Глава 20 Скажи «нет»

Каталина

Вылет в Лондон завтра вечерним рейсом.

Я заявила Картеру, что согласна на переезд, как только мы вернулись домой после вертолетной прогулки. Нам нельзя находиться здесь по миллиону причин, и первая, – ответственность перед братом. Вторая – дикая потребность укрыться там, где меня не достанет эта душевная горячка.

Мне даже на свои браслеты теперь смотреть невыносимо. Они напоминают о том, чему нашлось подтверждение накануне: Доминик носил их. Носил на протяжении всех этих лет.

Но снял после нашего разговора в машине.

Те браслеты для нас – не просто безделушки. Это символы нашей любви и крепкой связи. Зачем их носить мужчине, у которого появилась другая? Это жестоко по отношению к ней.

Это жестоко по отношению ко мне.

Если до этого я убеждала себя в том, что все поступки Доминика были продиктованы чувством долга и уважением к нашим отношениям, то сейчас я дезориентирована. Меня словно опять поместили в подземный лабиринт, только на этот раз в кромешной тьме, с завязанными глазами и со скованными руками. Ни единого шанса выбраться наружу. Туда, где прольется свет на истину.

Если Ник любит до сих пор меня, то что испытывает к Валенсии?

Задавать вопросы напрямую не имею права, ведь в таком случае мне что-то нужно будет делать с ответами, а это невозможно. Моя жизнь на ближайшее будущее определена четким планом, лишившим выбора. Более того, мне никто и не предлагает делать какой-то выбор.

Ругаю себя за подобные мысли. В конце концов, формат отношений Ника и Валенсии – больше не мое дело. У меня есть Картер, который нуждается во мне. Быть ему верной опорой и семьей – меньшее, чем я могу отплатить за все, что он отдал ради нас. И нет, это не жертва. Желание делать партнера счастливым, – это тоже любовь. Убеждена в этом, на чем бы ни строилось наше партнерство.

Вчера я сразу призналась, где была и с кем. Картер в это время подготавливал в гараже наши мотоциклы для новых владельцев и на моем признании кивнул, не отвлекаясь от процесса. Не возмутился, не устроил сцен, не кинул в меня колкость, как это сделал бы Доминик. Просто кивнул. Дело не в отсутствии ревности, а в абсолютном доверии ко мне.

Отвлекаюсь на быстрый топот, застучавший по мраморным ступеням. Мануэль, одетый в любимые парашютные штаны и футболку навыпуск, огибает кухонный остров и кладет на него смартфон.

— Я вчера случайно прихватил телефон Нико.

— Как ты умудрился? — хмурюсь я, поглядывая на гаджет, как на взрывное устройство, готовое рвануть в любую секунду.

— Генрих снимал меня в вертолете и на аэродроме и по пути прислал фотки Нику. Он дал свой телефон, чтобы я выбрал нужные, а я, наверное, забылся и случайно сунул его к себе в рюкзак. — Мэнни выуживает из холодильника банку с газировкой, с хлопком открывает ее и делает несколько жадных глотков.

— И?

— И Доминик звонил сейчас, выяснил, что он у нас, и попросил передать его тебе.

— Зачем? — настораживаюсь я.

— Кэти, из нас двоих взрослая – ты. — Мэнни стреляет в меня насмешливым взглядом. — Он за ним заедет.

— Когда?

— Не сказал. — Мануэль пожимает плечами, а я борюсь с нарастающей злостью на Доминика и с радостью оттого, что братишка перешел на мирный тон общения.

Мы с Картером объявили ему о переезде в Лондон за ужином. Первой реакцией было бешенство, и я его понимаю: новая школа, другой язык, незнакомая среда. Англия не рассматривалась даже для путешествий, а тут ни с того ни с сего – переезд на постоянное место жительства. Хотя с учетом происходящего оно тоже может быть временным.

Мануэль закрылся у себя в спальне, но впустил, как только услышал о фотографиях мамы и Эммы. Хорошо, что Доминик успел переслать их еще при посадке. В моей галерее не оказалось ни одного папиного снимка, и этот факт пробудил во мне отголоски сожаления. Впервые за долгое время я испытала жалость и к его судьбе тоже. Чем он хуже меня? Я тоже оступалась. Разница лишь в том, что у папы не хватило времени на исправление ошибок. Мне в этом плане повезло.

Увиденное на экране сотворило с Мануэлем невероятное. Сначала он с нескрываемой тоской рассматривал лица наших родных, впитывал в себя знакомые черты, наверняка размытые детской памятью, а потом поднял ко мне глаза, подернутые скорбью, и сказал, что не возражает против переезда, если это действительно нужно.

