Глава 4

ГЕННАДИЙ

Стаканчик с кофе шлёпается у плинтуса, и коричневая лужа на линолеуме принимает форму, подозрительно похожую на Австралию. Стою над этой Австралией ровно три секунды, за которые в голове успевает прокрутиться вся неделя: букет за пятьдесят тысяч, к обеду осевший у Зинаиды Петровны; овсяный латте, чей жизненный путь оборвался в раковине; утка от Новикова, разорванная медсёстрами в ординаторской.

Бродский. Главное в списке.

Я только что в столовой перепутал нобелевского лауреата с бариста. Где-то в параллельной вселенной мой школьный учитель литературы беззвучно умер от инфаркта.

Подбираю стаканчик, швыряю в урну и достаю телефон ещё на ходу.

— Дрон. «Берёзка». В восемь.

— Ген, у меня Светка пирог затеяла…

— Дрон, у меня катастрофа.

— А пирог с капустой.

— Дрон.

— Буду.

Саша берёт со второго гудка и говорит «приеду», даже не спросив повод. Саша всегда «приеду», даже если речь идёт о ритуальном спуске на надувном круге с крыши «Москва-Сити». Костя ломается дольше всех, аргументирует тем, что Лиза прописала ему домашний режим, и сдаётся только после того, как я клянусь предоставить минералку с газом, без газа и любого другого агрегатного состояния.

«Берёзка» на Истринском пахнет распаренным дубом, мокрыми вениками и подгоревшей сосиской из соседнего гриль-бара. В комнате отдыха Дрон уже разлёгся на лавке в одной простыне на чреслах, как древнеримский сенатор после плотного обеда. Саша устроил полотенце у себя на голове чалмой и в этой чалме выглядит как ясновидящая Зюлейка из подземного перехода у «Курской».

Костя сидит в кресле в углу, в свитере, под пледом, со стаканом «Боржоми» в руке. Его поза говорит «Лизавета меня сюда не отпускала, и если что, меня здесь нет».

— Господа, — наливаю себе кваса. — У меня кризис.

— Бизнес? — оживляется Дрон.

— Хуже.

— Налоговая?

— Хуже.

— Простата? — поднимает бровь Саша.

— Саша, мне тридцать три.

— А у моего батяни в тридцать четыре уже была. Передаётся по мужской линии. Это, между прочим, статистика.

— Регина, — выдыхаю, и комната моментально затихает, как зрительный зал перед увертюрой. — С кардиологом собирается на бал в субботу.

Дрон присвистывает.

— Кардиолог это серьёзно, Геныч.

— Спасибо, Дрон, прямо бальзам на душу.

— А ты помнишь блондинку с яхты? — Саша примирительно подсовывает мне «Балтику» нулёвку. — Та, у которой имя на «А» и силикон на «Б».

— Я не хочу блондинку с яхты.

— А что ты хочешь?

— Регину.

В комнате повисает пауза, и сквозь неё пробивается только шипение «Боржоми» у Кости в углу. Дрон медленно подтягивает к себе простыню, как будто прикрывается ей не от сквозняка, а от моего внезапного приступа честности.

— О-о-о, — тянет Саша. — Брат, у тебя всё серьёзно.

— Гена, забей, — Дрон отхлёбывает свою нулёвку с видом аналитика на РБК. — Бабы, которые держат обиду два года, держат её всегда. У меня бывшая до сих пор моему брату ставит лайки на старые фотки. Мы расстались в восемнадцатом, Гена. В восемнадцатом!

— Дрон.

— Что?

— Помолчи.

Кручу запотевший стакан в пальцах. На столе валяется банный веник, и Саша периодически тычет в него, как кот в дохлую мышь. Зеркало в углу запотело до полной непрозрачности, и моё отражение в нём расплылось в мутное пятно, которое выглядит ровно так, как я себя сейчас чувствую: неотчётливо.

В голове прокручиваются последние дни. Розы, утка, латте, макаруны, стерлядь — сумма получается внушительная; любая адекватная женщина уже познакомила бы меня с мамой, дочкой и кошкой. А Регина прошла мимо всего этого с лицом невролога, к которому пришли с диагнозом, поставленным при помощи «Яндекса».

