Глава 25 Сюрпризы не заканчиваются

Доминик

Папа – бывший спецагент, вынужденный инсценировать смерть ради мамы и ради будущих нас.

Макс – мой родной дядя, а Глория – тетя.

Сказать, что признание отца меня ошеломило, – ничего не сказать. Я всегда считал его супергероем, но чтобы в прямом смысле… И да, у меня, оказывается, не просто много родственников, а целый клан!

Папа с мамой в молодости вырвали свое семейное счастье, пожертвовав всем, что у них было. В том числе настоящими фамилиями, настоящей биографией, настоящим прошлым. И помог ему в этом не кто иной, как Генри Купер.

Теперь все, чему учил отец, обрело новый смысл. Умение отражать удар, драться, не сдаваться, вскрывать чертовы замки, – все это было не просто отцовским участием в воспитании сына, а подготовкой к жизни, о которой я не подозревал.

Не могу сдержать смешок, когда до меня доходит одна очевидная вещь. Прильнувшая ко мне Кэти озадаченно поднимает голову. Цепляю ее подбородок и целую в губы, ненадолго закрывая глаза. Теперь все на своих местах. Она со мной. Какая разница, что мы не спали сутки? Впереди у нас тысячи дней и ночей, а сейчас куда важнее навестить тех, кто дорог Каталине. Хотелось бы, конечно, провести время только вдвоем, но это чуть позже. Сначала необходимо завершить начатое в Барселоне, а потом нас ждет несколько недель отдыха и восстановления. Для всех, кроме папы, я по-прежнему улаживаю дела с угоном в Европе, чтобы не объяснять родным причины перебинтованных ладоней и ссадин на лице.

Отцу такой план на руку: он в Штатах участвует в поисках людей, причастных к ситуации с Николь, а помогает ему в этом кто? Верно. Генри Купер. Старик, наверное, в шоке от наших приключений. Зато есть плюс: с такими, как мы, у него есть все шансы никогда не остаться без работенки. Надеюсь, хотя бы с Никки все пройдет легко и без осложнений.

— Вспомнил что-то веселое? — любопытничает Китти, когда я отпускаю ее губы.

От нее пахнет моим шампунем, а не морской солью, напоминающей о ночных событиях. Из порта нас отвезли в мою квартиру-офис, где мы приняли душ, высушили вещи в сушилке и поели, пялясь друг на друга, как на рождественские подарки, которые пока рано открывать. Мэнни уснул, а я решил отвезти Каталину в пару важных мест. Об одном она знает, а второе – сюрприз.

— Раньше я считал, что значение фамилий «Кроу» и «Рэйвен» – мистическое совпадение, а теперь понял, что отец изменил только буквы, но не суть. Оба слова переводятся с английского как «ворон».

— Оригинальный подход, — соглашается Китти.

— Черт, как я не догадался раньше? Ведь все почти очевидно. Начиная от особых друзей и заканчивая специальными телефонами для всей семьи.

— Очевидно, когда ты знаешь историю. Твои родители сделали все идеально: и не врали, но и не говорили всей правды. Ты уже смирился?

— Я счастлив как никогда, — улыбаюсь во весь рот, уверенный в своих словах. Раскрытая тайна не изменила ничего, но расширила горизонты и ответила на многие вопросы.

Теперь я понимаю, почему родители не посещали матчи, когда я перешел в высший дивизион: журналисты не упустили бы возможность засветить их на больших экранах. Причина такого поведения кроется не в безразличии, а в заботе. Зная, насколько трепетно мама с папой относятся к семье, я вообще удивлен, что они предоставили своим детям абсолютную свободу, а не спрятали нас в джунглях, оградив от рисков. Они всю жизнь живут в напряжении, и сейчас ценность всего, что у меня есть, возросла до невиданных масштабов.

Первоначальный гнев на Стива за докладывание обо всем отцу быстро сменился на благодарность: мою спину все это время прикрывали ровно по той же причине, по какой я остался в Цюрихе ради Кэти. Играть одному в такие опасные игры – все равно что подписать себе смертный приговор.

