Глава 8

Суббота, 20.02.71 г. У железнодорожного моста где - то в Святославском районе Брянской области.

Аркадий Наумович шёл за нами последним. Я развернулся и поспешил обратно к мосту. Вскоре я нашёл его за ближайшей балкой моста. Учитель сидел, поджав под себя ноги, подозрительно бледный.

— Аркадий Наумович! — испугался я, вспомнив, как его жена, сломав ногу, волновалась за него, что «у него сердце». — Что с вами?

— Всё хорошо, Паша, — ответил он. — Запыхался что-то.

Он зашевелился, с трудом поднялся. Я помог ему. Похоже, жена была права, и он сердечник. Так какого чёрта в поход попёрся?!

— Как вы себя чувствуете? — спросил я и настойчиво поинтересовался: — У вас есть с собой какие-нибудь лекарства?

— Нитроглицерин есть, — взглянув на меня, ответил он.

— Выпейте.

— Уже.

— Помогает?

— Да.

К нам начал подыматься Славка.

— Что случилось? — крикнул он.

Я пошёл ему навстречу, оставив Аркадия Наумовича на мосту.

— Ему волноваться нельзя, он сердечник. От этого аттракциона у него сердце прихватило, — сказал тихо я, когда мы поравнялись.

Славка удивленно присвистнул.

К нам подошли Лёха и Полянский.

— Ну, что у вас опять? — спросил недовольно Тимур.

— У Аркадия с сердцем плохо, — ответил ему Славка.

— Мужики, — обратился я к однокашникам. — Я, конечно, не доктор, но его надо возвращать в город, от греха подальше. Пока он у нас на руках дуба не дал.

— Ты сам ему об этом скажешь? — ехидно спросил Лёха, кивая куда-то мне за спину.

Я обернулся и увидел скользящего между рельсами широким шагом Аркадия.

— Ну что, передохнули? — громко спросил он, останавливаясь перед нами и втыкая палки в снег. — Пора идти дальше.

Я хотел спросить его, как он себя чувствует, но он так многозначительно на меня посмотрел, что я не стал связываться. Он взрослый человек, в конце концов, пусть сам думает.

Он взял свои палки и пошёл вниз по насыпи к нашим.

— Класс! Строимся, — крикнул он и кивнул вожатой. Та пересчитала нас.

Мы встали с рюкзаками друг за другом. Первому опять необходимо было прокладывать лыжню, и Славка пошёл возглавлять нашу команду. Сразу за ним встал Лёха. Потом поменяются.

Я, как бы между делом, встал в самом конце, решил приглядывать за Аркадием Наумовичем. Не нравился он мне со своей напускной бравадой. Понятно, что не хочет детей пугать, но с сердцем шутки плохи. Безответственно это всё как-то с его стороны.

Аркадий как будто почувствовал мой взгляд и обернулся.

— О чём, Пашка, задумался? — улыбаясь, спросил он и остановился.

— О том, что вы с огнём играете, — серьёзно ответил я. — Вот зачемвы идёте в лес после приступа стенокардии? А если снова прихватит?

— О, про стенокардию знаешь? — ухмыльнулся Аркадий.

Я промолчал в ответ.

— Всё нормально со мной, — серьёзно сказал он. — Такое бывает, потом проходит.

— Спальник отдайте, — строго сказал я ему, надеясь уговорить его хотя бы тяжестей нести поменьше.

— Ещё чего!? — удивлённо посмотрел на меня Аркадий. — Ты себя со стороны видел? Куда тебе ещё один спальник?

Он отвернулся от меня и решительно заскользил по лыжне, догоняя класс.

Ну, на нет и суда нет. Наше дело предложить, успокаивал я себя.

Через час мы остановились на привал. Я подъехал к Аркадию поближе.

— Аркадий Наумович, какой у нас план? — спросил его я. — Далеко нам ещё до лагеря?