С Мэнни работали психологи, нанятые Картером, но ни один специалист не способен заменить любящего человека, на которого можно положиться и которому можно доверить страхи и переживания. Я мечтаю стать для брата этим человеком. Мануэль может сколько угодно строить из себя взрослого мужчину, но под наращенным слоем мужества по-прежнему живет мальчик, ставший свидетелем зверской расправы. Мы должны научиться говорить о наших близких с теплотой, а не с боязнью обронить неосторожное слово, вскрывающее старые раны.

Занимаю себя загрузкой тарелок в посудомоечную машину, вытираю пыль с открытых поверхностей на первом этаже, затем выгружаю чистую посуду, раскладываю ее как можно медленнее в шкафу, – делаю все, чтобы время до предполагаемого приезда Ника промчалось быстрее. Но он, какого-то черта, не едет, а ему уже несколько раз звонил Брайан.

Доминику не терпится столкнуться нос к носу с Картером? Поэтому ждет вечера? Да пожалуйста! Карт с превеликим удовольствием вынесет ему смартфон лично.

Или Рэйвен считает, я должна безвылазно торчать на вилле в ожидании его визита? Раздражаюсь от такой наглости. Мне тоже есть чем заняться!

Нагло вру. На самом деле сегодня совершенно свободный день, и я ничего не планировала, кроме сбора вещей и поездки в «Точку». Не могу не попрощаться с Эйнштейном, Дино и Бенджи. Они присоединятся в Лондоне позже из-за дел, порученных Картом.

Словно отвечая на мое негодование, смартфон звякает коротким сигналом. Подхожу к столу и читаю всплывающее сообщение от отца Ника поверх экрана блокировки: «Срочно перезвони!»

От нехорошего предчувствия сердце начинает барабанить в сумасшедшем темпе. Доминик упоминал о проблемах у Николь. Может, срочность в этом? Или произошло что-то другое? Плохое?

Я бы перезвонила Брайану, но телефон Ника защищен паролем, а сам он, как назло, больше не звонит. А вдруг… Вдруг с ним случилось несчастье? Кадры с расплющенным McLaren и Домиником, истекающим кровью, детонирует в моей голове болезненными взрывами.

Недолго думая, сгребаю его смартфон и мчусь к Мануэлю. На соблюдение правил приличия времени нет, поэтому влетаю в комнату без стука.

— Мэнни! Доминик, случайно, не говорил, в каком отеле остановился?

От неожиданности брат, сидящий перед компьютером, дергается, и его экранный персонаж погибает от выстрела противника.

— Черт! Кэти, зачем так орать?

— Извини. Ну так что?

Он лениво оборачивается через плечо и, оценив мое заведенное состояние, отвечает:

— Он в «Mounty».

— Спасибо!

Тут же разворачиваюсь, но, до того как закрывается дверь, четко слышу ворчливое: «Так и знал».

Не придав значения выводам Мануэля, торопливо спускаюсь по лестнице, одновременно требуя от голосового помощника найти номер «Mounty». Буквально через пару секунд из динамика меня приветствует мужской голос:

— Добрый день. Благодарим за звонок в SPA-отель «Mounty». Меня зовут Питер. Чем могу вам помочь?

— Здравствуйте, Питер. Дело в том, что в вашем отеле остановился мой… друг Доминик Рэйвен. Мне нужно кое-что ему передать. Вы не подскажете, он в номере? Вы можете позвать его к телефону?

— Извините, но мы не разглашаем информацию о наших постояльцах.

— Это может быть делом жизни и смерти.

— Хотя стойте. Как ваше имя?

Зачем мужчина интересуется? Это какой-то пароль?

Раздумываю пару секунд, прежде чем назваться настоящим именем:

— Каталина Веласкес.

— Благодарю. Господин Рэйвен предоставил список доверенных лиц, и вы в их числе. Но позвать его к телефону сейчас не могу. Он отдыхает в SPA-зоне.

Отдыхает?! Чудесно. Я места себе не нахожу, а он отдыхает!

Спасибо, что хотя бы живой.

— И сколько еще он будет отдыхать? Боюсь, дело срочное.

— Не могу знать. Но вы можете приехать и лично передать ему то, что хотели.

Прощаюсь с администратором отеля и обращаю взгляд в потолок, выругавшись про себя всеми известными нецензурными словами. Что делать? Ехать или не ехать?

