Глава 5

ГЕННАДИЙ

«Экспериментариум» на Бутырской встречает меня лозунгом «Трогать руками обязательно!» и волной запахов, в которой смешались мокрые куртки, школьная столовая и почему-то жжёная резина. Я стою в холле в кашемировом пальто, и мимо моих коленей проносится стая пятиклассников, которых учительница в вязаном жилете пытается удержать криком «Степанов, я кому сказала держать Колю за рукав!»

Степанова за рукав никто не держит, и он несётся к стенду с шестерёнками с лицом человека, который только что залпом выпил три литра «Колы».

Гардеробщица оглядывает меня поверх очков с понятным сомнением.

— Молодой человек, вы на экскурсию?

— Самостоятельно.

— Один?

— Один.

— Без детей?

— Без.

Кивает с тем выражением, с каким кивают пациентам, рассказывающим о своей особой связи с инопланетянами. Принимает пальто. В чёрном свитере я начинаю походить уже не на олигарха в детском саду, а на охранника того же детского сада, прибывшего с внеплановой инспекцией.

В первом зале меня перехватывает девушка-волонтёр в фирменной футболке с эмблемой молнии.

— Катушка Тесла, опыт через минуту, желаете поучаствовать?

— Желаю, — выдаю какого-то лешего на автомате.

Через сорок секунд я стою на резиновом коврике, вцепившись в металлический штырь, и удерживаю на лице улыбку, обещанную инструктажем. По проводам начинает гудеть нечто очень напряжённое. Волосы у меня на голове встают в стиле «утренний Эйнштейн после неудачной ночи», между пальцами проскакивает фиолетовая искра, и я издаю звук, который в приличном обществе издают, наступив босой пяткой на разбросанные кем-то «Лего».

— А-а-а, мать вашу!

Зал из тридцати пятиклассников взрывается восторгом, какого я не слышал даже на корпоративе после третьей бутылки виски.

— Дядя матерится! — счастливо сообщает Степанов всему миру.

— Дядя извиняется, — выдыхаю волонтёру, разглаживая на голове остатки укладки. — Это от напряжения.

— У вас четыреста тысяч вольт прошло.

— Я почувствовал каждый, поверьте.

Точно бес попутал!

Бреду в соседний зал, и где-то под рёбрами у меня поселяется зуд, к электричеству отношения не имеющий. Регина два года назад в шутку называла меня «мой ходячий генератор», когда я по утрам нагревался у её батареи на кухне. Она любила просыпаться раньше меня, варить кофе и стоять у плиты в одной моей рубашке с закатанными по локоть рукавами, и я каждый раз заходил, обнимал её сзади, упираясь подбородком в макушку, она ворчала про мою щетину и поджимала пальцы на холодном полу. Сейчас, посреди музея с пятиклассниками, у меня под рёбрами начинается какая-то стыдная подростковая жара от одной только памяти про эти её пальцы.

Маятник Фуко висит с потолка тяжёлым диском на длинной нити. Облокачиваюсь на ограждение. Маятник делает свой длинный, неторопливый ход вправо, возвращается, идёт влево. Под нами тихо вертится планета, и ей совершенно всё равно, что у меня в этом квартале закрылся контракт на сорок два миллиона, что Регина в субботу собирается в «Метрополь» с человеком, читающим Милоша, и что меня только что бахнуло током.

Степанов протискивается у меня под локтем, прилипает к ограждению и спрашивает с серьёзностью академика на защите:

— Дядь, а это правда, что Земля крутится?

— Правда.

— А чего я тогда не падаю?

— Это, Степанов, отличный вопрос. Когда вырастешь, задай его одной девушке. Только смотри, чтобы она не работала неврологом.

— А чего?

— А того, что неврологи на такие вопросы отвечают молоточком по коленке.

Степанов кивает задумчиво. У него на лице проступает выражение, которое я видел у Кости, когда тот пытается вникнуть в мою налоговую схему: уважение, густо замешанное на непонимании. Потом срывается к гироскопу, переключившись мгновенно, как переключаются только дети и хомяки.