Кладбище Монжуик, где захоронена семья Каталины, выглядит как некрополь с многоярусными нишами, образующими длинные коридоры в виде улиц. Этот город мертвых, расположенный на склоне с видом на море, является действующим музеем под открытым небом. Но это только для туристов. Для родственников усопших он навсегда останется местом скорби и тяжелых воспоминаний.

Взявшись за руки, мы идем по дороге мимо мемориальных плит, семейных склепов в готическом стиле и кучки котов, греющихся на летнем солнце. Китти бережно прижимает к себе розовые пионы для Эммы, я несу горшок с орхидеей для ее мамы, а для отца Каталина прихватила маленький бумажный самолет, сделанный Мануэлем за завтраком.

Она впервые так близко к ним с того вечера, и я чертовски волнуюсь, готовый в любой момент сгрести ее в охапку и утащить отсюда, но Кэти настроена решительно. На ее лице ни грамма страха или печали, только ожидание встречи. Она поглядывает по сторонам, пытаясь отгадать, где нужные нам ячейки, но это маловероятно: их здесь сотни на нескольких уровнях.

Замедляю шаг на подходе к нужным и сжимаю ладонь Китти в знак поддержки. Ее родители и Эмма лежат в первом ряду, и она сразу находит их имена, как только мы останавливаемся напротив. К фасадам ячеек прикреплены небольшие вазоны для цветов, и в том, что предназначен для Эммы, уже стоит пышный букет слегка подвявших пионов.

— Маркус, — утверждает Каталина с понимающей улыбкой. — Это точно он.

Она размещает свежие цветы в той же вазе и, поправив бутоны, прикасается ладонью к плите, поймавшей солнечные лучи. Кэти закрывает глаза, а я встаю сзади и обнимаю ее за талию. Вряд ли сейчас найдутся подходящие слова, но они и не нужны. Я просто хочу быть рядом.

— Я не сразу приняла то, что они мертвы, а тебя со мной нет, — признается Китти, положив свободную ладонь поверх моей. — Я сходила с ума, Ник. И это… Это было так заманчиво. Соблазн безумия казался слаще реальности.

Прижимаюсь губами к ее затылку, разделяя ту боль, которую она пережила без меня. Это упущение я буду наверстывать всю нашу жизнь.

— Это длилось несколько месяцев, — продолжает она. — Пока Витторио не начал погружать меня в гипнозы, где я говорила то с Эммой, то с тобой, то с мамой. Я общалась со всеми, кроме… Кроме папы. Я словно изгнала его из своей жизни и мертвого, и живого. Полное забвение было моим наказанием, которого, как мне казалось, он заслуживал. — Китти отрывает ладонь от фасада и поворачивается ко мне. Ясные глаза, полные осознанности, проникают в самую душу. — На самом деле настоящее наказание отбывала я, а не он.

Слушаю, затаив дыхание. Кэти доверяет мне не просто воспоминания, она вручает мне всю себя. Длинные волосы треплет легкий ветер, делая ее особенно красивой. Поцеловав в висок, обнимаю Китти крепче. Понимаю ее, как никто. Я ведь также себя уничтожал и наказывал, пусть и другим способом.

— Прости меня, Ник. Прости за то, что мы потеряли столько времени.

— Тебе не нужно просить прощения за то, что не зависело от тебя.

— Но я ошиблась насчет тебя и Нельсон. Я так боялась, что навсегда тебя потеряла, что мне было легче поверить в свой страх, чем в то, что Валенсия живет в твоей квартире на других правах.

Разочарованный вздох сдержать не получается, поскольку я, к сожалению, не всепрощающий святой. Головой понимаю, что Кэти была психически нестабильна в тот момент, но мне все еще сложно смириться с ее недоверием, растоптавшим наши судьбы.

— Пообещай, что в будущем ты не будешь принимать серьезных решений за нас двоих.

— Обещаю. — Кэти обвивает мою поясницу, и я всем корпусом ощущаю, как с нее сходит напряжение. — Я сделаю все, чтобы ты забыл о той боли, которую я тебе причинила.

— Она забылась, как только я увидел тебя живой, — заверяю я. — Думаешь, я бы остался, будь это не так?