Если бы Картер был дома, он решил бы за меня: не ехать. Но его нет дома…

Буравлю ненавистным взглядом молчаливый смартфон Доминика, проклиная его за то, что он толкает меня на поступки, которые я не совершила бы в здравом уме.

Но я, видимо, не в здравом, раз хватаю брелок от своего байка и устремляюсь в гараж.

***

Тот самый Питер провожает меня в SPA отеля. Ни атмосферный интерьер в древесно-каменных оттенках, ни медитативная мелодия на фоне не расслабляют. Я словно на виселицу иду, а не на встречу с Ником. Мне необходимо всего лишь отдать проклятый телефон и вернуться домой, так отчего же пульс рвет артерии?

Пока я гнала сюда, успела воспроизвести десятки вариантов диалогов, и ни один из них не сопровождался приподнятым настроением. Я зла на Доминика. Зла на обстоятельства. Зла на себя.

В этой части здания поразительно тихо. Где все люди? Понимаю, отель камерный, но наличие хотя бы нескольких человек добавило бы спокойствия. Питер указывает на нужную дверь и, предупредив, что всегда к моим услугам, ретируется.

Перед тем, как опустить ручку, зачем-то набираю воздух в легкие, но, войдя в аквазону, недоуменно озираюсь по сторонам. Здесь абсолютно никого нет. Легкое волнение воды указывает на то, что в бассейне недавно плавали, но на этом все. Увидев на одном из шезлонгов белый халат, отправляюсь туда же, посчитав, что Ник отлучился незаметно для персонала. Отлично. Может, будет достаточно, если я положу смартфон и уйду?

Но в шаге от бортика замираю, заметив пятно на самом дне бассейна. Спортивный силуэт Рэйвена в черных плавках сложно не узнать. Он лежит в вытянутой позе лицом вниз, позволяя насладиться видом его спины, несмотря на немалую глубину. Свечение от круговой подводной подсветки бликует на его коже, и взгляд цепляется за темные линии, испещряющие зону лопаток. До меня не сразу доходит, что это следы от моих ногтей, оставленные на пляже.

И до меня не сразу доходит, что Доминик находится под водой слишком долго. Сколько я уже здесь?

— Доминик! — вскрикиваю я, опустившись на четвереньки, и принимаюсь интенсивно взбалтывать воду обеими руками, надеясь, что это привлечет его внимание. — Доминик!

Никакой реакции. Почему он не шевелится, черт подери? Может, он… Нет-нет! Он же не мог? С каждой секундой паника захлестывает меня волнообразными приступами. Грудную клетку раздирает резью. Тело сковывает ледяным страхом, и меня в прямом смысле начинает душить собственный организм.

— Ник… — зову я еле слышно из-за кома в горле и больше не вижу смысла ждать.

Сдаюсь рвущемуся изнутри порыву и ныряю в воду прямо в одежде и кроссовках.

Доминик

О том, что Каталина уже в отеле, меня предупредили любезные сотрудники, получившие щедрые чаевые. В том числе за то, чтобы в бассейне не было никого кроме нас.

Не считаю себя подлым. Возможно, немного расчетливым, но точно не подлым. Я подготовил почву, и только Каталина могла решить, сеять в нее что-либо или нет.

Вчера, перед тем как подкинуть телефон в рюкзак Мануэля, я внес в список контактов свой основной номер под именем «Папа», и это сработало. Неискоренимое благородство, свойственное Каталине, и неравнодушие ко мне и моей жизни в целом не позволило ей сидеть сложа руки. Признаю, сыграно нечестно, но сукин сын Картер тоже играл нечестно, так что у нас ничья.

Предугадать реакцию Китти непросто, поэтому на ее приезде мой план обрывался многоточием. Но я давно понял: говорить откровенно у нее получается только на пределе эмоций. Мне нужно обнажить настоящие чувства Каталины, которые она скрывает под новой непробиваемой оболочкой. Под оболочкой, соответствующей ее новому окружению.

Сегодня я побил личный рекорд по задержке дыхания. Еще секунд двадцать – и наша встреча была бы не такой эффектной, так как мне пришлось бы выплыть. Но Каталина оправдала мои ожидания.

Всплеск, переходящий в характерный гул и вибрацию, служит сигналом ожидания. Не проходит и трех секунд, как мои плечи обхватывают женские руки и дергают наверх. Переворачиваюсь под водой лицом к Кэти и обнимаю ее за талию. Неподдельный ужас в глазах сменяется облегчением, а при виде моей улыбки – яростью. Она пытается отцепить мои руки, интенсивно барахтая ногами. Отталкиваюсь от дна вместе с ней, и мы выныриваем, нарушая прежнюю тишину шумом брызг и свистящими дыханиями.

