Глава 14 Стихийное бедствие

Каталина

Вопреки ожиданиям, наше появление не остается незамеченным. Только мы показываемся на поверхности, на Доминика сразу указывает пальцем та девушка, с которой он трепался на английском. На нас направляют лучи прожекторов, и знакомый мурлыкающий тембр принца заполняет пространство. Он направляется к нам танцующей походкой, подзывая за собой людей. Гости выглядят вполне позитивными, и по ним не скажешь, что здесь недавно произошел угон фургонов.

— Твою мать, я и забыл, что выиграл в квесте, — сообщает Доминик ошеломительную новость.

— Я тебя с этим поздравляю, но что теперь делать?

— Я думаю.

Ник бегло осматривает территорию, превратившуюся в поле битвы. Запах гари витает в воздухе. На местами выжженном газоне и даже возле наших ног валяются разбитые тарелки, обертки и куски еды. Почерк Дино, сто процентов.

Мы стоим, не двигаясь, поскольку проход к террасе, ведущей в дом и на передний двор, сейчас перекрыт надвигающейся на нас шумной компанией.

Замечаю троих охранников рядом с бассейном. Они возвращают перевернутые столы в прежнее положение, а суетящиеся поблизости хостес раздают указания официантам с подносами. Приглашенные, тем временем, разбрелись кто куда. В воде людей не меньше, чем возле Шара, где появился пеногенератор, выдувающий белые хлопья в разные стороны. Но больше всего народа столпилось перед сценой, что предсказуемо для такой вечеринки: на четырех пилонах вертятся танцовщицы в сексуальных черных костюмах (если кружевные полупрозрачные комбинезоны можно назвать костюмами). Мне и отсюда видно, что под ними нет белья.

— Они забрали байки или нет? — беспокоюсь я, поглядывая на гараж. Возле него нет охраны, и это обнадеживает.

— Будем считать, что да.

— И что теперь делать?

— Ты уже спрашивала.

— Ты не ответил.

— Помнишь снимок виллы со спутника?

— Смутно.

— За задним ограждением стояли машины. Значит, там тоже есть ворота. Покинем территорию через них.

— Пешком? Нам не дадут так просто улизнуть, если учесть, что ты победитель. Судя по блаженному лицу принца, он уже готов принять тебя в свою семью.

Доминик поворачивается ко мне и с загадочной улыбкой расцепляет наши руки, забирая мимоходом капсулу. Обхватив мое лицо, он наклоняется вплотную, словно вот-вот поцелует, но не делает этого. К счастью. Разумеется, к счастью, не к сожалению. Кончики наших носов соприкасаются. Я почти чувствую вкус его выдохов, забыв о собственных вдохах. Боюсь шелохнуться, поскольку малейшее шевеление приведет к пожароопасному касанию – настолько близко наши губы. У меня непредвиденно заканчиваются остатки кислорода, когда Ник хрипло произносит:

— Открой рот, Кэти.

— Зач… — Кончик его пальца, протолкнувший между моих разомкнутых губ капсулу, не дает договорить.

Доминик не совершил ничего сверхъестественного, но, как бы я ни хотела обратного, каждое его касание воспринимается слишком острым и эротичным. Скверное желание продлить момент проходит через меня горячим током, оживляющим мурашки даже там, где их никогда не было. Для окружающих это действие, скорее всего, выглядело обычной нежностью влюбленных, а я будто очутилась в очаге опасного стихийного бедствия. Осознаю, что сейчас умру, вот только ничего не предпринимаю, так как уже поздно.

Рэйвен увеличивает расстояние между нашими лицами и, задержав на мне обжигающий взгляд, говорит так, чтобы это слышала только я:

— Один из приятелей принца оставил ключ в мотоцикле. Мы поедем на нем. Как только услышишь звук мотора, заканчивай с припадком и беги в сторону гаража. Я тебя подхвачу.

Не дав мне оклематься после своего фокуса, он, притворно улыбаясь, делает шаг навстречу подоспевшему Французу, а я размышляю о том, в какой момент лучше приступить к душераздирающей сцене.