Кэти задирает ко мне лицо с печальной улыбкой:

— Ты никогда не сдавался, Доминик Рэйвен.

— Это не в правилах моей игры.

Она будто ждала подтверждения. С облегчением выдохнув, поднимает с земли горшок с орхидеей и вставляет его в специальную подставку на плите с именем матери.

— Мам, ты все знаешь. — Коснувшись кончиками пальцев имени, Китти уверенно переходит к ячейке с гробом отца и достает бумажный самолет из кармана штанов.

— Мэнни сюда обязательно еще придет, папа, — произносит она тихо. — Но я должна сказать, что тоже люблю тебя. Всегда любила… Я так остро реагировала, потому что твое мнение для меня слишком много значило. Это тебе. — Китти втыкает сложенный самолетик в узкую щель ниши и отступает.

Мы беремся за руки, и наши пальцы переплетаются в прочный замок. Минута тишины нужна нам обоим. Ей – для прощания, мне – для мысленного обещания. Ее семья может спать спокойно.

Порыв теплого бокового ветра внезапно срывает самолет, который по спирали поднимается в воздух и улетает в сторону моря. Мы молча провожаем его пораженными взглядами, не пытаясь поймать и вернуть назад. Есть вещи, не поддающиеся разумному объяснению, но конкретно эта его заслуживает. Кэти по-настоящему отпустила прошлое, а это значит, что самое время переходить к приятному сюрпризу.

Каталина

О том, к кому мы направляемся, я догадываюсь, как только машина въезжает в знакомый район на окраине Барселоны. Сердцебиение моментально разгоняется и от радости, и от тревоги. Проезжать по родному городу, ни от кого не скрываясь, – волнительно, а представать живой перед теми, кто давно свыкся с твоей смертью, – волнительно втройне. Доминик поглаживает мою ладонь большим пальцем:

— Я его подготовил, не волнуйся. Он знает.

— Как Октавио отреагировал?

— Промолчал, а потом сбросил вызов. Но, думаю, обрадовался.

— Думаешь? — переспрашиваю я, не зная, как расценивать скептическую улыбку Ника. — Дедуля не мог не обрадоваться.

— Поэтому я так и ответил. А остальное спросим у него.

Такси тормозит возле забора, и мы выходим из машины на безлюдной улице. Июльская жара сегодня ощущается особенно приветливой и вкусной благодаря витающим ароматам цветов. Поверить не могу, что всего несколько часов назад мы висели на волоске от смерти, а в данный момент наслаждаемся такими мелочами. Или как раз поэтому и наслаждаемся?

Доминик обмолвился о том, что неоднократно навещал Октавио, но подтверждение этому вижу своими глазами при входе во дворик. Тот запущенный сад не узнать. Сочный подстриженный газон по обе стороны новой дорожки придает участку ухоженность. Над большим кустом белых гортензий возле лестницы летают пчелки, и еще никогда от этого дома не веяло большей жизнью, чем теперь. Яблоня выше меня ростом затеняет кухонное окно, за которым только что шевельнулась занавеска. Так-так-так… Дедуля заждался, наверное.

Мы взбегаем на крыльцо, и Ник стучит по двери. Я же готовлюсь к встрече века с воодушевленной улыбкой на лице. Взгляд по привычке направлен на уровень головы Октавио, передвигающегося на коляске, вот только дверь резко распахивается, и в поле моего зрения оказывается живот деда, который… Который стоит на ногах.

В полнейшем изумлении поднимаю глаза к его лицу, и сталкиваюсь с неприкрытой скорбью во влажном взгляде напротив.

— Ты… Ты такой высокий… — произносит мой рот совсем не то, но вместо радушного приема и крепких объятий дедушка издает полувздох-полувсхлип и со всего маху захлопывает дверь перед нашим носом.

— В принципе, ожидаемо, — слабо утешает Доминик, потянувшись к дверной ручке, но я его останавливаю и практически шиплю в лицо:

— Он на протезах? Почему ты не сказал? Я выставила себя кретинкой!

— Это и был сюрприз, извини.