— Ты ненормальный, Доминик! — кричит Кэти, обрызгивая меня ударом по воде. — Ты специально? Специально, да?

Она дышит через полуоткрытые губы, по которым стекает вода, а я в момент забываю о технике правильных выдохов после погружения. Каталина так взбешена, что не задается вопросом, почему я не удивился ее появлению.

Через силу напускаю на себя искреннюю озадаченность:

— Я разве заставлял тебя прыгать?

Низ ее футболки поднимается на поверхность воды, оголяя живот и нижнюю часть груди, и у меня, черт возьми, встает.

Кэти видит, куда я уставился, и, разгневанно сжав губы, делает рывок в сторону лестницы. Догоняю ее в два гребка и преграждаю путь, подплыв так близко, что могу различить все оттенки злости в черных зрачках.

— Зачем ты прыгнула? — давлю я.

— Я думала, ты утонул, чертов ты эгоист!

— То есть сейчас ты злишься из-за того, что я жив?

— Нет! — рявкает она. — Я злюсь из-за того, что зря приезжала и везла тебе телефон! Кстати, чуть не забыла. — Удерживаясь на плаву, она лезет одной рукой в задний карман шортов и выставляет перед моим носом смартфон, расплывшись в коварной улыбке: — Лови! — Ее пальцы разжимаются, и он с жалким плюханьем уходит под воду.

Если Каталина надеялась, что я брошусь его спасать, то плохо меня знает.

Она снова предпринимает попытку уплыть, и я даю ей небольшую фору, хоть и следую за ней. Небольшая опора не повредит нам обоим, так что пусть доберется до навесной лестницы. Там и глубина позволяет стоять на дне. Как только Китти доплывает до нее, хватаюсь за поручни по обе стороны от ее головы и слегка прижимаю собой. Она изрядно напрягается, но не отталкивает меня, а ведь могла. Вместо этого разворачивается, задевая грудью мои нижние ребра, и задирает подбородок, показывая полную боевую готовность:

— Отпусти.

— Я не держу, — в противовес своим словам жмусь сильнее, упираясь ей в живот каменеющим членом.

Кэти вздрагивает и судорожно цепляется за ступень позади, старательно маскируя озноб, несмотря на теплую воду. Почти горячую от искрящего электричества.

— Зачем ты здесь? Скажи правду, — требую я.

— Я уже сказала, — упорствует она. — Привезла телефон. Там было что-то срочное от твоего отца.

— Могла отправить курьером.

— Извини, не додумалась, — дерзит Китти, а я продолжаю по кирпичу разбирать выстроенную ею стену:

— Ты примчалась сюда, потому что испугалась за меня. Так? А теперь посмотри мне в глаза и скажи, что больше ничего ко мне не чувствуешь.

Ресницы трепещут от волнения. Она ощущает мое возбуждение и раздражается еще сильнее оттого, что заводится и сама. Темные соски топорщатся через мокрую ткань. Во взгляде гнев, растерянность и запретное желание, которое не удается задушить деланой яростью. Каталину ломает от этой невыносимой смеси, но, нервно сглотнув, она опять изворачивается:

— Чувствую. Чувствую дикую ярость.

— На меня? — Поднимаю ладонь к ее лицу, существенно упрощая побег из воды, но Кэти не двигается с места. — Или на себя? — Убираю мокрую прядь, прилипшую к щеке, упиваясь тем, как ощущается кожа под моими пальцами. Влажная, нежная, отзывающаяся мурашками в ответ на касания.

— Ты не имеешь права, — ее голос срывается, а тело отвечает за нее. Кэти не протестует, не отбивается, лишь ждет, уступив неизбежному.

— Я имею право на правду. Ты меня все еще хочешь. Скажи, что нет.

Ее глаза задерживаются на моих губах на долю секунды, но я все замечаю. Все чувствую. Наклоняюсь еще ближе. Наши губы вот-вот соприкоснутся. Каталина облизывается, не в состоянии противостоять тому, чего жаждет все ее существо.

— Скажи «нет», и я отплыву, — шепчу, ощущая, как разгоняется пульс там, где мои пальцы трогают шею. — Прямо сейчас. Скажи!