Нас обступают полукругом. Лица незнакомые, и это веская причина поторопиться. Ник упоминал, что Картер схватил только одного из друзей. Значит, остался второй. Хоть бы он заблудился в лабиринте на пару с той скотиной без ремня!

Капсула пощипывает на языке и мешается во рту. В ответ на речь Жака Третьего по-идиотски лыблюсь и киваю, повторяя за Домиником, который периодически вставляет: «Qui» на французском. Как быстро они раскусят нас и догадаются, что мы – не местные? Возможно, нам предлагают стать участниками русской рулетки или боев без правил, а мы улыбаемся и соглашаемся. Это еще не дошла очередь до совместных ностальгических воспоминаний о Сен-Тропе.

Доминик стягивает наши пальцы сильнее прежнего, и я вижу в этом знак. Мы привлекли к себе внимание толпы, стало быть, пора. Надкусываю капсулу, зацепившись взглядом за Жака. Тот достает смартфон и записывает разговорное видео, вращаясь вокруг себя. Нежелание попасть в объектив его камеры подкидывает новую идею. Подстраховочную.

Мой рот постепенно заполняется щекочущей субстанцией, и я отцепляюсь от ладони Доминика. Выбрав Француза своей жертвой, устремляюсь к нему под недоумевающие взгляды собравшихся и самого принца. При моем приближении парень похабно улыбается и, когда я хватаюсь ткань его рубашки, опускает руку с телефоном. Не знаю, чего он ожидает. Вряд ли приглашения на танец. Окатив мой лоб алкогольным дыханием, Жак приобнимает меня за поясницу, и шоу начинается.

Закатываю глаза и обмякаю, сползая вниз по мужским ногам. Падение на траву смягчается чужими руками под затылком. Доминик зовет меня по имени с правдоподобным волнением. Вокруг раздаются ахи и охи, поднимается суета, а я потихоньку выталкиваю изо рта пресную пену. Криков становится больше. То, что нужно.

Имитирую судороги, надеясь, что со стороны это выглядит так же ужасно, как я представляю, и меня бережно укладывают на бок. Глаза открывать нельзя, поэтому ориентируюсь лишь на слух. Нику следует поспешить, если он не хочет, чтобы мне успели вколоть какой-нибудь сильнодействующий препарат из автомобильной аптечки.

Услышав сквозь музыку и перебивающие друг друга крики хорошо знакомый звук двигателя, притихаю. Кто-то верещит, видимо, посчитав, что я скончалась. Рокот мотоцикла усиливается, и я бодро вскакиваю на ноги, активизируя новый всплеск удивленных возгласов. Смахнув тыльной стороной ладони остатки пены, бросаюсь к гаражу, расталкивая зевак. Бегу без оглядки, умоляя кроссовки Ника не подвести.

Рев мотора прорезает пространство, поглощая собой все остальные звуки. Слышу лишь его. Выбегаю на асфальтированную дорожку, и слева с пронзительным визгом тормозит черный Ducati. Ник подставляет ладонь, и я с легкостью запрыгиваю сзади, ощущая треск швов своего узкого платья. Стоит мне обхватить Доминика за талию, как мы трогаемся с таким ускорением, что я прилипаю к сиденью.

Смотрю назад, на отдаляющиеся лица гостей и побежавших за нами вооруженных охранников, и грудную клетку прошибает гремучая смесь страха и аномального ликования. Нас могут поймать с минуты на минуту, могут пристрелить, а во мне разрастается кураж оттого, что мы добились цели приезда. Безрассудная выходка с приступом, невероятные ощущения, пронзившие в тот момент, когда Ник остановился возле меня, драйв от езды на угнанном байке, – все это выплескивается в такой дикий восторг, что мне за него стыдно. Разве сейчас подходящее время для подобных эмоций?

Выглядываю из-за плеча Доминика и почти не удивляюсь проломленным воротам, через которые наверняка смылись Картер и Дино. В этой части территории темно, и отсутствуют люди. Мы проезжаем через изуродованный проем, попадая на проселочную дорогу, и Ник притормаживает, взвешивая, в каком направлении ехать. Здесь и впрямь припарковано несколько машин, и одна из них – с логотипом пиротехники. Наверное, это выезд для наемного персонала, потому тут никто и не дежурит. Отказываюсь верить, что Карт нанес вред охранникам.