— Боже, он теперь не хочет меня видеть? И как? Как Октавио решился на такой шаг? Он даже пределы дома не покидал, а тут такие грандиозные изменения!

Ник заключает мое лицо в ладони и, повернув к себе, чмокает в нос:

— Глупыш. Дед хочет тебя видеть. Он просто не хочет, чтобы ты видела его слезы. А по поводу изменений… Октавио расскажет о них более доступным языком. Своим фирменным.

Что бы это ни значило, голова кругом от новостей, но новостей чертовски потрясающих. Этот сюрприз действительно бесценный. Октавио ходит! Ходит! Он расстроен, удивлен, возможно, злится, а я стою на пороге. Нашла к ворчуну подход тогда, найду и сейчас.

Кивнув самой себе, открываю дверь, которую дедуля и не думал запирать, и шагаю внутрь. Оставляю кроссовки у входа, чтобы не испачкать полы, и сразу нахожу дедушку. Он стоит спиной к нам в кухонной зоне и насыпает что-то в две кружки.

На плите шипит чайник, включенная микроволновка гудит, и это так по-родному, так по-домашнему. Я тосковала по тем временам, когда помогала сеньору Аране в качестве волонтера, но и представить не могла, что он относился ко мне во много раз теплее, чем показывал.

Ник провожает меня почти до плиты, делает поторапливающий жест рукой и по-свойски плюхается на стул возле стола, накрытого той же белой скатертью с маками. Не знаю, куда деть руки от переживаний. Мне хочется просто обнять Октавио, но боюсь, что он меня оттолкнет.

— Дед, чем занят? — интересуется Доминик, а сам смотрит на меня, изогнув брови в немом вопросе: «Чего ты ждешь?»

— Какао вам готовлю, — брякает Октавио, шмыгнув носом, и мои ноги сами двигают вперед.

Встаю рядом, только спиной к столу, чтобы видеть лицо, которое, несмотря на время, стало даже более свежим и подтянутым. Упрямый подбородок украшает стильная короткая борода, переходящая в брутальную стрижку, пусть и с сединой. Прежде ссутуленная спина раскрылась, отчего и плечи стали шире. Такое перевоплощение нелюдимого отшельника в подтянутого мужчину приводит меня в восторг.

— А печенье у тебя есть? — слетает с моих губ раньше, чем я успеваю продумать тему для завязывания разговора.

Морально настраиваюсь на ответ: «Печенье купишь в магазине», но Октавио хромает к соседнему шкафу, достает оттуда закрытую пачку «Oreo» и, вернувшись назад, кладет ее передо мной. По-прежнему не глядя на меня.

— Я пойду проверю апельсины. Вдруг созрели, — оповещает Доминик и, подмигнув мне, выходит за дверь, вынуждая влюбиться в него еще сильнее.

Апельсины в Испании созревают не раньше ноября. Не удивлюсь, если у деда и апельсинового дерева нет.

Микроволновка пищит, и дедуля достает оттуда пиалу с молоком. У него заметно подрагивают ладони, поэтому беру инициативу на себя:

— Давай я?

Он не сопротивляется и передает мне миску, оказавшуюся до того раскаленной, что я, наверное, получу ожоги десятой степени, если не освобожусь от нее сейчас же. Быстро ставлю ее на стол и, с шипением стряхивая с ладоней жар, делаю рывок к крану.

— Не преувеличивай. Не такая она и горячая, — брюзжит Октавио, косясь на то, как я остужаю ладони под холодной водой. — И у меня установлен счетчик воды, если что. Она не бесконечная.

Наконец-то, прежний Октавио вернулся. Жжение в ладонях отходит на задний план, и мои губы растягиваются в несдержанной улыбке. Хлопаю по рычагу, перекрывая воду, и перевожу взгляд на дедушку, вставшего лицом ко мне. Он с недовольством наблюдает, как с моих пальцев на пол капает вода и протягивает полотенце:

— Вытри руки, если не хочешь посмотреть на мой шпагат благодаря этой луже.