Она не произносит ни звука. Не говорит ни «да», ни «нет». Вместо слов прикрывает веки, как в молитве перед смертельно опасным прыжком. Не позволю ей прыгать одной. Только вместе. Только вдвоем.

Накидываюсь на ее рот резко, грубо, решительно, и Китти признает поражение, отвечая стоном освобождения, будто только в этот момент по-настоящему понимает, что значит – дышать и жить. Каталина с такой ненасытностью поглощает каждое вторжение моего языка, что у меня вконец отключаются все внутренние предохранители. Сейчас этот поцелуй не получится прикрыть вынужденной необходимостью, как это было на пляже.

Сейчас он – жизненная потребность.

Притягиваю Кэти за талию одной рукой, второй удерживая нас обоих за поручень, и она вонзается пальцами мне в волосы. Вода с плеском бьется о бортик от непримиримой борьбы наших тел. Подхватываю ее бедро ладонью и усиливаю трение возбужденным пахом. Она обвивает ногой мою поясницу и стонет, царапая кожу. Нащупываю край мокрых шортов, пробираясь под него пальцами, но этого недостаточно. Хочу больше. Хочу всю ее.

Отрываюсь от сочных губ, спускаюсь ниже к подбородку, шее, прикусываю ключицу, словно голодный зверь. Китти издает протяжный полустон, звенящий эхом, и прижимает мою голову к себе, не то останавливая, не то, наоборот, требуя большей жесткости. Побеждает второе. Кэти выгибается навстречу, когда я слегка приподнимаю ее и захватываю сосок прямо через футболку. Втягиваю в рот, согревая жарким дыханием, жадно массирую сначала один холмик, затем второй.

Мысль о том, что Каталина полностью в моей власти, окутывает темной жаждой. Желание войти в нее здесь и сейчас, наплевав на доводы рассудка, достигает точки невозврата. Она все сказала своим приездом, своим откликом, своей податливостью.

Возвращаю губы к шее. Совершаю инстинктивный толчок, и Китти встречает его усилением хватки в моих волосах. Пробую кожу на вкус, облизываю, всасываю, наверняка помечая кровавыми следами. Стремление заклеймить собой превращается в помешательство, отключает меня от всего внешнего, заточая в вакуум, где есть только мы с ней. Я так, черт возьми, скучал…

Пальцы сами скользят вниз и рывком расстегивают сначала пуговицу, затем молнию на шортах, нащупывают гладкую кожу под ними. Я уже почти там, где они должны быть, но ладони Кэти, до этого мнущие мои плечи, вдруг застывают, а через мгновение твердо сдавливают мои скулы.

Громкое «Нет» звучит раньше, чем я успеваю пробраться глубже.

Каталина отстраняет меня от себя. Дышит рвано, часто, а я замираю. Возбуждение все еще пульсирует в паху, в висках, в каждом нерве, но мой разум неожиданно проясняется при виде страха в глазах напротив. Самое дерьмовое, он, кажется более сильным, чем в момент моего спасения под водой. В нем нет игры или притворства. Она правда боится.

— Мы должны остановиться, Ник. Мы не можем. — Сквозь пелену желания во взгляд Каталины пробивается холодная решительность.

Она замораживает то тепло, что тлело внутри до победного, и я отодвигаюсь, возвращая руки на поручни.

— Я не буду повторять его ошибку, — продолжает оправдываться Кэти, разжигая во мне кровопролитную войну. — Не вынуждай меня становиться таким, как он.

— Как кто? — выдавливаю через стиснутые челюсти.

— Как отец. У меня есть Картер, а у тебя…

— У нас есть мы! — срываюсь я. — Ради чего ты готова все похерить? Ради мудака, который скрыл от меня то, что ты жива? Ради него? Я приезжал к нему после твоего исчезновения, и он, глядя мне в глаза, сказал, что ничего о тебе не знает! Если Диас – тот, кто тебе нужен, то какого черта это все? — Металлические поручни дребезжат от моего бурного встряхивания.

Каталина хмурит брови, побледнев от моих наездов. Но с меня хватит. Всю душу мне вымотала сука!

Она вжимается в ступени за спиной, и недоумение в ее глазах переходит в лютый гнев:

— Ты не вправе что-то от меня требовать! Как ты можешь целовать меня, когда тебя самого ждет невеста! Ты – предатель, Доминик! Какой же ты…

— Чего? Какая еще невеста? — переспрашиваю я, подумав, что ослышался. Даже оскорбление меня не зацепило так, как этот бред.

