Глава 21 Мертвых на земле не ждут

Каталина

Не помню, как добиралась до виллы.

Не помню, как поднималась в нашу спальню.

Не знаю, успел ли кто-то заметить мой приезд.

Но обнаруживаю себя стоящей посреди ванной комнаты в кромешной темноте. Я не забыла включить свет. Я просто не хочу видеть ни себя, ни что-либо вокруг. Только любимый зеленый взгляд, застывший передо мной в карательной иллюзии.

Грудную клетку переполняют судорожные спазмы, и я даю себе небольшую паузу перед тем, как дать им волю. Мой мир обвалился, засыпав меня удушающими завалами уничтоженного счастья, и все, чего я желаю в данную минуту: прожить это погребение, чтобы получить шанс на выживание.

Вхожу в душевую кабину прямо в одежде и обуви. Зачем их снимать, если они все равно мокрые насквозь? Поднимаю рычаг, и на меня обрушиваются колючие капли. Сначала холодные, потом теплее и теплее. Они текут по векам и губам, смывая его вкус. Прислоняюсь лбом к кафелю и закрываю глаза, позволяя воде падать на меня непрекращающимся потоком.

В тот день тоже шел дождь. Сильный и долгий. Окружающая серость словно наперед горевала вместе со мной, но я не придавала этому значения, ведь наконец сбежала из домашней клетки, мечтая покончить со своим одиночеством.

Или найти ему подтверждение…

ФЛЕШБЕК

Два года назад, Барселона

Отсутствие водительских прав – не помеха, когда есть деньги, украденные у Картера, и тот, кто готов за эти деньги молча довезти, куда попросишь. Наемный водитель мчал до Барселоны всю ночь, и я не спала эти бесконечные часы. Смотрела на огни встречных машин и повторяла про себя: «Он ждет меня. Он не мог иначе». Мысли твердили одно, а под ребрами скреблись сомнения, ведь мертвых на земле не ждут…

Именно поэтому я так решительно покидаю Volkswagen. Каждая дополнительная минута сужает мои перспективы на ту самую земную жизнь. Я слишком долго ждала этого момента. Слишком долго терзала себя вопросами и предположениями.

В восемь утра Барселона только просыпается, но это идеальная возможность застать Доминика дома. Бегу по лужам к знакомому парадному входу, накрыв голову плащом. Если вдобавок к не самому здоровому виду прибавить еще и мокрые волосы, то Ник испугается. Хотя он и так придет в ужас, как только узнает меня. Но потом должен же обрадоваться? Должен. Если бы я сейчас увидела маму и Эмму живыми, упала бы им в ноги от невообразимого счастья.

Ввожу код, и дверь с писком открывается, приглашая войти внутрь. Прошло больше года, но не изменилось ничего. Тот же код, те же стены, тот же лимонный запах моющего средства, еще не высохшего на вымытом полу, тот же лифт, возле которого мы постоянно целовались. Изменилась только я.

На нужном этаже оказываюсь через сорок счетов про себя. Стряхиваю с ладоней невидимое волнение и выхожу в коридор. Я уже близко. Осталось совсем чуть-чуть – и мы встретимся. Встав перед дверью, сначала поднимаю руку к звонку, затем решаю постучать, потом снова позвонить. Но кулак так и зависает в воздухе, не сделав ни того, ни другого. Меня парализует женский голос, глухо прозвучавший с той стороны. Слишком знакомый. Слова сливаются в невнятное бормотание, но я все равно узнаю голос Валенсии.

Не может быть…

Наверное, меня подводит слух? Разум так затопило страхами, что он начал играть со мной?

Рука опускается, когда я отчетливо слышу щелчки дверного замка, и ноги сами несут меня за поворот. Стоит затаиться тут, подождать ухода девушки, а после встретиться с Ником. Нельзя делать поспешных выводов. Даже если это Валенсия, возможно, она зашла к Доминику по какому-то делу.

Утром? Пусть утром. Неважно. Она уйдет, и я обязательно закончу то, за чем явилась сюда.

— Я немного опоздаю сегодня. Целую, — говорит уже четко и громко, и на миг у меня исчезает опора под ногами.

Ее собеседника не слышно, и я слегка высовываюсь из-за угла как раз в тот момент, когда Валенсия поворачивается лицом к двери. Но не для того, чтобы с кем-то попрощаться, а для того, чтобы закрыть ее.

Не просто захлопнуть, а закрыть. Своим. Ключом.