Ник сворачивает вправо и быстро набирает скорость. Почти вплавляюсь в него, прячась за широкой спиной, и оглядываюсь на виллу, утопающую в огнях и цветных лучах. Басы музыки стихают, за нами пока нет погони, но нельзя ее исключать. Мы не знаем, кому принадлежит этот недешевый и, как я вижу, новый, мотоцикл и сколько времени займет дорога до города, чтобы где-нибудь его бросить.

Ветер оглушительно свистит в ушах, развевает мои длинные волосы и ласкает обнаженные руки и бедра. Многострадальное платье задралось так, что оголило трусы. Из-за позы в наклоне струи воздуха свободно скользят по коже задницы. С запозданием вспоминаю, что Доминик, можно сказать, босиком, и в мысли лезут малоприятные картины разных травм. Переключать передачи без обуви очень больно, – знаю, пробовала.

Набережная встречает плотным потоком машин, но мы легко маневрируем между ними, задерживаясь только на светофорах. На одном из них признаюсь Нику в ухо:

— Я прихватила смартфон принца.

Поднимаю правую ладонь с королевским гаджетом повыше. Он так и остался в режиме видеозаписи, а значит, не потребует ввода пароля. Хотя с нашим Эйнштейном и это не помеха.

Изумленный Доминик поворачивает ко мне лицо:

— Я догадался, что Диас – карманник, но ты?

— Я не карманница! Он упал мне в руки во время припадка, — держу я оборону, отчасти приукрашивая правду.

В процессе обморока я намеренно задела пальцы Француза, который был так шокирован, что напрочь забыл о выпавшем телефоне. У меня нет таких навыков, как у Картера. И откуда Нику про них известно?

— Нас могут быстро по нему отследить, выбрось, — приказывает Ник, гипнотизируя сосредоточенным взглядом светофор.

— Не выброшу. Это наше единственное средство связи. А еще тут может быть компромат на нас. Неизвестно, что снимал на камеру Жак. Я не показываюсь на публике.

Зеленый свет ставит точку в нашем разговоре, впрочем, Доминик со мной согласился. Ничто не мешало ему выдернуть смартфон из моей руки и кинуть на асфальт под колеса машин.

До города рукой подать. Неоновые огни пестрят, обещая благополучный исход этого безумного вечера, но мелькающие красно-синие сигналы в зеркале перечеркивают эти обещания. Доминик тоже замечает полицию за нами: грудью ощущаю, как бугрятся мышцы его спины от напряжения.

Двигатель ревет от максимальных оборотов. Я сама на такой скорости не вожу, и она проникает в меня мощным адреналиновым ударом. Безотчетное доверие парню за рулем сглаживает любые опасения, а риск нашей поимки будоражит нервы, делает сердечный ритм запредельным, – опасный микс разумного и дикого. Мы нарушаем правила, но кого они волнуют? Вся моя жизнь – бега и сражения, будь это битва с врагами или с внутренними дефектами, и правила – последнее, чем пользуются участники неравных схваток. Несмотря на звук сирен за спиной, сейчас этот форсаж воспринимаются по-другому, без лишней тревоги. Из-за того, что я не одна? Из-за того, что со мной он?

Доминик неожиданно съезжает с трассы в сторону пляжа, и я догадываюсь, почему. В разгар вечеринок Лазурный берег усеян ресторанами и барами. Вдоль узкой дороги, ведущей к берегу, припарковано много машин. В основном это заоблачно дорогие родстеры, кабриолеты и низкие седаны. Как мы среди них спрячемся?

Ник останавливается посреди полосы и велит мне сойти с мотоцикла, что я и делаю, наспех поправляя задравшееся платье. Господи, мы выглядим как уцелевшие после апокалипсиса: мои кровавые колени и мужские кроссовки на грязных ногах – еще полбеды, но Доминик… С трудом сдерживаю нервный смех при виде его стертых до дыр носков.

Он закатывает байк между машинами, не отрывая взгляда от полицейских, которым осталось совсем немного: до них всего пять тачек. Из громкоговорителя рокочет приказная речь на французском, но кто бы ее понимал.

