Одно дело – теория, и совсем другое – практика. Я готова. Уверена, что готова…

Никогда не спрашивала Картера, какой момент довел его до ручки и сподвиг пригласить к нам на виллу Витторио. Полагаю, он устал слышать чужое мужское имя вместо своего и подыгрывать моему воображаемому бреду. Поначалу Карт, вероятно, надеялся, что этот психоз временный и рассосется сам.

Не рассосался.

Картер так и не сказал, в какую сумму обошлось мое лечение, но Витторио оставался на вилле около года, пока не убедился в эффективности терапии. Гипноз был ее важной составляющей, и один из первых гипнотических моментов мне и вспомнился в тоннеле. Пуэрто «вызывал» наши с Эммой беседы, пытаясь через них проработать трагедию, избавить меня от груза вины и самое главное: добиться правдивых ответов, не прикрытых красивой ложью, выдуманной моим больным подсознанием.

В первые месяцы я убеждала себя, что нахожусь в больнице из-за незаживающей раны, родители и Эмма живы, а Мэнни в Барселоне.

После трагедии брат никогда не был в Барселоне, в отличие от меня.

Пока я убегала от реальности, как спринтер, идущий на мировой рекорд, Мануэль все это время жил с нами под одной крышей. Однако обида на меня оказалась прочнее разделявших нас стен дома. Брат был слишком маленьким, чтобы дать мне время на борьбу с апатией и отрешенностью. Он нуждался во мне здесь и сейчас. А «здесь и сейчас» у меня отсутствовали ресурсы на любовь и заботу. Моя душа насквозь пропиталась ненавистью, виной и тоской, а тело словно подпевало ей в унисон, отказываясь выкарабкиваться из физических осложнений, возникших по-настоящему. Но и это оказалось ерундой в сравнении с масштабным сдвигом в моем восприятии окружающей действительности.

В своих видениях я внушала себе, что не помню причины, из-за которой братишка перестал меня навещать. Как выяснилось позднее в процессе лечения, именно она и послужила триггером для моего помешательства и галлюцинаций.

Это случилось спустя пару недель после моей выписки из клиники. Как сейчас помню этот день…

Мануэль с заплаканными глазками возле постели.

В моих бледных руках с исчезнувшими венами – браслеты, которые я бесконечно перебирала, как четки.

Его просьба почитать комиксы или посмотреть фильм.

Мой отказ и тысячная просьба отложить «на потом».

И его пожелание перед уходом: «Лучше бы ты умерла вместо Эммы. Она бы меня не бросила».

Эти слова не просто ранили, а довели до конца начатое прихвостнями Назарио Кастильо.

Я не бросала брата. С той секунды, когда Эмма захлопнула за собой люк, дав нам шанс выжить, лишь Мануэль оставался единственным якорем, удерживавшим меня на плаву. В то же время он не давал забыть о том, что расправа над нашей семьей – истинная правда. Противоестественный факт, с которым предстояло столкнуться и смириться.

Я ошибалась, думая, что в силу возраста Мануэль не мог дать случившемуся взрослую оценку. Мне казалось, ему будет проще стереть все из памяти, чем мне, но на деле… Он осознавал все. Каждую минуту. Каждый миг. Именно его тогда еще маленькие ручки довели меня до двери Картера. Именно Мэнни был тем, кого я увидела, открыв глаза впервые после потери сознания.

Он лишился не только родителей, но и обеих сестер, пусть у одной из них и бился пульс. Мы не виделись несколько месяцев, находясь в одном здании, и эта вина изводит меня по сей день.

Мануэля поддерживал Картер. Нанял ему психолога и нескольких учителей, проводил с ним много времени, развлекал, обеспечивал всем необходимым для его возраста. Стал ему другом и наставником.

Делал то, что обязана была делать я.

Отсроченное посттравматическое стрессовое расстройство и психотическая депрессия – такими привлекательными диагнозами обозначил Витторио мое сумасшествие. Еще он любил называть это состояние психологическим несварением.

Пуэрто сыграл роль своеобразного пищеварительного фермента и помог переварить каждую тяжелую эмоцию, прожить заново, проговорить, посмотреть на события со стороны, как фильм с концовкой «Продолжение следует…». Витторио показал, что у этой истории мог быть более печальный финал.

«— Ты не – супергерой, Кэти. Даже если бы ты выстрелила в того человека, там был еще один. Он мог среагировать быстрее, и тогда были бы мертвы вы все. Ты дала шанс и сестре, и брату. Только ты», — убеждал меня Витторио.

