Глава 2

РЕГИНА

Лампа над нами доделывает своё «зззз» и наконец берёт себя в руки. Делаю то же самое. Поворачиваюсь на каблуках с разворотом фигурного катания и иду обратно в кабинет Лизы, оставив Стрельцова стоять у окна с его пальто, его одеколоном и его «просто».

Утро понедельника начинается с того, что я открываю дверь кабинета номер триста двенадцать и нахожу на пороге букет.

Букет лежит на полу, как подкидыш у двери монастыря. Пятьдесят одна белая роза, обёрнутые в крафтовую бумагу с золотым тиснением «Floraison Russie».

Записка лаконичная. «Регине от Г.»

Хочется засмеяться, только вместо смеха из горла вырывается странный звук, нечто среднее между фырканьем и всхлипом, и я мысленно благодарю пустой коридор за отсутствие свидетелей.

Беру букет двумя пальцами за обёртку, как берут особо подозрительный анамнез. Иду по коридору и натыкаюсь на тётю Зину, нашу уборщицу, которая в этот момент вытирает пыль с цветочного горшка у поста медсестры.

— Зинаида Петровна, — улыбаюсь самой широкой из своих профессиональных улыбок. — С наступающим. Это вам.

Зинаида Петровна застывает со своей тряпкой, переводит взгляд на букет в моих руках, открывает рот, тут же его закрывает.

— Регина Аркадьевна, это что?

— Это розы. Сорт «Аваланч», насколько я разбираюсь. Берите смело, мне их подарил один очень нехороший человек.

— Так, может, вернуть надо?

— Нельзя возвращать, плохая примета. Вам с праздником, мне с глаз долой.

Тётя Зина принимает букет с лицом человека, которому в трамвае вручили миллион. Целует меня в щёку. От неё пахнет хозяйственным мылом и валидолом. Думаю, валидол сейчас и мне бы не помешал.

Возвращаюсь в кабинет, опускаюсь за стол и беру в руки молоточек, рассеянно перекатывая его между пальцами, пока пациент, записанный на девять ноль-ноль, уже нетерпеливо стучит в дверь.

К одиннадцати часам в кабинет заваливается курьер с термокружкой, внутри которой плещется латте на овсяном молоке, а сверху красуется криво выложенное корицей сердечко, перекошенное от тряски в дороге.

Молча выливаю содержимое в раковину. Кружку отправляю в шкаф, в коробку «потом разберусь».

К двум часам приходит коробка макарун из «Lenôtre», и я отдаю её девочкам в регистратуре с напутствием «ешьте, я на диете». Девочки визжат от восторга, и эхо их восторга идёт по всей поликлинике до самого вечера.

К четырём приходит сам Стрельцов.

Он стоит посреди моего кабинета с бумажным пакетом из «Азбуки Вкуса», в распахнутом пальто, на котором до сих пор тают декабрьские снежинки, задерживаясь на чёрной шерсти ровно на секунду, прежде чем расплыться тёмными пятнами. Отмечаю эту мелочь автоматически, потому что мне отчаянно нужно смотреть хоть куда-нибудь, лишь бы не на его лицо.

— Регин, я к Косте. Зашёл мимоходом.

— Палата номер шестьсот десять, лестница в конце коридора, второй этаж.

— Я подумал, может, ты пообедала бы.

— Я пообедала.

— В пакете утка с яблоками от Новикова.

— Тогда передавайте утке мои соболезнования. Закройте дверь с той стороны.

Стрельцов не уходит. Стоит в моём кабинете, в трёх метрах от стола, и его одеколон уже добрался до моих обонятельных рецепторов и устроил там диверсию. Дорогой парфюм с верхними нотами мороза и нижними нотами «я только что вышел из своего премиального автомобиля».

Поднимаю глаза. Зря.

Под распахнутым пальто белая рубашка, верхние две пуговицы расстёгнуты, на горле та самая цепочка. Скулы с тонкой тенью небритости. Карие глаза, в которых сейчас нет ничего от мастера переговоров, и это пугает меня сильнее, чем все его прежние улыбки.

В моей грудной клетке снова начинается сбой ритма. Острая недостаточность мозговой деятельности по всем признакам.

— Геннадий Алексеевич, — выдыхаю ровно. — У меня по записи в шестнадцать пятнадцать пациент с подозрением на рассеянный склероз. Будьте любезны.

Опускает пакет на стул возле двери.

— Я оставлю.

— Я выкину.

— Я знаю.