Провернув его в замочной скважине так шустро, словно делала это сотни раз, она убирает телефон от уха и закидывает связку в сумку.

Прячусь в свое укрытие, ударяясь затылком о стену, и мой взгляд задерживается на пятнышке напротив. Бесцветном, с рваными краями. Похожем на глубокую рану…

Из-за отсутствия движения свет от потолочных ламп гаснет, погружая коридор в полутьму. Отдаленные барабанные ритмы дождя будто подгоняют медленные удары моего сердца, но оно их не слышит. У него своя жизнь: бьется, даже когда мне самой этого не хочется.

Короткая мелодия прибытия лифта звучит стартовым сигналом. Или финальным? Отрываюсь от стены и устремляюсь к лестничному маршу, чтобы ни с кем не столкнуться. Соседи Доминика могут меня узнать. А сам он… Сам он не ждал. Поступил еще хуже: предпочел «не ждать» с той, кого прежде называл ошибкой. С той, кто была до меня и после, а мне, видимо, досталась роль временного промежуточного пункта.

Volkswagen с водителем ждет на прежнем месте. На обратном пути не защищаюсь от дождя, так как в этом отпала необходимость. Промокшие волосы прилипают к щекам, плащ тяжелеет, придавливая к земле, но я не замедляю шаг. Сажусь на заднее сиденье, рассматривая бледные пальцы с ногтями, подстриженными под корень. Одна из мер безопасности, рекомендованная Витторио.

— Куда едем дальше? — спрашивает водитель как-то придушенно, словно находится под землей.

И правда: куда? Где я нужна? Где мой дом?

Перебираю в мыслях варианты ответов, но он на самом деле один.

— Домой, — отвечаю мужчине и диктую необходимый мне адрес, потому что сейчас я хочу не в Цюрих.

Сейчас я хочу туда, где почувствую их.

***

Дверь оказывается незапертой и с протяжным скрипом несмазанных петель приглашает войти во двор моего дома. Дома, ставшего пустым и безжизненным. Осторожно ступаю по тротуарной плитке, через швы которой пробиваются некрасивые сорняки. Лет в семь я упала здесь во время догонялок с Эммой. Она и сама была ребенком, но уже в том возрасте в ней жил маленький доктор. Эм принялась плевать на мои стесанные до крови коленки, надеясь их очистить, не заходя в дом. Я ревела, а она прикрывала мой рот ладонью, боясь получить нагоняй от папы. Тогда это виделось трагедией, а сейчас… несбыточной мечтой.

Вытираю вымокшим рукавом лицо, нещадно омываемое дождем, но толку почти нет. Глаза по-прежнему застилает водой.

Грязную полицейскую ленту болтает ветром, и я отрываю ее от стены совсем. К чему здесь это ограждение? Сюда больше некому входить. Меня тоже тут быть не должно, но я не могу уехать, не попрощавшись с родными стенами, впитавшими память. В последний раз мне пришлось сбегать через тайный выход, но сегодня я обязана покинуть свой дом с высоко поднятой головой.

Похлопав по карманам, запоздало вспоминаю об отсутствии ключа, но попасть внутрь все равно получится благодаря предусмотрительности мамы. Падаю на колени и нащупываю с боковой стороны крыльца декоративный фальш-кирпич. Подковыриваю его пальцем несколько раз, прежде чем он поддается и отсоединяется от кладки. Нахожу в углублении заветный предмет и поднимаюсь на ноги, пошатнувшись от внезапного головокружения. Эмма отчитала бы меня за неналаженный сон и рискованные поступки.

Отпираю дверь и решительно вхожу в дом.

Не задерживаюсь на пороге, потому что я никогда так и не делала. Обычно на бегу скидывала обувь, бросая ее как попало, и неслась прямиком на кухню или в оранжерею, чтобы поздороваться с мамой.

Взгляд цепляется за мой ботинок, сиротливо валяющийся на боку, и в живот опускается тяжесть. Отворачиваюсь и шагаю дальше. Паркет поскрипывает под ногами, но эти звуки не пугают, так как нет ничего страшнее смерти любимых. Эти скрипы, наоборот, привносят жизнь в мертвое пространство.

В гостиной идеальный порядок. В тот день мама навела марафет по случаю праздника. Торопливо миную диван, столик, покрытый слоем пыли, а ближе к кухне походка замедляется против воли. Изображение слегка подрагивает, будто рядом с домом начали забивать сваи, но я делаю шаг внутрь, сразу натыкаясь на два белых контура на полу.