Плюс та сцена у архива. В полутёмном коридоре гудела лампа, моя рука замерла у её виска, а её холодные пальцы перехватили моё запястье и держали так крепко, будто проверяли, живой ли я вообще. Под её ладонью пульс у меня подскочил до ста двадцати, и Регина засекла это за секунду, потому что такие вещи она ловит быстрее любого эхографа. Я в тот момент старательно смотрел поверх её головы, потому что из-под распахнутого ворота халата у неё выглядывала тонкая полоска кожи у ключицы, и от одного вида этой полоски в голове у меня отключился весь словарный запас, кроме единственного слова, которое в приличной компании вслух не произносят.

Эта полоска кожи преследовала меня всю ночь. И ещё одна, чуть пониже, которую я когда-то целовал по утрам на Чистых прудах, ровно в тот момент, когда она по будильнику собиралась на смену и материлась на гудящий чайник. Сейчас от одного воспоминания у меня в штанах всё становится примерно на градус жарче положенного.

— Геныч, — окликает из угла Костя. — Подсядь.

Перебираюсь на пуф напротив его кресла. Дрон с Сашей мгновенно делают вид, что увлечены обсуждением, считается ли пиво без алкоголя пивом.

— Ты, Гена, относишься к женщинам как к поломкам.

— В смысле?

— Прорвало кран, вызвал сантехника. Поссорился с женщиной, заплатил флористу. У тебя в голове так устроено.

— Костя, у всех так устроено.

— У меня не так. Я сам сантехник.

Молчу. В этой логике есть какой-то неприятный изгиб, против которого мне нечего предъявить.

— А чего ты её тогда бросил, Геныч?

Дрон с Сашей в этот момент перестают спорить о пиве.

— Костя, мы в бане, а не на сеансе у Курпатова.

— Курпатов дороже.

Делаю глоток. Внутри неуютно шевелится воспоминание. Не утренняя её чашка с кофе, не запах её шампуня на моей подушке. Совсем другое. Поздний вечер на Кутузовском, январь, гололёд, и моя машина зажата между двумя чёрными «Геликами» так аккуратно, что я даже не сразу понял, что это засада, а не парковочная неловкость. Тонированное стекло опускается, мне сообщают, что к Геннадию Алексеевичу, то есть мне, возникли «вопросы у уважаемых людей» по одной сделке, и желательно эти вопросы закрыть быстро, потому что иначе уважаемые люди начнут задавать их «всему ближнему кругу».

— Костян, — говорю в стакан. — Помнишь январь двадцать четвёртого? Тендер по Балашихе.

Костя кивает медленно.

— Помнишь.

— Я тогда подвинул не тех людей. Месяц жил с двумя телохранителями, у машины меняли маршрут каждый день. Мне в офис прислали венок с лентой с моим именем.

Дрон с лавки роняет «Балтику» себе на пузо и аккуратно вытирает её простынёй, не отводя от меня глаз.

— А Регина в это время как раз сказала, что хочет познакомить меня с мамой, — продолжаю. — А у меня пистолет. И я тогда впервые подумал: если эти товарищи узнают, что у меня есть женщина, которую я по утрам целую в ключицу, они приедут не ко мне.

— Гена…

— Я за неё испугался, Костян. Представил, как она открывает дверь в свою хрущёвку, а там сидят люди с разговором. И у меня в голове свет вырубился.

Костя смотрит в свой «Боржоми». Дрон с Сашей не дышат, и в этом небольшом банном помещении становится по-настоящему тихо.

— И ты её бросил.

— Я ушёл, чтобы никаким уважаемым людям даже в голову не пришло, что у меня кто-то есть. Она тогда не поняла. Я не имел права ей объяснять, Костян. С такими историями делишься, ты сам знаешь, только когда они закончились.

— Они закончились?

— Полгода назад окончательно. Те товарищи теперь сами в гостях у государства. Я ждал, пока пыль осядет. Потом полгода собирался к ней, но всё духу не хватало посмотреть ей в глаза. Думал, вдруг она уже замужем... Но потом тебе поплохело, и нашёлся веский повод...

В углу Саша медленно стягивает с головы свою чалму. У Дрона на лице такое выражение, как будто ему только что показали финал сериала, который он пять лет считал бесконечным.

— Геныч, — произносит неожиданно негромко. — А чего ты молчал-то?