«— Я забрала шанс у Эммы. Она должна была идти в тоннель первой», — не унималась я, отыскивая все новые и новые причины ненависти к себе.

«— Ты оттолкнула сестру, чтобы забраться туда вперед нее?» — Витторио наградил меня приподнятой бровью, а я медленно помотала головой, вспоминая грозный взгляд Эм. Даже в той ситуации она сумела сохранить хладнокровие. Наверняка сестренка чувствовала, что из-за моей заторможенности я не успею закрыть за нами дверь.

Или она совершила то, что делала в сотнях зацикленных снов я: спасала.

Пуэрто пришел на помощь, подарив возможность наладить отношения с братом, и за это я буду благодарна ему до конца своих дней.

Поразительно, но я прекрасно помню все, что рисовало мое спасительное воображение. Как Картер терпел слова, предназначенные другому? Где черпал терпение?

Его «замена» на Доминика произошла не сразу. Негодование оттого, что мне не дают с ним связаться, нарастало с каждым днем. В мышцах еще толком не было сил после операции, но я каким-то чудом выдирала капельницы, швыряла стойки в Картера и приходящих медсестер, кричала, умоляла…

Диас убеждал, что за Ником, возможно, велась слежка, и малейшее сообщение ему стало бы смертельной угрозой для всех нас. Разве могла я так рисковать? Никогда. Я своими глазами видела, на какие зверства способны люди Кастильо.

Но и это понимание ни черта не уменьшало отчаяние. Мне хотелось так много рассказать Доминику. Я не представляла, как с моим исчезновением справлялся он.

Меня оградили от всех источников связи с внешним миром, оправдав это мерами безопасности, хотя я понимала, что таким образом Картер оберегает от искушений. И не только от искушения позвонить и написать Нику, но и добраться до Интернета, чтобы приступить к сбору нужной информации о человеке, разрушившем наши с Мэнни жизни.

Ну а несколько позже мой мозг решил поиграть в игры с разумом, и необходимость в связи на некоторое время отпала совсем.

«Ник» пропал, как только Картер перестал ко мне приходить, а после приехал Витторио. Подозреваю, он тоже немного чокнутый, раз решил бросить все дела ради такой, как я. Естественно, Пуэрто заверял, что в его клинике и без него есть кому помочь, а мой случай интересовал его с научной точки зрения.

Прошло семнадцать месяцев, прежде чем Витторио поверил в мою готовность вернуться к этому миру.

Все эти бесконечные дни и часы меня тянуло в Барселону. В первую очередь, к Доминику. Конечно, в голову лезли сомнения и ревностные мысли о том, как он жил эти полтора года и с кем удовлетворял мужские потребности, но мне хотелось верить, что он почувствует… Не поверит в мою смерть. Будет искать, ждать. Поймет, что у меня были причины на информационную изоляцию.

Как известно, надежды на грядущее воссоединение не сбылись. А к чему, собственно, ожидать волшебства? Я надеялась на это, так как знала, что Доминик жив, а что было известно ему? Сначала я бесследно исчезла, а затем нашлось якобы мое тело. Интересно, это случилось до или после их повторного сближения с Валенсией? В любом случае Ник поступил правильно: продолжил жить.

Я тоже. Правда, вооружившись новыми идеалами.

Сказки про сердца, бьющиеся синхронно, предчувствия, любовь сквозь годы и километры – не больше чем лирика. Настоящие прочные отношения должны быть похожи не на извергающийся вулкан, который может уснуть на столетия, а на неприступную скалу.

— Мы близко, — голос Ника вторгается в мою меланхолию, пробудившую неприятные воспоминания.

Делаю круг плечами, возвращая себе уверенную осанку, и поправляю на ходу низ платья, задравшегося из-за чересчур широких шагов. Прикрытие из фатиновой юбки осталось в лабиринте, и теперь на мне только мини-версия. В сочетании с мужскими огромными кроссовками, должно быть, смотрится фантастически.

Благодаря светильнику обратная дорога прошла в разы быстрее. Мы двигались по тоннелю не к выходу, а ко входу, поэтому пробираемся к улице через тот самый спуск, ведущий к арке. Она находится не на таком видном месте, как Шар для каскадеров. Нам нужно максимально незаметно покинуть виллу, а затем добраться до подземного паркинга, где Картер заранее оплатил парковочные места для фургонов, а Хорхе должен вырубить местные камеры.

— На чем мы поедем? У нас нет телефонов, чтобы вызвать такси, — спрашиваю я, перебирая ногами вслед за Домиником.

Ответом служит усмешка:

— Странно, что ты беспокоишься об этом. Из нас двоих угонщица – ты.