Обеденный стол сдвинут к окну, скорее всего, криминалистами, и ничто не мешает присесть рядом с призраком маминого тела. Аккуратно провожу кончиками пальцев по очертаниям головы, поскольку погладить по волосам больше невозможно. Я же так и не призналась ей, что знала о любовнице отца. Вдруг это изменило бы наши судьбы? Может, если бы они с отцом были разведены, Назарио отменил бы свою казнь?

— Мне так жаль, мам… — мой хрип словно уплотняет духоту в помещении. — Прости меня.

Тишина в ответ ожидаема, но я представляю, что она сказала бы. Даже не так: что она сделала бы. Улыбнулась.

Она улыбалась, когда боролась с онкологией. Она улыбалась, когда ее саму нужно было жалеть. Улыбка была ее оружием против смерти.

Воздух становится невыносимо удушливым и спертым, заставляя меня подняться, так как даже эта комната – не самый агонизирующий момент встречи. Я видела убийство родителей своими глазами и уже пережила его и наяву, и во снах, и в галлюцинациях. Но то, что сделали с Эм, так и осталось по ту сторону люка, за которым она закрыла нас с братом.

Тихо прохожу мимо папиного контура, не сумев перебороть между нами барьер, и устремляюсь в оранжерею. Туда, где все закончилось для Эммы и началось – для нас с Мануэлем.

В помещении витает болотистый запах земли и гнили. Из кашпо и ящиков торчат оголенные засохшие стебли растений, усеянные сухими ошметками листьев. Приближаюсь к той редкой орхидее, которую я однажды случайно срезала, помогая маме, и обнаруживаю лишь сгнившие останки, лежащие на кусочках коры.

Наконец оборачиваюсь к комоду, закрывающему тот самый тоннель. Взгляд пристывает к очерченному месту убийства Эммы, и в воспоминании всплывает наше прощание. Оно, скорее всего, длилось не дольше секунды, но я навсегда запомнила каждое непроизнесенное ей слово, отраженное в глазах.

«Я люблю тебя».

«Ты ни в чем не виновата».

«Бегите».

«Я не боюсь».

Осиливаю оставшееся расстояние за семь шагов. Смотрю сначала на пол, затем на комод, рядом с которым чернеет отверстие от пули. В голове воссоздаются последние минуты жизни нашей Эм, и я вдруг начинаю слышать собственное сердце в ушах.

Один удар – ее ранит первая пуля.

Второй удар – она поворачивается и дарит мне последний взгляд.

Третий удар – закрывается люк.

Четвертый удар – в нее летит вторая пуля, но Эмма продолжает загораживать собой комод.

Пятый удар – третья пуля вонзается в стену, так как Эм падает раньше, чем она успевает пронзить ее тело.

Мои глаза мечутся по сторонам в поисках… чего-угодно. Того, что смогло бы убрать невидимую веревку с шеи. Но наталкиваются на фотографию, висящую на стене. Ту, что я ненавидела из-за своей полноты. Именно на ней мы все вместе. Смеющийся Мэнни на плечах у веселого папы. Довольная мама прижимается щекой к папиному плечу. Эмма строит мне рожки, а я угрюмо смотрю в камеру, потому что чувствовала себя несчастливой, даже не подозревая, что тогда это и было счастье.

Срываю фоторамку, чтобы забрать ее с собой, но из-за неуправляемой дрожи в руках она падает на пол. Звук разбитого стекла проходится острием по моим внутренностям. Наклоняюсь за снимком и небрежно стряхиваю с него осколки, не сразу замечая, как мои пальцы окрашиваются в алый. Капли крови падают вниз, замазывая лица родных. Стираю их, а они не стираются. Крови становится больше с каждым движением, пока весь фон не заливается однотонной краской, и на нем не появляется кинематографичный снимок Назарио Кастильо, найденный мной недавно в Интернете.

Изучая надменную улыбку и мерзкие глаза, слышу скрежет собственных зубов. Представляю на их месте высохшие глазницы, и это приносит кровожадное удовлетворение.

Я была неидеальной, но имела все необходимое для жизни. Теперь у меня нет ничего из-за зверя, который по-прежнему живет, дышит и смеет улыбаться. Самое время это исправить.

