Глава 3

РЕГИНА

Понедельник навалил снега столько, что я от метро до поликлиники передвигаюсь перебежками, от козырька к козырьку, пригибаясь, как партизан. К турникету добираюсь с выражением лица полярника, который бросил географию и теперь прикидывает вакансии аниматоров на Бали. Сапоги полны воды. Колготки на коленях капитулировали ещё у автобусной остановки, при первом же столкновении с сугробом, и мой боевой дух болтается где-то около щиколоток.

В гардеробе нафталин мешается с борщом из чьего-то контейнера, который забыли на верхней полке в пятницу и который, кажется, уже начинает обретать собственную жизнь. Стягиваю пальто. Оправляю халат. Мизинцем осторожно подтыкаю под нижним веком, потому что тушь явно готовится последовать за сапогами и колготками в капитуляцию. Мне бы сейчас до кабинета дойти незамеченной, кофе налить, посидеть минут пять в тишине. Ну конечно. На пороге отделения меня уже караулит Птичкина, сияющая, как китайская гирлянда в подъезде на Новый год, и рука моя сама ныряет в карман халата, нащупывая молоточек.

— Регина Аркадьевна, голубушка моя! — Птичкина прямо-таки излучает. — А у нас радость, вы представляете? Аркадий Семёнович вернулся!

— Откуда вернулся, Ирина Васильевна? Из плена?

— Да с конференции же! Питер, кардиостимуляторы нового поколения. Он там с докладом был, статью в «Кардиоваскулярную терапию» взяли. Вы зайдите в столовую к двенадцати, он как раз обедать пойдёт.

— Я обедаю в час.

— А сегодня в двенадцать. Я уже Светочке сказала, она вам капустный салатик отложит, со свеколкой.

Капустный салатик со свеколкой. Вот так вот. Гастрономический ультиматум, который я даже оспорить не успеваю, потому что Птичкина уже уплывает по коридору в облаке «Красной Москвы», а я остаюсь стоять, переминаясь в мокрых сапогах и состоянии лёгкой, но необратимой обречённости.

До двенадцати принимаю четверых. Бабушку с остеохондрозом, которая уверена, что у неё «микроинсульт от погоды». Студента, у которого немеют пальцы после восьми часов за компьютером (неожиданно, правда?). Женщину сорока лет, которая зачитывает мне с телефона свой диагноз из интернета и обижается, когда я с ним не соглашаюсь. И мужчину, который пришёл не ко мне, а к лору, но заблудился в коридоре. Обычный понедельник.

В двенадцать ноль четыре переступаю порог столовой. На подносе у меня обещанный салатик и стакан компота из сухофруктов, в котором плавает что-то, подозрительно напоминающее курагу, но уверенности нет. Зал почти пустой. У окна, в самом углу, за столиком сидит мужчина в халате поверх костюма с галстуком. В одной руке книга, в другой чашка. Кофе он пьёт с выражением, с каким люди пьют эспрессо где-нибудь на пьяцце Навона в Риме, хотя я точно знаю, что это «Жокей» из пакетика, потому что ничего другого наш буфет не закупает с две тысячи девятнадцатого.

Золотарёв за две недели в Питере ничуть не изменился. Те же тонкие очки в золотой оправе. Та же сутулость интеллигента, которая у меня почему-то всегда вызывает желание сказать «выпрямись». Тот же галстук в неброскую полоску. Книга в руках называется «Дитя Европы», обложку узнаю с двадцати метров. Мне эту книжку дарили на день рождения дважды, оба раза разные люди, и оба раза никто не потрудился выяснить, что Милоша я прочла ещё на втором курсе, в промежутке между пропедевтикой и нервными болезнями.

— Регина Аркадьевна! — Золотарёв поднимается из-за стола так изящно, словно нам сейчас несут чай в Букингемском дворце. — Какая встреча.

— Совершенно случайная, Аркадий Семёнович.

— Совершенно. Присаживайтесь.

Сажусь напротив. Капустный салатик на подносе укоризненно желтеет.

— Как Питер?

— Дожди и Бродский, — улыбается он. — Я заходил на Литейный, в музей-квартиру. Знаете, у него есть строчка, которая всю неделю крутилась у меня в голове. «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать».

В дверях столовой раздаётся очень знакомое мне покашливание.

Поднимаю глаза. В проёме маячит Стрельцов с пакетом из «Азбуки Вкуса» в одной руке и пластиковым стаканчиком кофе в другой.

Аркадий Семёнович между тем продолжает, ничего вокруг не замечая:

— Я о вас вспоминал, представьте. Подумал, что мне ужасно хочется услышать ваше мнение о новом сезоне в Михайловском. Дают «Дон Кихота». Я взял два билета.

Стрельцов делает шаг внутрь столовой. Подходит к нашему столику и ставит свой пластиковый стаканчик на скатерть с таким стуком, будто это рюмка водки в фильме про лихие девяностые.

— Регин, привет, я тебе обед принёс.

— Не голодна.

— Тут стерлядь, между прочим.

Вот что меня всегда бесило в Стрельцове. Он мог бы просто поставить пакет и уйти. Мог бы написать в мессенджер. Мог бы вообще не приезжать в поликлинику с пакетом из «Азбуки Вкуса», потому что повод для визита у него нулевой, Костя давно выписался, шестьсот десятая палата пустует. Но нет. Ему обязательно нужно войти, грохнуть кофе об стол и встать надо мной, когда я сижу напротив красивого, умного, читающего Милоша мужчины, как будто он имеет на это хоть какое-то право.