Я почему-то решил, что нас ведут к какому-то конкретному месту, где уже кто-то ждёт.

— До какого лагеря? — непонимающе спросил Аркадий.

— Где ночевать будем, — пояснил я.

— Да где понравится, там и разобьём лагерь.

И верно, пообвык я что-то к условностям двадцать первого века. После инцидента с поездом пора и понять бы уже, что тут все попроще.Безопасность? Маршрутный лист, отметки в контрольно-спасательной службе? Да кому это надо! Дети под поезд не попали — уже хорошая новость. Блин, а как оно у меня в детстве было — так же, что ли? Почему-то никак не мог вспомнить — мелкие детали школьных походов напрочь повылетали из памяти. Все было какими-то отрывками. Палатки помню. Вино, что тогда с собой тайком притащили и пили, выбираясь из них, подальше от взрослых — помню. Как шли — помню. А куда шли, в чистом ли поле ставили палатки — не помню, и все тут. Возраст или индивидуальные особенности памяти, видимо!

Аркадий пробубнил что-то, беззвучно шевеля губами и крикнул:

— Конец привала! Строимся!

— Аркадий Наумович, если уж нам всё равно, где будет лагерь, — опомнившись, попросил я, — то можно ли его устроить недалеко от какого-нибудь населённого пункта?

— Зачем?

— Ну, спокойней будет, мало ли что, — уклончиво сказал я. Понял уже, что про его проблемы с сердцем больше напоминать не надо — мужик непробиваем. А если вдруг его прихватит, может рядом в какой-нибудь деревеньке хоть фельдшера найдем или машину его в город отвезти, до больнички.

— Посмотрим.

Мы двинулись дальше напрямки через поле и вскоре вышли к искусственным посадкам. Широкая лесополоса, ровными рядами засаженная молодыми густыми сосенками высотой метра три.

Мы поехали вдоль этой лесополосы. Эх, летом тут, наверное, маслят полно. До грибной охоты я жаден.

Доехав до конца посадок, мы увидели за ними слева деревеньку примерно в полукилометре от нас. К деревне мимо посадок шла укатанная снежная дорога. В другую сторону, направо, дорога поднималась на холм, а что там, за холмом, отсюда видно не было.

— Тут за посадками и встанем, — оглядываясь по-хозяйски, сказал Аркадий Наумович и вернулся немного назад к единственной старой берёзе между посадками и полем. — И лапника полно, будет на чём спать, и девчонки не будут скандалить, что им присесть негде.

Место, и правда, удачное, живописное. Мы собрались возле старой берёзы, сняли лыжи, рюкзаки, стали распаковываться.

— У кого топор? — крикнул Аркадий.

— У меня, — отозвался наш одноклассник Олег Афанасьев, стройный брюнет выше среднего роста, которого наши парни почему-то звали Фома.

— Вот эта берёзка, — показал Аркадий на деревце с кривым раздвоившимся стволом, — здесь совсем не по делу растёт.

— Понял, — ответил Олег, отвязывая топор от рюкзака.

— Это на дрова? — спросил недоверчиво я. — Этого же мало.

— Это на подпорку на костер для кана. Видишь, рогатина какая, — добродушно пояснил мне парень.

Что я с ним раньше не общался? Нормальный, вроде, пацан.

— Ещё бы такую одну и сверху перекладину, — сказал он.

Я огляделся по сторонам. Молодых деревьев в непосредственной близости больше не было. Куда-то далеко идти искать подходящее дерево без топора смысла не было.

— А у нас один топор всего? — крикнул я.

— Ещё один должен быть, — отозвался Аркадий. — У кого второй топор?

Второй топор оказался у Тимура. Я подошёл к нему.

— Ну что, пошли за второй рогатиной? — предложил я. — И вообще, дров надо раздобыть.

Тимур достал топор, и мы пошли с ним вместе дальше за посадки, вперёд.