***

Водитель исполняет свою задачу, а я не отрываю взгляда от ножа в своей руке. Провожу пальцем по лезвию туда-сюда, туда-сюда и вижу в его зеркальном отблеске попеременно то Кастильо, то человека со шрамом, убившего маму похожим оружием. Он не раздумывал ни секунды, прежде чем провести им по ее хрупкой шее. И я тоже… Тоже не буду думать.

Глаза скользят к испачканной фотографии, лежащей у меня на коленях, и я пробую улыбнуться. Мне не удалось защитить их тогда, зато удастся сделать это сейчас.

Меня немного толкает вперед от торможения, и это вынуждает посмотреть в окно.

— Это частная территория. Мне не нужны проблемы, поэтому вам придется немного прогуляться пешком. Вы уверены, что нам сюда? — уточняет мужчина, поглядывая перед собой с опаской.

Глупый вопрос. Этот адрес въелся в мою подкорку еще в тот вечер, когда Доминик показал раздобытое досье на Кастильо.

Ничего не ответив водителю, выбираюсь наружу, не отрывая взгляда от высокого забора по периметру. Он для меня – как мишень в оптическом прицеле. Есть только я и это чертово ограждение, отделяющее от цели.

Переставляю ноги к закрытому входу, видя перед собой лишь процесс того, что скоро произойдет. Рукоятка ножа, которым мама пользовалась чаще всего, врезается в кожу ладони. Асфальт под ногами ощущается мягким и бугристым, но я продолжаю идти, пока слух не разрывает резкий визг покрышек. Моргнув он неожиданности, ненадолго останавливаюсь. Особняк приобретает другую четкость, будто его изображение только что прогрузилось в моем мозгу. Виски простреливает болью, сбивающей с пути, но я пересиливаю ее и делаю еще два шага вперед. Уже не таких уверенных. Меня впервые посещает вопрос о том, что я буду делать, когда подойду к двери. Я…. Я… Следующая мысль обрывается грубой хваткой на моем плече.

— Что ты творишь? — Разъяренное лицо Картера передо мной в первый миг кажется видением, а во второй он вырывает нож из моей руки.

Все происходит так стремительно, что я не успеваю осмыслить происходящее.

— Пусти! — не узнаю собственный крик, отбиваясь от Карта. Его руки, превратившиеся в железо, волокут меня в сторону от особняка.

Если не сейчас, то когда? Когда, черт возьми? Почему мне не дают закончить?

Подошвы скребут по асфальту, грудную клетку сплющивает от тисков Диаса, и мне не хватает сил сопротивляться. Мышцы не слушаются, слабеют, а до ушей долетает рваное:

— Ты шла не на убийство, Каталина! Ты шла на самоубийство!

Последнее слово вынуждает замереть.

— Смотри на меня! Слышишь? Смотри на меня! — Он не ждет, пока я подчинюсь приказу. Трясет мою голову обеими ладонями, и я смотрю в его черно-карие глаза. Фиксируюсь на этих двух точках, держась за них, словно за опоры, но не могу проронить ни слова. Я не знаю, что сказать. Не знаю.

— Я придумаю план. Обещаю, мы уничтожим его. Не сегодня. Когда ты будешь готова. Сейчас ты не готова! — твердит Картер, и я осознаю, что лежу у него на руках прямо на сырой траве.

Лицо Картера кажется слишком прорисованным на фоне неба, с которого ушли все тучи. Дождь кончился… И я вместе с ним.

У меня нет сил спрашивать о том, как Диас меня нашел.

У меня нет сил что-либо объяснять.

Я просто закрываю глаза, как только в меня влетает правда о настоящем мотиве моего приезда. Даже не мотиве, а внутреннем порыве, поскольку для мотива не хватает самого главного: холодного рассудка.

***

В тот день я упала с огромной высоты, разбившись о собственные надежды.

В тот день мне показалось, что убийством Кастильо я смогу хотя бы чуть-чуть загладить свою вину перед семьей.

Но тот день, как ни странно, стал отправной точкой для новой меня. Той, что есть в настоящем.

Той, что стоит под душем и безмолвно прощается с самой большой любовью своей жизни. Наверное, я должна собой гордиться? Ведь мне сейчас не хочется никого убивать. В прошлом жажда мести так слилась с горем утраты, что я будто перестала осознавать, где верх, а где – низ. Меня словно выкинули из самолета без парашюта, оставив кувыркаться в воздухе беспомощным существом.