— Геннадий Алексеевич, — разворачиваюсь к нему всем корпусом. — Знакомьтесь. Доктор Золотарёв, кардиолог, кандидат медицинских наук. Аркадий Семёнович, это Геннадий. Друг бывшего пациента.

Аркадий Семёнович встаёт, протягивает ладонь. У него такое рукопожатие, знаете, вежливое и чуть отстранённое, от которого мужчины стрельцовского типа обычно звереют быстрее, чем от прямого хамства.

— Очень приятно. Аркадий.

— Геннадий, — Стрельцов задерживает его ладонь у себя чуть дольше, чем нужно. — А чего читаем?

— Милош. Польский поэт, нобелевский лауреат.

— А. Понятно. А я думал, Бродский.

Аркадий Семёнович моргает.

— Простите?

— Ну, вы про Бродского говорили. Я подумал, это какой-то ваш… местный. Из столовой, может быть.

Опускаю глаза в капустный салатик. Свёкла в нём становится моей единственной опорой во вселенной, потому что стоит мне поднять взгляд хоть на сантиметр, и меня госпитализируют в соседнее отделение с приступом неконтролируемого хохота.

— Иосиф Бродский, — Аркадий Семёнович произносит это так бережно, как мать объясняет ребёнку, откуда берутся дети. — Поэт. Нобелевский лауреат тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

— А, поэт. Ну, не любитель я. Я больше по бизнесу.

— Сразу видно, — мягко улыбается Золотарёв.

Стрельцов улавливает в этой формулировке подтекст, от которого у него на скуле принимается дёргаться маленькая жилка. Два года назад эта же жилка начинала танцевать каждый раз, когда мой папа спрашивал у меня по телефону, когда я собираюсь замуж.

— Регин, ты домой во сколько? — Гена резко переключается на меня, игнорируя Золотарёва, как фоновый шум холодильника. — Подвезу.

— Спасибо, я на метро.

— На улице минус четырнадцать.

— У меня шапка.

— У тебя нет шапки, Регин, ты её принципиально не носишь.

— А у меня есть капюшон.

— На этом пальто у тебя нет капюшона.

— Геннадий Алексеевич, — поднимаю на него самый ласковый взгляд из своего арсенала, тот, которым я обычно сообщаю пациентам о направлении на МРТ. — У вас, кажется, феноменальная память на детали моего гардероба. Может быть, к неврологу запишемся? А то это бывает признаком навязчивого состояния.

Аркадий Семёнович за столом тихонько хихикает в кулак.

Стрельцов делает короткий выдох, как боксёр перед раундом.

— Я внизу буду в шесть.

Разворачивается и уходит, оставив у нас на столике пакет со стерлядью.

— Эмоциональный молодой человек, — деликатно замечает Золотарёв.

— Эмоциональный по случаю, — поясняю. — Бывший.

— А. Понимаю.

Аркадий Семёнович берёт со стола свою книгу и аккуратно закладывает страницу тонкой кожаной закладкой. Откашливается. Достаёт из внутреннего кармана пиджака конверт.

— Регина Аркадьевна, у меня к вам, собственно, ещё одно дело. В субботу в «Метрополе» проходит ежегодный благотворительный бал врачей. Сборы идут в фонд помощи детям с врождёнными пороками сердца. Я вхожу в попечительский совет, мне выделили два пригласительных.

Кладёт конверт передо мной.

— Я был бы счастлив, если бы вы согласились составить мне компанию.

Беру конверт двумя пальцами. Плотная бумага кремового оттенка, тиснение, на ощупь как банкнота крупного номинала. Внутри два билета и программка с золотым обрезом, такая увесистая, что ею в случае чего можно отбиваться от шапочного грабителя в подворотне.

В этот самый момент дверь столовой снова приоткрывается на сантиметр. Стрельцов, оказывается, вовсе не ушёл. Он стоит в коридоре, прислонившись плечом к косяку, и делает вид, что внимательнейшим образом изучает объявление о профсоюзном собрании. Объявление это, между прочим, висит тут с октября, и за всё время его не прочитал никто, включая, по моим наблюдениям, председателя профсоюза.

Щель между дверью и косяком ровно такой ширины, чтобы он слышал каждое слово, произнесённое за нашим столиком.

Поднимаю глаза от конверта на Аркадия Семёновича, потом скашиваю их вправо, на полоску знакомого джемпера в дверном проёме.

Ну что тут скажешь. Клиническая картина ревности, прямо по учебнику. Дыхание учащённое. Поза зафиксирована. Взгляд застыл в одной точке. Будь Стрельцов сейчас у меня на кушетке, он бы получил рецепт на успокоительное и срочное направление к психотерапевту. Может быть, даже к двум.

Возвращаю взгляд Золотарёву. Улыбаюсь. Эту конкретную улыбку я обычно берегу для родственников тяжёлых пациентов и для собственной мамы по большим праздникам. Широкая, спокойная, внушающая доверие.

— Аркадий Семёнович, с огромным удовольствием.

В коридоре что-то глухо шлёпается об пол. Стаканчик с кофе? Стрельцов, видимо, всё это время сжимал его в кулаке, и вот результат.

Аркадий Семёнович удивлённо оборачивается.

— Что-то уронили?

— Уборщица, наверное, — отвечаю, и губы мои расползаются ещё на пару миллиметров. — У нас тут вечно что-нибудь падает. Здание старое, акустика особенная.

За дверью раздаются торопливые шаги, удаляющиеся по коридору.