Любопытные прохожие крутят головами, выискивая преступников. Некоторые направляют на нас телефоны, и Доминик дергает меня за руку, утягивая за собой в сторону моря. Он бежит так быстро, что не поспевают мои тренированные ноги. По пути Ник срывает с пешехода бейсболку, обратив ноль внимания на его возмущения.

Мы огибаем здание первого ресторана с мигающей вывеской и оказываемся на песчаном пляже. В это время суток отдыхающих мало. Большая часть разместилась на креслах-мешках в зоне, освещаемой яркими фонарями-столбиками. Песок существенно затрудняет бег, забиваясь в болтающуюся на мне обувь и делая ее тяжелее с каждым метром.

— Скидывай кроссовки! Живо! — командует Рэйвен, и я трачу всего пару секунд, чтобы снять их, наступая на пятки.

Мчимся дальше, к той части берега, где темно и нет шезлонгов. Зато есть прогуливающиеся парочки и шумные компании, наслаждающиеся летним вечером.

— Не знаю, что ты задумал, но в ночном море я прятаться не буду! — ставлю условие заранее, поскольку мой последний такой заплыв закончился рыбьим шипом в попе, а затем палаткой и тем, что в ней случилось потом.

Ну какого черта Доминик так на меня влияет? Я не могла перед ним устоять с первой встречи, и время ничего не изменило.

Он разворачивается ко мне передом и, бросив взгляд вдаль поверх моей макушки, быстро пятится с лукавой улыбкой:

— Тогда придется раздеться, чтобы нас не узнали. Выбирай.

Я и рта раскрыть не успеваю, а Ник снимает с себя футболку, представая передо мной полуголым, и надевает украденную бейсболку козырьком назад. Из источников света тут только отблески огней от ночных заведений и фонарей набережной, но взгляд прикипает к словам, выбитым черными чернилами под ключицей. Пораженно застываю на месте, словно увидев призрак. Несмотря на полутьму, буквы кажутся особенно яркими, четкими, большими. Они издевательски танцуют перед глазами, сплетаясь в изящные каллиграфические завитки надписи «Memento mori», и ранят своим значением так глубоко, что моя ладонь непроизвольно подлетает к животу в защитном жесте.

Горло сплющивает сухим спазмом от вопросов, трусливо затаившихся внутри. С вызовом поднимаю глаза к лицу Доминика, надеясь получить ответы без слов, но сталкиваюсь со взглядом-рентгеном: цепким, холодным, сфокусированным на обездвиженном объекте своего безжалостного исследования.

Мгновение – и он делает ко мне шаг. Еще одно – его ладони цепляют низ моего платья и дергают вверх. На моем потрясенном всхлипе Рэйвен облачает меня в свою футболку и, подхватив под спину и ягодицы, заваливает на песок, накрывая собой. Своими порывистыми действиями он застает врасплох, не оставляет ни единой возможности взбунтоваться, обвинить, оттолкнуть.

Каждая из этих мыслей взрывается, распадаясь на части без следа, как только я чувствую его губы на своих. Мягкие, теплые, настойчивые… Жадный язык нагло вторгается внутрь и находит мой. Они сцепляются в неудержимом ритме без всякой подстройки друг под друга: сразу берут разгон, будто сохранили мышечную память о том, как надо. Как должно быть. У меня в голове вспыхивают сотни лампочек, но тут же перегорают, погружая в слепую темноту. Это слияние на грани безумия невозможно назвать поцелуем. Это смертельная битва, в которой я гибну и воскресаю. Много-много раз. С каждой лаской его языка. С каждой лаской моего. С каждым скольжением его выдоха по горлу.

Запах моря и вкус нашего общего прошлого проникает через поры и пропитывает насквозь соблазном. Рассыпчатый песок под спиной делается мягче и мягче, расступается под тяжестью двух невменяемых людей. Доминик, удерживающий вес на своих руках, вдавливается в мое тело жестче, грубее. Мои бедра расслабляются, уступают мужскому натиску, и твердость ширинки, вжавшейся в тонкую ткань трусов, заманивает меня в новый круг персонального ада.