Счастливо рассмеявшись, кидаюсь к нему на шею, наплевав на вероятные протесты по поводу намокшей рубашки, ведь руки я так и не вытерла. Октавио сначала напрягается, опешив от такого штурма, но постепенно выдыхает и расслабляется.

— Прости меня. Пожалуйста, прости, — сокрушаюсь я, вжимаясь подбородком в его плечо. — Мне столько всего нужно тебе рассказать. Но ты должен знать, что у меня были причины. Нас с братом могли убить. Мы скрывались от всех очень далеко. У меня не было выбора.

— Ну все-все. Хватит причитать. — Его ладони робко ложатся мне на спину, растирая согревающими движениями.

— Я не ожидала, что ты так привязался ко мне. Не думала, что мое исчезновение скажется и на тебе.

— Ничего я не привязывался! — отпирается он, а сам отворачивается и смахивает слезу, когда я отлипаю от него.

— То есть ты не рад, что я вернулась?

— Рад. Ты моешь полы получше робота-пылесоса, — едва различимо отвечает он, отключая плиту.

Хохочу в голос. Как я, оказывается, скучала по этому вредине.

— Тогда у меня к тебе деловое предложение.

— Какое? — Забыв про какао, Октавио не спеша отходит к обеденному столу и садится. Скорее всего, ему трудно долго стоять, а тут я со своими объятиями.

Топаю за ним, тоже беру себе стул и, подвинув его по соседству, присаживаюсь.

— Мне немного обидно, что Доминика ты увнучил, а меня – нет.

Судя по взлетевшим бровям, дедушка узнал об «увнучивании» только что от меня.

— И ты не хочешь рассказать, как решился встать на ноги?

— Спроси у внука, — хмыкает он и отводит взгляд, сложив ладони на столе. Накрываю их своими.

— Если бы он хотел участвовать в разговоре, остался бы здесь. У нас нет секретов.

Глаза Октавио застывают на мне. Он думает, с чего начать, или как? Хотя, зная о прямолинейности дедушки, сложно представить его сомневающимся.

— Твой Ромео подбил меня на пари.

Теперь моя очередь удивляться:

— Какое еще пари?

— Он откажется от своей бредовой идеи, если я покажу на своем примере, что такое – продолжать жить.

— О чем ты? — смысл его ответа горит у меня в солнечном сплетении, но я надеюсь ошибиться.

— Когда Нико сообщили о твоем теле, он приезжал ко мне в не очень хорошем состоянии. Но это наше, мужское, поэтому опустим неприглядные подробности.

Пульс стучит в горле от услышанного. Если Доминик искал поддержки у Октавио, все было плохо. Очень-очень плохо.

— Он задался целью прикончить Назарио Кастильо голыми руками, и у меня не было причин не верить его словам, пусть и сказанным в пьяном угаре.

В пьяном угаре?

— Ты отговорил его? — шепчу я.

— Как же… — усмехается Октавио. — В тот момент проще было уговорить облако стать тучей. Ты знаешь, я не мастер слова, Каталина, но выжал из себя все, что мог. Он же мне стал… как родной.

Это откровение деда вонзается в самое сердце и навсегда останется там, потому что вряд ли я еще хоть раз услышу от него нечто подобное. Доминик не бросил Октавио после моего исчезновения. Так же, как и Октавио не бросил его.

— Что ты ему сказал?

— Сказал, что он игрок, а не убийца. Сказал, что он слишком умен, чтобы пустить свою жизнь под откос и превратиться, в лучшем случае, в такого, как я, а в худшем – в труп, который положил свою жизнь на алтарь Кастильо.

Господи, нас с Ником разделяли сотни километров, но мы уничтожали себя одинаковыми мыслями, вредившими нам самим больше, чем нашим врагам.

Октавио откашливается и продолжает:

— К тому времени этот хитрец уже полгода как уговаривал меня встать на протезы. Нашел какие-то навороченные, договорился с реабилитологами, а я отказывался, вот он и воспользовался случаем. Кинул в меня мои же слова, мол, раз такой умный, докажи, что после смерти любимых есть шанс на нормальную жизнь. Ну вот, я и доказал при условии, что он начнет думать мозгами, а не кулаками. — Дедуля вытягивает одну ногу, тыча пальцем в нижнюю искусственную часть, скрытую домашними штанами, а мои глаза обжигают слезы.

