Глава 1

РЕГИНА

Декабрь за окном поликлиники №17 ведёт себя как обычная московская баба после развода: то рыдает мокрым снегом, то впадает в ледяное молчание, то швыряет в стёкла горсти ледяной крупы. Конец смены, пять часов вечера, и за стеклом моего кабинета №312 уже давно темно.

Сижу перед маленьким зеркалом на столе, рядом с керамической подставкой для неврологического молоточка. На столе расставлены боевые припасы: тушь, помада, флакончик «Молекулы», который я купила в дьюти-фри по совету интернет-блогерши с двумя миллионами подписчиков и тремя классами образования.

Накрашенный второй слой красной помады смотрит на меня из зеркала с лёгким упрёком. Помада «Russian Red», классика, выбор Мэрилин Монро и других женщин, которым жизнь время от времени напоминает, кто здесь главный. Корпоратив сегодня обещает быть стандартным: салат «Цезарь» с резиновой курицей, детское шампанское по триста рублей за бутылку и обязательный конкурс «угадай орган по фотографии», которые наш заведующий ввёл три года назад в качестве борьбы с алкоголизмом среди медперсонала.

Птичкина уже наверняка стоит у входа в банкетный зал и инспектирует прибывающих коллег на предмет соответствия дресс-коду «строго, но с намёком». Намёк, по её версии, должен быть направлен в сторону Аркадия Семёновича Золотарёва, кардиолога, кандидата медицинских наук и моей маминой персональной мечты о зяте.

Беру со стола молоточек, кручу его в пальцах. Резиновая головка тёплая от моих ладоней.

Телефон вибрирует на столе так, что стакан с водой даёт лёгкую рябь, как в фильме «Парк юрского периода» при приближении тираннозавра.

На экране высвечивается имя контакта, которое два года назад я переименовала собственноручно с садистским удовольствием.

«НИКОГДА НЕ БРАТЬ ТРУБКУ»

Молоточек выпадает из пальцев и стукается о столешницу с глухим деревянным звуком. Внутри что-то проваливается. Сердце даёт залп преждевременных сокращений, и я ставлю себе диагноз раньше, чем успеваю отдышаться: суправентрикулярная экстрасистолия, спровоцированная острым психоэмоциональным стрессом, прогноз — оставляет желать лучшего.

Телефон вибрирует. Один длинный гудок. Второй.

Смотрю на экран, и в голове проносится глупая мысль: за два года я ни разу не удалила этот номер. Меняла настройки, заносила в чёрный список, но не удалила.

Третий гудок.

Беру трубку из чистого медицинского интереса, как берут пробирку с подозрительным анализом.

— Алло.

— Регин. Это Стрельцов.

Его голос за два года изменился чуть-чуть, на одну ноту ниже, на полтона глуше, но я узнаю его так же безошибочно, как узнала бы запах ладана в храме.

— Да, тот самый, — продолжает, не дождавшись моего ответа. — Слушай, нужна помощь… Нет, не мне. Другу плохо.

Молчу. Внутри у меня одновременно работают четыре процесса: возмущение, любопытство, профессиональный рефлекс и желание сказать в трубку что-нибудь по-настоящему едкое, чтобы он запомнил надолго. Все четыре процесса выдают противоречивые команды, и я зависаю, как старый ноутбук с открытыми тридцатью вкладками.

— Слушай, я знаю, что прошло два года, но мне больше некому звонить. Твоя подруга, Лиза… она же терапевт?

Конечно, Лиза. Мужчинам в критической ситуации нужны терапевты, неврологи им нужны только когда жмёт ботинок или жена.

— Она сегодня на смене?

— На смене, — выдавливаю.

— Где?

— В стационаре. Кабинет триста десять.

— Понял, спасибо.

Короткие гудки. Я смотрю на телефон, и мне хочется кинуть его в стену, разбить вдребезги, чтобы перестать держать в руках этот предмет, через который только что прошёл его голос.

Вместо этого аккуратно кладу телефон на стол экраном вниз.