Стою один у маятника, и до меня медленно доходит, что я только что обсуждал свою личную жизнь с десятилетним пацаном. Ещё пять минут, и начну записывать его в крестники. Надо двигаться.

Указатель «Сувениры» ведёт в направлении, которое я бы описал как «мимо туалетов, за пожарным выходом, туда, куда обычно забредают только по ошибке». Закуток пропитан запахом картона и шоколадных медалей, а ещё кто-то недавно тут красил стеллаж, судя по резкой свежей ноте, бьющей в нос у порога.

На дальней полке, втиснутое между моделью солнечной системы (кольцо Сатурна отклеилось и болтается на скотче) и набором «юный палеонтолог» за две тысячи четыреста, стоит оно.

В коробке с надписью «Биология. 8 класс. Учебное пособие» лежит анатомическое сердце, разборное, на магнитах, и сквозь прозрачное окошко проступают коронарные сосуды, раскрашенные в синий и красный, отчего вся эта цветовая схема смахивает на карту московского метро глазами дальтоника.

Тысяча восемьсот сорок рублей. С ума сойти.

Фыркаю на весь закуток.

— Самая дешёвая правда в моей биографии.

За прилавком сидит девчонка-студентка, которая отрывает нос от учебника по органической химии и смотрит на меня поверх тонюсеньких очков. Две косички, бейджик с надписью «Маша, студент-консультант», и взгляд, каким разглядывают экспонат из соседнего зала, сбежавший из-под стекла. На вид ей лет двадцать, не больше.

— Вы мне?

— Беру, — тычу пальцем в будущий подарок Мозгоедовой.

— О! Отличная модель! — Маша подскакивает с табурета и оживляется так, будто я только что выбрал лимитированный дроп Supreme в коллабе с Академией наук. — Четыре камеры на магнитах, полностью разборная, вот тут предсердия, вот желудочки, а эти беленькие штучки — папиллярные мышцы. Они держат хорды клапанов, чтобы створки не выворачивались наизнанку при систоле…

На моём лице включается тот самый автопилот переговорного режима, который я держу обычно, когда китайские поставщики с непроницаемым видом объясняют, что контейнер застрял в Шанхае по причине «несоответствия гороскопу и китайского Нового года», и теперь нужно ждать благоприятного дня по лунному календарю. Маша моего внутреннего саботажа, разумеется, не замечает, потому что Маша окрылена и, кажется, впервые в жизни встретила человека, который дослушал её до слова «папиллярные» и при этом не сбежал в закат.

— А вот аорта, самая толстая, потому что выдерживает наибольшее давление. Сердце вообще работает на разнице давлений, представляете?

— Маша.

— Да?

— А оно… надёжное?

Маша моргает.

— Сердце?

— Модель.

— А, ну магниты сильные, не отвалится. Гарантия год.

— Год, — повторяю и зачем-то усмехаюсь. — Знаете, Маша, это длиннее многих моих отношений.

Маша вежливо утыкается взглядом в кассу. Из кармана джинсов начинает вибрировать телефон. Костя. Вот чутьё у человека, прямо как у собаки-спасателя: хозяин ещё не начал тонуть, а пёс уже плывёт.

— Геныч, ты где? Лиза спрашивает, в субботу у нас будешь, она шарлотку с антоновкой планирует.

— Костян, я в музее.

— В каком музее?

— В научном. С пятиклассниками.

Тишина в трубке. Я прямо вижу, как Костя берёт чашку с чаем, задерживает её на полпути ко рту и ставит обратно на блюдце с аккуратностью сапёра, наткнувшегося на растяжку.

— Гена, ты там как вообще? Голова не кружится? Может, к Лизке заехать, она тебе давление померяет, про режим расскажет?

— Костян, я тут понял одну штуку.

— Ну давай, излагай.

— Я ей не сердце дарю.

— А что тогда?

— Разрешение задать мне любой вопрос.

За прилавком Маша делает вид, что роется в ящике с чеками, но уши у неё разворачиваются в мою сторону под углом ровно девяносто градусов.

— Гена, — Костя произносит медленно, по слогам, как логопед на первом занятии. — Ты щас в музее, или на исповеди?