Он уходит, а я сижу за столом ровно три минуты, после чего беру пакет и направляюсь в ординаторскую, где ставлю его на стол перед девочками. Те молча оценивают содержимое и так же молча рассаживаются вокруг, вооружившись пластиковыми вилками. Виктор Михайлович, проходя мимо, заглядывает в кабинет, замечает утку, ловит мой взгляд и благоразумно решает обойтись без вопросов.

Стрельцов курсирует по поликлинике с расписанием пассажирского лайнера. Ровно в девять утра заходит к Косте, в час дня проносит мимо моего кабинета пакеты с обедом, иногда заглядывая с очередным гастрономическим жестом, а иногда проходя молча. К семи вечера возвращается с ужином и уходит только после того, как Костя доест последнюю ложку.

В среду девочки в регистратуре уже знают его в лицо и здороваются. Зинаида Петровна сама подмигивает мне в коридоре с таким видом, будто мы с ней соучастницы тайного заговора. В четверг Птичкина, наша верховная сваха, подлавливает меня в столовой возле компота.

— Регина Аркадьевна, — Птичкина приближается с подносом, на котором стоит запеканка и стакан кефира. — Тут ходят разговоры.

— Ирина Васильевна, я неврологии училась шесть лет, и диагноз ставлю по разговорам с одного раза. Что вам?

— Что у вас за кавалер ходит в шестьсот десятую? Видный мужчина, при часах. Не Аркадий Семёнович, конечно, но тоже ничего.

— У меня нет кавалера, Ирина Васильевна. У нас в поликлинике есть пациент друг бывшего. Чувствуете разницу?

Птичкина моргает. Чувство юмора у неё имеется, но обработка сарказма идёт с задержкой.

— Так это же тот самый…

— Тот самый. Допивайте свой кефир.

Пятница, без двадцати семь вечера, и я иду по пустому коридору шестого этажа, где из-за планового ремонта свет горит через одну лампу, оставляя половину пространства в мутном полумраке. В тишине отчётливо слышен шум со стороны лестницы, где рабочие что-то долбят с упорством дятлов-перфекционистов, а в моей руке покачивается история болезни, которую нужно отнести в архив до конца смены.

Стрельцов стоит в дальнем конце коридора. Он явно ждал. Делает шаг навстречу, заступая мне дорогу.

— Регин.

Останавливаюсь в полутора метрах от него.

— Геннадий Алексеевич, посторонним вход в архивный коридор запрещён.

— Я постою тут минуту.

Делаю шаг вправо, чтобы его обойти, но он зеркально шагает влево, повторяя мою траекторию, и когда я смещаюсь в другую сторону, он снова оказывается передо мной. Мы выписываем в полумраке возле двери архива какой-то идиотский вальс, от которого в любой другой жизни я бы рассмеялась до икоты, а сейчас в горле у меня сухо.

— Хватит, — тихо говорит он. — Регин, остановись.

Останавливаюсь, но вовсе не из-за его слов, а потому что усталость наваливается какой-то тяжестью. Геннадий стоит передо мной так близко, что его сбитое дыхание раздражает меня сильнее всех подарков, которые он притащил за эту неделю, ведь в человеческом дыхании невозможно соврать, а у него оно сейчас как у бегуна, который рванул на финишной прямой и явно не рассчитал силы.

Он поднимает руку, явно собираясь поправить выбившуюся прядь тем самым старым жестом, от которого два года назад я растаяла бы быстрее эскимо на июльском асфальте. Перехватываю его запястье на полпути, сжимая холодными пальцами жёстко и без намёка на нежность.

— Не надо, — говорю, и сама удивляюсь, какой у меня сейчас низкий голос. — Геннадий Алексеевич, уберите руку.

Стрельцов замирает с моей ладонью на своём запястье. Под подушечкой моего указательного пальца стучит его пульс, ровно сто двадцать ударов в минуту, и я ловлю себя на этом раньше, чем успеваю себя одёрнуть. Синусовая тахикардия.

Отпускаю.

— Регин, — почти шёпот. — Что мне сделать, чтобы ты перестала смотреть на меня как на пустое место?

Поднимаю на него глаза. В полумраке его лицо состоит из острых углов и теней, и где-то под этим лицом прячется тот человек, с которым я когда-то пила утренний кофе у окна на Чистых прудах.

Дышу глубоко. Профилактика обморока, дыхательная гимнастика по методу Бутейко.

— Исчезнуть, — говорю ровно. — На два года.

Гена открывает рот.

— Ах, подождите, — добавляю. — Это вы уже пробовали.