Хватаю молоточек, сжимаю рукоятку. Подхожу к окну, прислоняюсь лбом к холодному стеклу. За окном медленно плывут редкие хлопья снега, и каждая снежинка кажется мне отдельной нерешённой задачей.

Два года я кропотливо перестраивала собственные синаптические связи, методично выжигала напалмом все нейронные тропы, ведущие к этому человеку, лечилась сарказмом, дорогими сумками, мартини и тремя непродолжительными романами с мужчинами, чьи имена уже благополучно забыла. И вся эта тщательная реабилитация рушится от одного-единственного звонка, от трёх коротких слов: «Регин. Это Стрельцов».

Патологический рефлекс. Бабинский в чистом виде. Вроде и не должно быть, а он есть.

Молоточек я не выпускаю. Хватаю его так, как древние воины хватали меч перед последней битвой при Фермопилах. Выскакиваю в коридор и почти бегу к Лизиному кабинету, цокая каблуками с такой яростью, что встречная санитарка прижимается к стене, как будто мимо неё едет каталка с тяжёлым.

Дверь кабинета №310 распахиваю без стука. Лиза стоит перед зеркалом с тушью в руке. На ней то самое кремовое платье, в которое она два месяца назад влюбилась на распродаже в «Цветном». Платье на ней сидит так, что Виктору Михайловичу сегодня грозит микроинсульт.

— Тепловская, ты видела… — начинаю и осекаюсь. — Ого.

Замираю на пороге. Молоточек норовит выпасть из руки. Профессионально оцениваю обзор её декольте с точки зрения корпоративной этики: на грани, но не за гранью. Этичность будет зависеть от количества выпитого Виктором Михайловичем шампанского.

— Какая… какая у тебя аускультация! — выдаю первое, что приходит в голову. — Куда это мы так нарядились? Решила всё-таки соблазнить Виктора Михайловича на повышение?

— Решила сбежать красиво, — поправляет рукав. — План «появиться и исчезнуть». Что у тебя стряслось? Вид, будто тебе только что показали ЭЭГ пациента после лоботомии.

Плюхаюсь на её кушетку. Кушетка укоризненно скрипит. Лиза держит в руке тушь и смотрит на меня тем своим терапевтическим взглядом, от которого пациенты обычно сразу признаются в злоупотреблении алкоголем и курении.

— Хуже. Мне звонил Стрельцов.

Тушь в её руке зависает в полусантиметре от ресниц.

— Что ему было нужно?

— Вот в этом и дело! — всплёскиваю руками. — Он не мямлил, не извинялся, ничего! Спросил про тебя! Сказал, что у его друга проблемы и ему срочно нужен врач. И что он везёт его сюда! Представляешь, абонент снова в зоне доступа!

Вскакиваю с кушетки. Маленький кабинет Лизы за секунду превращается в арену для моих метаний. Молоточек в моей руке отбивает по воздуху ритм, как у заведённого метронома.

— Он два года молчал! Два! А теперь звонит, как будто мы вчера расстались! У него амнезия? Или просто наглость восьмидесятого уровня?

Лиза открывает рот, чтобы выдать одну из своих фирменных терапевтических банальностей про «давай разберёмся в твоих чувствах», но не успевает.

Дверь кабинета распахивается от такого мощного пинка, что штукатурка с косяка осыпается мелкой белой пылью прямо на её начищенные туфли.

На пороге возникают трое мужчин, которых поликлиника номер семнадцать давно не видела. Двое в банных простынях, как греческие сенаторы на пути к Юпитеру и третий...

Геннадий Стрельцов.

Распахнутое чёрное пальто поверх обычной серой футболки. Тёмные волосы влажные, на висках завитки. Те самые часы на запястье, которые я подарила ему три года назад, отдав за них половину аспирантской стипендии и три ночных дежурства подряд. Они блестят на его руке как чёрная издёвка над женской логикой.

Воздух из меня выходит весь и сразу, как из шарика, в который воткнули иголку.