— Я угоняю не все подряд, и для этого нужны кое-какие инструменты. Одним пальцем не заведешь.

— А двумя? — подтрунивает Рэйвен, отчего я моментально вспыхиваю, вспомнив, как и где он может заводить своими пальцами.

Не понимаю, сальные шуточки у него в крови, или это моя испорченность заставляет думать обо всем, что ниже пояса? Мы в холодном коридоре, но тепло его ладони и жар моих мыслей разгоняют кровь по телу так стремительно, что я вся нагреваюсь за считаные секунды. Щеки, грудь, живот – эти зоны затапливает горячей затяжной волной, от которой не спастись, не скрыться. Как бы ни хотелось ответить какой-нибудь колкостью, отмалчиваюсь, стараясь отвлечься созерцанием спины Доминика.

Но это ни капли не отвлекает. Лишь воскрешает в памяти, какая на ощупь его кожа. Окружающая темнота и мелькание наших теней на стенах усиливают накал моих грешных мыслей. Гоню их прочь, напоминая себе о Картере, о Мануэле и о собственном стыде.

Мы выходим в тот большой зал, откуда берут начало все коридоры лабиринта, и, откинув фонарь, Доминик открывает тяжелую дверь. За время нашего отсутствия музыка тише не стала. Досюда доносятся отдельные голоса и смех. Вряд ли гости смеялись бы в присутствии полиции, так?

Мои пальцы хрустят от того, как сильно Ник сжимает ладонь по мере подъема. Он шагает решительно, не имея ни малейшего представления о том, что нас обоих ждет, а я вдруг вспоминаю о средстве, прихваченном на всякий случай.

— Ник, стой. — Встав на месте, немного отодвигаю лиф тугого корсета и пальцами другой руки лезу внутрь за капсулой. Той самой, что давал мне Карт еще в полицейском участке.

Не обнаруживаю ее в ложбинке, поэтому продвигаюсь пальцами сначала левее. Доминик неотрывно следит за моими действиями, опираясь одной ладонью на стену. Смешливые огоньки в его глазах исполняют издевательский танец, а мне свои деть некуда, так как здесь не на что смотреть, кроме стен и Рэйвена, на которого падает слабое свечение с улицы.

— Я ищу кое-что, — комментирую свои нелепые действия, задевая затвердевший в процессе сосок.

Этот случайный контакт под наглым взглядом Ника отзывается новым приятным приливом, и я раздражаюсь по новой. Злюсь на себя неимоверно. Может, мне в ананасовый сок подлили афродизиак?

Черт, как я могла забыть. Ананасы – и есть природный афродизиак. Вычеркиваю его из списка любимых фруктов.

— Тебе помочь с поисками? — подначивает Рэйвен, не облегчая мне задачу.

— Спасибо. Ты и так сегодня помог в избытке.

— У меня безлимит на добрые дела. Особенно с участием пальцев.

— Доминик, — произношу я с мнимой угрозой и, нащупав желеобразную капсулу под основанием правой груди, демонстрирую ее перед выразительной физиономией своего бывшего: — Вот она.

— Что это?

— Эта штука при раскусывании образует во рту пену.

Ник удивленно вскидывает брови:

— Откуда она у тебя?

— Картер дал в участке. Он планировал вытащить меня оттуда с ее помощью, но не успел.

— Помешал я? — скривив губы, Доминик отталкивается от стены, а я закрываю рот за секунду до того, как ответить: «Нет».

— В общем, если я вдруг упаду на землю и начну буйно дергаться, не надо мне помогать. Воспользуйся этим.

— С чего ты взяла, что я кинулся бы тебе помогать? — Ник снова обхватывает мое запястье и, развернувшись, тянет наверх.

Его ворчливый тон пробуждает непроизвольную улыбку на моем лице. Картина того, как Рэйвен перешагивает через меня, бьющуюся в конвульсиях, и уходит прочь, выглядит нереалистичной. Какими бы ни были наши взаимоотношения сейчас, Доминик никогда бы так не поступил.

Он вызволил меня из полицейского участка.

Заключил антивыгодную сделку с моим новым мужчиной.

Отправился с нами черт знает куда за своими же мотоциклами.

Нашел меня в лабиринте.

Обул в свои кроссовки…

Я могла бы перечислить эти аргументы, отвечая на его вопрос, но, подумав о каждом из них, решаю снова промолчать, так как мне внезапно стало страшно.

Страшно оттого, что эти, как выразился Доминик, «добрые дела» говорят не просто о доброте, а о чем-то большем.