Я так мечтала о смерти Кастильо, что совсем забыла о собственной жизни. Не это ли пыталась вживить в меня Эмма своей надписью над кроватью: «Memento vivere»? Сестра предполагала, что я могу сломаться второй раз. И я сломалась. Подвела.

Но меня починил Картер в тандеме с Витторио, и третьего раза не будет, что бы ни случилось, как бы ни хотелось.

Щелчок замка говорит о том, что в ванную вошел Диас. Не подкрался, а, как всегда, предупредил заранее о своем приходе, так как испытывает за меня страх, хоть и никогда этого не признает. Карт боится, что со мной произойдет откат. А раз такие опасения есть, он знает о его потенциальной причине.

Картер молча заходит в душ, не включая свет, и крепко обнимает меня со спины. В этом и заключаются наши отношения: я падаю, а он ловит, даже когда сам на краю. Готова поклясться, Диас тоже не снял одежду. Мы слишком похожи, чтобы это было не так.

Но мне все равно нужно получить ответ на вопрос, не дающий покоя после слов Ника в бассейне.

— Это правда, что Доминик искал меня у тебя, и ты не признался в том, что я жива? — мои прерывистые слова теряются в шуме воды, как если бы я заговорила впервые за много лет.

Картер не напрягается. То ли думает, сознаваться или нет, то ли думает, откуда и, главное, когда я могла об этом узнать. Только от одного человека.

— Правда, — отчеканивает Диас.

Прикрываю глаза и почти безжизненно роняю голову, царапая стену перед собой. Не мне винить его во лжи – девушке, лгавшей себе. Нельзя быть судьей тому, с кем я сижу в одной тюрьме. Но мне важно было знать. Эта правда для меня – самое бесценное искупление за все, что случилось.

Картер отпускает руки и нежно проводит костяшками пальцев по моей щеке. Они останавливаются на уровне глаз, и я догадываюсь, почему. Он почувствовал мои слезы. Не знаю, как. По гнусавому голосу? По распухшей коже? Или так же, как понял, куда я сбежала, украв у него деньги.

Этот необыкновенный мужчина всегда понимал меня и делал то, что требовалось для моего существования. Он буквально был моим здравым смыслом, путеводителем и сознанием. А кем является человек без сознания? Никем.

Сейчас я особенно понимаю, какое чувство им руководило, и пришло оно гораздо-гораздо раньше, чем казалось. Не год назад, когда мне захотелось вновь почувствовать себя любимой и желанной и попробовать дать любовь тому, у кого ее никогда не было. И не три с половиной года назад, когда Картер держал мою руку, думая, что я не слышу его.

Диас закрывает воду, и комната погружается в тишину. Его горячее дыхание касается моего виска:

— Раньше я внес бы этот день в список лучших, а теперь я его ненавижу.

Картер отступает и выходит из ванной, оставляя меня наедине с этими словами. Он догадался, о ком мои слезы. Не о нем.

Снимаю с себя сначала футболку, затем кроссовки, шорты и все остальное, пока не обнажаюсь полностью, расставшись с вещами, которые помнят касания Ника.

«Лучше бы я тебя не находил…» – его финальный вывод продолжает щипать кожу частыми мурашками. Я для него не умерла после получения доказательств моей смерти, но умерла сегодня.

Он не предавал меня, любил все эти годы, искал и ждал, а мою веру в нас сломили страхи. В то время я так и не научилась принимать любовь, считая, что недостойна быть счастливой и недостойна такого, как Доминик. Видимо, поэтому я бессознательно цеплялась за любые знаки, подтверждающие мои сомнения, и в итоге нашла их в своем воображении.

Я сказала «нет» Нику не потому, что не люблю его или предпочла ему Картера. Никогда. Передо мной даже выбора такого не стояло! Доминик всегда был для меня номером один.

Но тот бездумный поступок с поездкой к Кастильо, те непоправимые решения, которые я приняла, увидев Валенсию, лишь доказали мою ничтожность.

В бассейне я сказала «нет» себе, а не Доминику.

Это не было выбором Картера вместо него. Это было сохранением моей собственной души и выбором преданности человеку, ставшему моим спасением. Я осталась с ним не из-за того, что он заслуживает такую ничтожную, как я, а из-за того, что принимает, такую, как я, и отказался от свободы ради такой, как я.

Всадить Карту нож в спину – значит окончательно потерять себя, даже несмотря на осознание масштабной разницы между чувствами двух мужчин:

Картер любил меня, надеясь на наше будущее, а Доминик любил, зная, что у нас его нет.