Между нами повисает та самая пауза, которую в моих ночных кошмарах я отрабатывала тысячу раз. Я представляла, как буду стоять перед ним с идеальным макияжем, с убийственной улыбкой, и говорить что-нибудь вроде «А ты кто? Я тебя и не помню». Сейчас вместо этого я стою с молоточком наперевес и накрашенным криво вторым слоем помады, и в горле у меня сухо, как в Сахаре.

Он тоже молчит. Смотрит на меня. В его взгляде нет привычного лоска переговорщика. Под кожей у него мелко дрожит какая-то жилка, и его лицо без обычной маски обаятельного хозяина жизни выглядит непривычно голым.

Лиза первой стряхивает с себя оцепенение. Её профессиональный рефлекс срабатывает раньше, чем мой. Командует, машет руками, разворачивает простыни и тонометры. Отступаю на шаг назад, потом ещё на шаг, прижимаюсь спиной к стене с плакатом «Грипп не пройдёт».

Лиза кидается к их полуголому третьему другу, который безвольно мотает головой и явно мечтает оказаться где угодно, только не здесь.

— На кушетку его, живо!

Не двигаюсь. Стою у плаката и вспоминаю всю клятву Гиппократа от первого слова до последнего, чтобы не упасть прямо здесь, у плинтуса.

Геннадий бросает на меня короткий, нечитаемый взгляд. Потом сам подхватывает приятеля под мышки и помогает уложить его на кушетку.

Кабинет мгновенно становится тесным от мужских тел, банных простыней и запаха распаренного дуба, а поверх всего этого пробивается тот самый парфюм, который я узнаю даже сквозь больничную хлорку и собственный животный страх. Hugo Boss Bottled, которым два года назад пахла его подушка по утрам и от которого я весь первый месяц после расставания обходила отдел парфюмерии в ЦУМе по такой широкой дуге, будто там стояла радиоактивная зона.

Лиза работает. Слышу обрывки её отрывистых медицинских команд, шуршание манжеты тонометра, её голос, который в стрессовых ситуациях становится низким и почти мужским.

Делаю шаг к двери.

— Регин, — за моей спиной раздаётся тихий голос, без всяких улыбок и попыток подольститься.

Поворачиваю голову.

— Можно с тобой? На минутку в коридор.

Лиза отрывается от пациента и смотрит на меня. В её взгляде читается полная боевая поддержка и одновременная просьба не убивать никого об косяк, пока она занята. Киваю ей, что прослежу за обоими сценариями.

В коридоре пусто. Казённый линолеум цвета болотной тоски тянется в обе стороны, лампы дневного света гудят на одной заунывной ноте, и где-то в дальнем конце уборщица возит шваброй по полу с философским равнодушием.

Отхожу к окну, отворачиваюсь, как будто меня неимоверно интересует процесс таяния снега на подоконнике. Геннадий идёт следом, и его шаги звучат неприлично тихо.

Он становится рядом. Слишком близко. По всем нормам этики между нами должно быть не меньше полуметра, а сейчас тридцать сантиметров, и каждый сантиметр на моей коже отзывается тревожной пульсацией, как при проверке симптома натяжения.

— Аркадьевна, — начинает он, и я слышу в его голосе то старое, родное, которое два года не желало вычищаться даже наждачкой.

— Не «Аркадьевна», — отрезаю, всё ещё глядя в окно. — Регина Аркадьевна. Или Мозгоедова. Выберите вариант, который вас меньше унижает, Геннадий Алексеевич.

Гена коротко выдыхает. Почти смеётся, но обрывает себя на половине звука.

— Слушай. Я понимаю, как это выглядит со стороны.

— Я не уверена, что вы понимаете, как это выглядит со стороны. У вас, кажется, проблемы со зрительной корой. Хотите, выпишу направление к окулисту? Бесплатно, по полису.

Поворачиваюсь к нему. Молоточек у меня в руке всё ещё отбивает по бедру ритм фокстрота, и я ничего не могу с этим поделать.