— Так быстро забыл о ее существовании? — притворно смеется она. — Я о той, кого ты снова впустил в свою жизнь, стоило мне исчезнуть! Валенсия Нельсон зовут! Вспомнил?

— Ты идиотка? — Хватаю Каталину за запястье с браслетами и несдержанно встряхиваю, заставляя очнуться. — Валенсия работает на меня! Какая, на хрен, невеста?! Она скоро замуж выходит! И представь себе: не за меня! С чего ты это, вообще, взяла?

— Не за тебя? — Лицо Кэти становится обморочно бледным, а опустевший взгляд пристывает к моему в поисках… вранья? — Но я же… Я видела.

— Что ты видела? — повышаю я голос, не справляясь с собственными эмоциями. — У меня не было отношений с тех пор, как ты исчезла. Живую и мертвую – я любил только тебя! И чем ответила ты? Врешь прямо в глаза всем вокруг! Своему Картеру! Мне! Себе!

Глаза Кэти заполняются мутными слезами, и она мотает головой, продолжая отрицать. Только неясно что: свою чушь или мою правду. Ее начинает колотить до стучащих зубов.

— Я приезжала к тебе, Ник, — всхлипывает Каталина. — Приезжала в Барселону два года назад и видела, как Валенсия выходит из твоей квартиры. Она закрывала дверь собственным ключом. Я видела…

Оглушительная тишина накрывает стихийно. Отдельные капли где-то вдалеке – единственный звук, напоминающий о том, где мы находимся. Телом понимаю, что по-прежнему в бассейне, а всей душой будто сгораю заживо. Из моего рта льются звуки, похожие на смех, но это ни черта не смех. Это самый настоящий нервный срыв.

Все эти годы Каталина считала, что я с Валенсией? Поэтому отступила?

Сдавливаю ладонью щеки Кэти, поворачивая ее голову к себе под нужным углом. Знаю, что ненависть, пылающая во мне, временная, но от этого не менее ядовитая. Каталина смотрит, не мигая. С ее лица стерлись все намеки на жизнь, но это меньшее, что сейчас меня волнует. Хочу, чтобы каждый долбаный звук дошел до ее сознания, поэтому склоняюсь и чеканю напротив губ:

— Я дал Валенсии ключи от своей квартиры, потому что не мог там находиться, а ей некуда было идти из-за личных проблем. Я. Ей. Помог!

Кэти открывает рот, насколько позволяет моя ладонь, но не может воспроизвести ни звука. Слезы стекают по щекам, капая на мои пальцы, и я вижу, как до нее доходит. С каким треском ломается нарисованная ей ложная картина.

— Ник… Я не знала… Я не…

— Ты не спросила, — высекаю я, звуча наяву тише, чем в мыслях. Горло будто стянуло чудовищной усталостью. — Ты так легко поверила в мое предательство?

Кэти опять мотает головой, и меня поражает осознание: она плачет ни хрена не от счастья из-за решенного недоразумения. Хотя какое, к чертям, недоразумение? Таким словом можно назвать нелепую случайность. То, что совершила Каталина, – преступление против всего, что было между нами.

— Прости меня, — она рыдает навзрыд, задерживая рвущиеся из нее слова, и я ей помогаю:

— За что? За то, что совершила ошибку?

— За то, что больше не могу ее исправить.

Ее глаза, полные сожаления, не вызывают жалости и сочувствия. Поняв, к чему Каталина ведет, сцепляю зубы до скрежета.

— Я не могу так с ним поступить, — жалит она меня своим ядом. — Картер спас нас с братом. Он… он был со мной все это время. Он не заслужил.

— А я заслужил, значит… — констатирую с усмешкой, освобождая ее лицо.

Она пошатывается, но я больше не держу. Изучаю черты, которые воссоздавал в памяти день ото дня, и понимаю, что устал. Чувство долга и черт-его-знает чего еще, видимо, сильнее ее любви ко мне. Пора признать.

— Знаешь… — произношу я, на удивление, ровно и холодно. Так, словно не я несколько минут назад готов был в ней раствориться. — Лучше бы я тебя не находил.

От этого заключения Каталина дергается, будто от пощечины. Ей больно, но мне уже плевать. Она – больше не моя забота.

Отпускаю поручни и, оттолкнувшись от ступени, ухожу на глубину, не оглядываясь. Вода смыкается надо мной, погружая в тихую бездну, где все исчезает. Закрываю глаза и позволяю себе рухнуть в темноту, где нет ни последних лет, ни Каталины, ни дурацкой надежды, которую она уничтожила собственными руками.