— Костян, для меня сегодня это одно и то же.

— Ясно. Шарлотку оставлю в холодильнике. Не геройствуй там среди пятиклассников, ладно?

Кладу трубку и поворачиваюсь к кассе. У Маши глаза подозрительно блестят, и нижняя губа чуть подрагивает. Господи, только не рыдания. Только не сейчас. Я тут мелодраму устроил бесплатную, а у девочки, видать, зачёт по органике на носу, нервы ни к чёрту.

— Пакет сделать? — голос у Маши на полтона выше, чем минуту назад. — У нас есть с золотыми звёздочками, есть с пингвинами, и ещё с надписью «Я люблю науку».

— Никаких пакетов.

— Совсем-совсем?

— Совсем. Понесу так, в руках.

— Сердце?.. В руках? — Маша моргает поверх очков, и я понимаю, что она сейчас мысленно пересказывает всю эту сцену в общежитии за вечерним чаем и собирает уже восемьдесят лайков в сторис.

— В руках, Маша. Один раз можно.

— У нас ещё пакетик есть за пять рублей, простой, без рисуночков…

— Маша, я сказал «никаких пакетов».

Маша замолкает и пробивает чек с выражением медсестры, провожающей пациента на рискованную операцию.

Прижимаю коробку к груди и двигаюсь к выходу. Осанка у меня сейчас как у человека, несущего ковчег завета через пустыню, и плевать, что ковчег пластиковый и стоит тысячу восемьсот. Около гардероба меня привычно перехватывает Степанов. Он уже при своём пакете шоколадных медалей и явно считает, что мы с ним теперь в некотором роде товарищи по несчастью.

— Дядь, а ты что купил?

— Сердце, Степанов.

— Настоящее?!

— Учебное.

— А кому?

— Одной девушке.

Степанов замирает на секунду, и лицо у него делается неожиданно взрослым.

— А она тебе тоже сердце подарит? Ну, в ответ?

— Не знаю, Степанов. Если повезёт, хотя бы моё не раздавит.

Учительница в вязаном жилете наконец настигает Степанова и хватает его за рукав с видимым облегчением. Степанов уходит послушно, но у двери оборачивается и поднимает кулак. Жест читается однозначно: «Братан, держись, мы с тобой».

В гардеробе натягиваю пальто одной рукой. Вторая занята. Коробку прижимаю к рёбрам, и это ощущение вдруг вышибает из памяти картинку двадцатипятилетней давности: первый класс, «Б», я прижимаю к животу дневник с жирной двойкой по русскому, и так же боюсь выпустить, потому что тогда увидят. Гардеробщица провожает меня взглядом, в котором к начальному сомнению добавилась щепотка чего-то материнского. Видно, решила, что дурачок, конечно, но безобидный.

Бутырская берёт меня в оборот сразу за дверью. Декабрь: небо ровного серого цвета, снег летит косо, троллейбусные провода нависают сеткой над головой, и прямо у знака «Стоянка запрещена» исходит выхлопом белая «Газель» с номерами, заляпанными грязью до полной анонимности.

Делаю пару шагов и поднимаю коробку перед собой на вытянутых руках, будто проверяю её на просвет, и в этот момент на правый желудочек, прямо на тонкую синюю венозную линию, планирует одна-единственная снежинка и тихо ложится.

Секунда уходит, капля тает и оставляет после себя крошечную мокрую точку ровно в том месте, где у живого человека входит нижняя полая вена, а запомнил я это исключительно потому, что мне рассказала Маша.

Останавливаюсь. Под ботинками хрустит мелкий реагент. Ступни уже подмерзают.

Мимо проплывает женщина с пуделем в красной попонке. На ошейнике стразы, и пудель несёт себя с достоинством, которое мне и не снилось. Поравнявшись со мной, пудель оборачивается, опускает взгляд на коробку в моих руках и кивает. Еле заметно. Со знанием дела.

Знаешь что, друг…

Разворачиваюсь в сторону метро «Дмитровская». Впервые за два года что-то под рёбрами стучит тихо, ровно и совсем не больно. То самое, ради чего, собственно, всё и затевалось.