Геннадий стоит прямо передо мной, и я впервые за два года вижу его не на роликах с какого-то форума «Деловая Россия», а живьём. Под глазами у него тени. На виске белеет тонкая полоска свежего шрама, которого раньше не было. У основания горла под футболкой видна цепочка, которой раньше не было тоже.

Он замечает мой взгляд. Машинально натягивает воротник футболки выше.

— Костя мой друг, — говорит тихо. — Мы с ним дружим с первого класса, и если бы не Костя... В общем, не важно, но сейчас плохо ему самому, а я растерялся и не сообразил, к кому ещё бежать, так что прости, что втянул тебя во всё это.

— Очень трогательно, — выдавливаю. — Передай в новости на «Россию 1».

Стрельцов молчит, и его руки в карманах сжимаются так, как раньше никогда не сжимались, потому что прежде у него был совсем другой арсенал жестов: расслабленные ладони, открытая поза, лёгкая полуулыбка наготове. Сейчас передо мной стоит совершенно другой человек, и его непохожесть на себя прежнего бьёт меня под дых куда сильнее, чем любое его былое обаяние.

— Регин.

— Да.

— Ты как?

Этот вопрос задаёт мужчина, который два года назад вышел из квартиры на Чистых прудах и закрыл за собой дверь.

Молоточек в моей руке отбивает по бедру ритм быстрее.

— Я невролог в государственной поликлинике, у меня сегодня корпоратив, отёчность ног соответствует возрасту, в анамнезе диабет второго типа отсутствует. Что-то ещё интересует?

Гена молча смотрит на меня. И в этом взгляде столько всего, что мне приходится упереться плечом в холодную стену, чтобы не отступить.

Мы оба молчим. Где-то в дальнем конце коридора уборщица всё ещё возит шваброй по линолеуму, и звук этот становится для меня единственной точкой опоры в реальности.

— Регин, послушай…

— Ты номер мой сохранил. Хотя я думала, что ты вычеркнул меня в тот же день, когда хлопнул дверью. Так оперативно, по-деловому, как ты умеешь.

Он переступает с ноги на ногу, и на его правой руке поблёскивают те самые часы, а на безымянном пальце пусто, и я машинально отмечаю это про себя, как невролог отмечает отсутствие тремора у пациента на первичном осмотре.

— Я не вычеркивал, — говорит тихо.

— Это видно.

— Я просто… — он замолкает, ищет слова. И я впервые в жизни вижу, как он, мастер переговоров, спикер на бизнес-форумах, человек, который продаёт что-то непонятное оптом, не может подобрать формулировку.

— Просто что, Геннадий Алексеевич?

— Просто.

И всё. Просто «просто».

В моей грудной клетке происходит что-то странное. Сердце даёт сбой, потом восстанавливает ритм, потом снова сбивается.

Дверь Лизиного кабинета открывается. Она выглядывает, видит нас в коридоре, оценивает дистанцию и температуру воздуха между нами и говорит ровным профессиональным голосом:

— Регина, пациент стабилизирован. Гипертонический криз на фоне теплового удара. Я госпитализирую его на сутки минимум. Можешь не нервничать, до утра он точно жив будет.

Лиза скрывается обратно за дверью, оставив нас с Геннадием в коридоре наедине ровно столько, сколько нужно, чтобы кто-то из нас сделал шаг. Или повернулся и ушёл.

Геннадий поворачивается ко мне. Делает глубокий вдох, как пациент перед спирометрией.

— Мда, Аркадьевна.

Молчу.

— Не так я планировал попасть в твой кабинет, — говорит он, и пытается улыбнуться той улыбкой, которая два года назад работала со мной безотказно. У него почти получается. — Хотя честно… я вообще не планировал, что найду повод.

Молоточек в моей руке отбивает по бедру финальный удар.

В коридоре пахнет хлоркой, чьей-то остывшей курицей из ординаторской и его одеколоном. Лампа дневного света над нами мигает, делает короткое «зззз» и снова стабилизируется.

Иммунитет к этому человеку у меня выработан примерно так же, как у комунальщиков к снегопаду.

То есть никак.