Октавио винил себя в смерти жены и наказывал одиночеством, не желая такой же участи для Доминика. Выходит, они стали друг для друга важной опорой, и плевать, что на спор. Какая разница, где брать мотивацию, если результат в итоге такой ошеломляющий? Ник проделал грандиозную работу не только над планом уничтожения Кастильо, но и, в первую очередь, над собой. У него все получилось. У нас получилось.

— Чего разнылась? — Октавио достает из кармана носовой платок и по очереди промокает мне глаза.

Смешной такой. У самого глаза на мокром месте, а нытик – я?

— Спасибо тебе, Октавио.

— За что?

— За то, что спас его.

Впервые вижу, как он улыбается. Немного кривовато, но так искренне.

— Давай топай к нему. Хватит мне тут давление повышать.

Прыснув от смеха, послушно встаю и устремляюсь к выходу, чтобы присоединиться к поиску несуществующих апельсинов. Обуваю кроссовки на пороге, и мне в спину прилетает неожиданное:

— Если что, я согласен на твое деловое предложение, внучка.

Счастливая до неприличия, выхожу в сад и обнаруживаю своего красавчика под яблоней. Он стоит, прислонившись спиной к стволу, и что-то проверяет в телефоне, но, заметив мое появление на крыльце, убирает его в карман и манит к себе многообещающей улыбкой.

Избавляюсь от крохотного расстояния между нами со скоростью света. Вроде бы только что закрывала дверь, и вот уже льну к широкому торсу.

— Как все прошло? — Доминик заводит пальцы мне под волосы, слегка массируя затылок.

— Он тоже меня увнучил, — хвастаюсь я.

— Я же говорил, что деда на всех хватит.

— Ты оказался прав. Во всем прав, — встав на цыпочки, обвожу большими пальцами контуры бровей, скул, подбородка, приближаюсь к губам и накрываю их своими.

Это мог бы быть романтичный поцелуй. Все-таки место обязывает: оно стало для нас поистине значимым. Но я вмещаю в него все, что чувствую к этому потрясающему мужчине, потому что больше не могу и не хочу сдерживаться: всю любовь, всю страсть, все упущенные возможности. Эти чувства множатся, разбегаются по организму, заполняя собой каждую клеточку. Именно так ощущается настоящее возвращение домой, к Доминику, к себе…

Он с тихим стоном вжимает меня в себя, стоит нам углубиться друг в друга. Мои ладони ласкают его колючую щетину, обнимают лицо так, словно никогда больше не отпустят. Этот поцелуй не похож ни на один предыдущий. У него вкус истинной свободы и безграничного счастья, не обремененного никакими невзгодами. К сожалению, прошлое нас не пощадило, но в наших силах построить новое настоящее и будущее.

С неохотой отрываюсь от мягких губ Ника и улавливаю темный блеск в его глазах.

— Ну как? Нашел апельсины? — подшучиваю я.

— Нашел кое-что получше. — Доминик жадно исследует мое лицо и поворачивает нас так, что теперь я оказываюсь прижатой к дереву, а он заслоняет меня собой, опуская ладони вниз по спине.

— Теперь домой и спать?

Почти со стопроцентной уверенностью знаю, что услышу дальше, и чутье меня не подводит:

— С последним придется повременить.

— Дааа? — наигранно изумляюсь я. — Меня ждет еще сюрприз?

— Ждет.

— Большой?

— На этот вопрос сама ответишь чуть позже, — Доминик подбадривает меня игривым прищипыванием носа и, напоследок поцеловав, выводит нас из укрытия под палящее солнце. — Скажи Октавио «пока» за нас обоих. Мне нужно позвонить Киллану и устроить ему доброе утро.

С улыбкой от уха до уха возвращаюсь к дому, но успеваю услышать начало разговора двух друзей. Или правильнее сказать, братьев?

— Еще не проснулся? — посмеивается Ник. — Сейчас проснешься после моей новости…