Погибаю в буйствующем огне, оставляющем от моего достоинства один пепел. Дьявол в обличье Ника искушает, околдовывает, а я не делаю ровным счетом ничего, чтобы бороться. Этот непростительный грех ощущается настолько пленяющим, настолько вкусным… От затяжного поцелуя искрит так, что влагой покрываются не только наши губы. Тягучая боль в самом низу жаждет исцеления и с каждой секундой превращается в громадный томительный сгусток.

Сколько прошло времени? Пять минут? Полчаса? Час? Пожалуйста, умоляю, пусть это все будет сном. Бесконечным сном. Иллюзорной пыткой, в которой я выступаю в роли палача и приговоренной одновременно.

Доминик подкладывает ладонь под мой затылок и углубляется сильнее. Слегка прихватывает язык зубами, затем продолжает ласкать его, не сбавляя напора. Невыносимо. Потрясающе. Смертельно. Как раньше.

Стягиваю кожу его спины пальцами, желая причинить встречную боль, но по языку пробегает хриплый стон, говорящий не о болезненных ощущениях, а об удовольствии. Защипываю еще сильнее, до вероятных кровоподтеков, и Рэйвен толкается в меня, стягивая волосы у корней. На этот раз стона не сдерживаю я. Жгучее чувство прокатывается от головы до бедер, и мне уже сложно дать ему оценку. Все по кругу: боль, блаженство, боль, блаженство. Меня так распаляет этот контраст, что я взмокаю от окутавшего жара. От интенсивных и покалывающих ощущений внизу живота распирает до такой степени, что я, кажется, впервые могу кончить без прямого воздействия.

Боже, это аморально. Я аморальна. Но продолжаю врать себе, что это все для нашей защиты от полиции. Конечно, для этого…

Песчинки липнут к обнаженной коже ягодиц, жалят, обостряя чувствительность. Взращенная мной чистоплотность вовсе не противится происходящему. Никаких хрустящих свежестью простыней, никакого аромата кондиционера для белья, никакой благоухающей мылом кожи. Вместо всего этого – первобытная дикость, пляж, истоптанный тысячами ног, и два вспотевших, изнывающих тела.

Неутолимая жажда другого, более ожесточенного проникновения вынуждает ерзать, тереться. Пальцы ног зарываются в прохладу песка, когда к моему самому взбудораженному нервному сплетению приближается заветный импульс. Не могу так. Не могу! Что есть силы напрягаю мышцы, подавляя запретный финал, но возросшее давление усугубляет положение.

Доминик чувствует мое нетерпение, почти впечатывая нас в зыбкую поверхность. Его возбуждение беспощадно давит мне между ног, заставляя вспоминать, каким порочным и одуряющим выглядит Ник без одежды.

Все повторяется. Наш первый поцелуй на пляже. Наше притяжение, вытесняющее тех, кого мы обманываем прямо сейчас. Он – Валенсию. Я – Картера.

Тело требует немедленной разрядки, а разум пытается проясниться, напомнить о том, что это безумство предназначено для отвода глаз и не требует такого рьяного исполнения своих ролей, прокричать о взятых мной обязательствах, но после короткой остановки я понимаю, что умру, если все закончится сейчас. Еще немного. Совсем чуть-чуть.

Будто наперекор этим мысленным заклинаниям, Доминик все прекращает. Перегоревшие лампочки постепенно восстанавливаются, и я медленно открываю глаза, сталкиваясь с жестокой правдой, в которой я переступила границы дозволенного. Глаза Доминика, заволоченные неподдельной одержимостью, горят суровым требованием.

— Мне интересно… — роняет он напротив моих распухших губ. Обвиняющая интонация моментально гасит внутренние пожары. Остывшим холодком покрывается каждый открытый участок кожи, но я замираю, ожидая продолжения: — Мне ты изменила так же легко, как сейчас – ему?