— А кому я должен был сказать, Дрон? Тебе, чтобы ты после третьей под «Кубанскую» рассказал Светке? Светка бы рассказала своей маникюрше, маникюрша своей клиентке, а её клиентка работает, может, в той самой структуре, которая мне венки присылала. Я тогда никому не сказал. Костя только знал, и то по касательной.

Костя кивает.

— По касательной.

— А Регине?

— Регине надо было сказать первой, — отвечаю. — Тогда. А я выбрал её защитить, не спросив у неё, согласна ли она быть защищённой таким способом. У меня было мало времени на принятие решения. И теперь второй год расхлёбываю собственное благородство.

— Героическое такое благородство, — фыркает Саша. — Молча, в одиночку, без объяснений. Знаешь, как это со стороны выглядит?

— Знаю. Как «бросил, потому что плейбой». Я с этой версией уже свыкся. Она мне даже льстила, потому что объяснять настоящую было нельзя.

— Сейчас можно.

— Сейчас Регина мне в кабинете молоточек к виску приставляет каждый раз, когда я открываю рот. Я ей половину предложения сказать не успеваю. Какое «можно».

Костя ставит «Боржоми» на пол и наклоняется ко мне.

— Гена, слушай сюда. Ты её тогда защитил, это правда. Ты её сейчас унижаешь, это тоже правда. Утки, букеты, латте — она читает это как «бывший пришёл купить меня обратно», а ты на самом деле пришёл сказать, что у тебя были причины. Так и иди говори.

— Как?

— Как есть, — Костя смотрит мне в глаза ровно. — И так, чтобы она не могла спрятаться за фразу «бывший снова сорит деньгами».

Мысль входит куда-то под седьмое ребро с тупой точностью молотка. Она видела дорого: и розы, доставшиеся Зинаиде, и кофе, отправленный в раковину, и утку, ушедшую к девочкам в ординаторскую. Каждый её жест выписывал мне один и тот же диагноз: пациент по-прежнему ничего не понял, продолжаем наблюдение.

Тут в голове у меня всплывает её фраза брошенная вскользь, между «поссорились» и «помирились», над её мартини с тремя кубиками льда. Я тогда заливал ей про «не лезь мне в душу», а она посмотрела на меня поверх кружки своим фирменным взглядом невролога, который всё уже понял:

«Геночка, ты такой скрытный, что тебе бы анатомическое пособие подарить. На память. Чтобы ты хоть примерно представлял, как выглядит сердце, когда его наконец открывают кому-то».

Я тогда хмыкнул. Пропустил мимо ушей. Сейчас, два года спустя, наконец понял.

— Костя.

— Чего?

— Я понял, что дарить.

Дрон с Сашей оживляются с азартом букмекеров на скачках в Ливерпуле.

— Машина? — гадает Дрон.

— Поездка? — подсказывает Саша.

— Котёнок?

— У неё аллергия, Дрон.

— Помню. Я для динамики.

— Я завтра в музей, — добавляю.

— В музей? — Дрон давится нулёвкой. — Геныч, тебя последний раз в музей водила Марьиванна в седьмом классе. Ты час просидел в туалете, делая вид, что у тебя живот.

— У меня тогда правда болело. Но мне не в обычный музей надо, Дрон.

— Какой?

— Узнаете позже.

Костя в кресле улыбается еле заметно, и за тридцать лет нашей дружбы я научился читать его улыбки, как опытный библиотекарь читает корешки книг на полке: вот улыбка «не выдавай», вот улыбка «я всё понял без слов», а вот моя любимая, улыбка «вставай уже и иди, хватит торчать в кресле памятником самому себе».

— Гена, — говорит он негромко. — Сердце это сердце. Понимаешь?

Поднимаю на него глаза. Дрон с Сашей в этот момент уже спорят, считается ли поход в зоопарк культурным мероприятием.

— Понимаю, Костян.

— Ты ей в этот раз скажи всё от и до. Она поймёт.

— А если не простит?

— Это её право, Гена. Твоё дело — дать ей информацию, опираясь на которую она два года назад это решение должна была принимать сама.

Допиваю квас одним длинным глотком. Жилка под виском, которая дёргалась всю неделю с момента «Алло» в трубке, впервые затихает.

Два года я считал, что веду себя как мужик, защищая её молча и в одиночку. Сегодня в бане на Истринском до меня доходит, что я её просто лишил выбора.