Его неожиданный упрек пробуждает неукротимую ярость. Рэйвен винит меня в предательстве? Я ждала его тогда, когда себя уже не ждала! Понимая, что он считает меня мертвой, я могла простить ему любую другую. Любую! Я была готова столкнуться даже с тем, что за столько месяцев у него возникли чувства к новой девушке. Но Доминик предпочел совершить более подлую измену. Измену каждому признанию и откровению, убеждавшему, что к Валенсии у него ничего нет. Это перечеркнуло одной жирной чертой все, что было между нами. Все его «да» обернулись точно таким же «нет». Его чувства были чем угодно, но не любовью. Не тем, что испытывала и испытываю к нему я.

Почему наслаждение поцелуем заблокировало эти знания и усыпило бдительность? Какая же я ненормальная, Господи.

Упираю ладони Доминику в грудь, борясь с острой потребностью соскоблить тату ногтями. Какой же он лицемер!

— Забавно, что об этом спрашивает тот, кто изменил Валенсии, — обороняюсь я. — И как ты однажды говорил? Не придавай значения поцелую. Ты же засунул в мой рот язык, а не что-то другое!

— Жаль, что у тебя избирательная память, — парирует Рэйвен злостно, все так же лежа на мне. — Но могу напомнить и засунуть в твой рот кое-что посущественнее. Твой любовник не будет возражать?

У меня уходит несколько секунд на переваривание услышанного. Остатки соблазнительной ауры испаряются бесследно, как роса на рассвете. Словно и не было совместной поездки на угнанном мотоцикле. Словно это не Доминик геройски тянул сюда за собой, а вымышленный двойник. Словно безумие, в котором пылали мы оба, – и есть тот желанный сон. Хотела же? Пожалуйста. Вот бы все желания исполнялись так же, по щелчку.

— Надо было откусить твой грязный язык, пока была возможность! — взрываюсь я, извиваясь под Домиником, как дикая кошка. — Слезь с меня сейчас же!

— Буду знать, что тебе нравится грязь, — не дав мне шанса ответить на это завуалированное оскорбление, он как ни в чем не бывало встает, тщательно отряхивая ладони, но с таким неприязненным выражением, будто от моих микробов, а не от песка.

Все джентльменские повадки сдуло морским бризом: Рэйвен не подает мне руку. Я бы и не приняла помощь после сказанного, но суть от этого не меняется. Во время проклятого поцелуя его как подменили. Мне не мог померещиться стояк, натянувший ширинку! Хотя чему я удивляюсь. Это же Доминик Рэйвен. Похотливый Американец, не пропускающий ни одной юбки. Бедняжка Валенсия! К своим двадцати пяти он точно стер член до мозолей. Немудрено, что глубокий поцелуй взасос – первое, до чего Рэйвен додумался, чтобы не попасться полиции.

Кстати, полиция… Вскочив на ноги, с беспокойством оглядываю пляж, в отличие от внешне спокойного Доминика. Вместо этого он подбирает оброненный мной телефон принца, без конца вибрирующий от поступающих звонков, и начинает исследовать его содержимое. Я же гордо отворачиваюсь и вижу вокруг все те же парочки и компании, среди которых мы затерялись, мастерски играя во влюбленных на грани публичного секса. Моя временная отключка поглотила не только изображение перед глазами, но и окружающие звуки.

Мужчин в форме не наблюдается. Возможно, их здесь и не было. А если и были, то давно ушли.

— Отсюда до паркинга полчаса ходьбы, — докладывает Доминик хладнокровно и растягивает экран двумя пальцами, наверное, изучая карту.

Замечаю у него на левом боку длинную кровоточащую рану. Тело на автомате подается вперед, но я вовремя одумываюсь. Вряд ли она смертельная, если припомнить ту прыть, с которой Рэйвен бежал сюда, а затем истязал мой рот.

Поспешно одергиваю ткань полуразорванного платья, задранного до талии, снимаю с себя футболку и кидаю Доминику. Он ловит ее не глядя, как если бы следил за мной боковым зрением. Чувствую себя использованной и… испачканной в прямом и переносном смыслах. Чувствую себя дрянью. Но, самое гнусное, не из-за угрызений совести, а из-за их отсутствия. Сколько ни ищу в себе отголоски раскаяния за поцелуй с чужим мужчиной, не нахожу.

«Буду знать, что тебе нравится грязь», — сказал он.

Может быть, истина его разочарует, но нет, не нравится.

Я из нее состою.