— Как думаешь, — спросил я его, — который сейчас час? Скоро темнеть начнёт?

— Так уже начинает, — взглянув на часы, ответил он.

— Времени, значит, у нас совсем нет, — пробормотал я. — Пока найдём, пока срубим… И дрова будут влажные.

Нам повезло, не очень далеко, за дорогой, мы нашли большую старую поваленную берёзу.

Эх, бензопилу бы. Но какая тут бензопила! Так придется горбатиться.

Тимур рубил сучья, я оттягивал их, чтобы ему удобнее было. Мы отковыряли две большие ветви, которые каждая были больше, чем то, первое срубленное деревце, и потащили их к лагерю.

Славка шаманил у костра. Я постоял, понаблюдал. И берёзовой коры было полно, и тонких берёзовых веточек, но костёр у Славки никак не хотел разгораться.

Для второй рогатины из тех веток, что мы притащили, ни одна не подошла. Ничего, на дрова пойдут. И мы с Тимуром пошли обратно к поваленной берёзе.

Нашли несколько веток поменьше, срубили их, ещё веток нарубили, чтобы не пустыми идти и потащили добычу к лагерю.

Когда мы вернулись, костёр у Славки предательски дымил и всё. Лёха и Олег, в этот момент, наперебой предлагали, и, видимо, не в первый раз уже, свою помощь, но раздражённый Славка грубо послал их идти ставить палатки. Эмма, стоявшая рядом со Славкой, нетерпеливо бубнила что-то, чем ещё больше раздражала его.

Мы с Тимуром переглянулись, ухмыльнувшись, и пошли рубить лапник под палатки.

Вскоре общими усилиями мы установили две большие армейские восьмиместные палатки. Почти стемнело. Мы занесли свои рюкзаки в палатки. Предложили девчонкам разместиться.

Костёр все еще не разгорелся и выглядел так, как будто вот-вот потухнет. Злой Славка никого к нему не подпускал.

Сидеть было не на чем. Единственное бревно, которое мы обнаружили за дорогой, было очень большое, его никак не перетащить сюда.

Мы пошли сидеть в палатку. Девчонки уже разложили свои спальники, мы последовали их примеру.

Я почувствовал голод и достал баранки. Предложил их всем. Девчонки оживились и накрыли целый импровизированный стол. Тимур достал бутылку бормотухи. Девчонки неодобрительно покосились на него, но говорить ничего не стали.

— Давайте, по три капли, — предложил Тимур нам.

— Ты давай потише, а то Аркадий услышит или вожатая, — зашикал на него Олег, — отберут сразу.

Лёха достал своё пиво. Олег подставил Тимуру свою кружку. Диана со Светкой разлили по кружкам бутылочку пива на двоих. Я отказался — вот уж чего я точно не буду пить, так это бормотуху. Мне девчонки предложили пиво из своих кружек — я согласился, им меньше достанется. Молодые еще, не понимают, что в хорошей компании алкоголь вообще не обязателен.

Было холодно. Пиво не пошло. Зато Юлькины пирожки и Веткины пирожные зашли на ура. Настроение поднялось, усталость ушла. Мы с Тимуром одновременно подумали, что чего-то не хватает.

— Надо помочь Славке, — решили вдруг мы и вылезли из палатки.

Костёр наконец-то разгорелся.

— О, Славка! — воскликнул я, подходя к нему. — У тебя всё-таки получилось!

— Это не я, — буркнул Славка. — Это плексиглас Аркадия Наумовича.

Я похлопал друга сочувственно по плечу и пошёл обратно к палатке.

— Девчонки, — позвал я, — идите греться к костру.

Жаль, что сидеть не на чем.

Я предложил накидать лапника вокруг костра, а сверху сесть на свёрнутые спальники.

Мы так и сделали и вскоре все сидели вокруг огня и грелись.

На рогатинах повесили над костром два кана. Я заглянул в них, там грелась вода.

— А где воду взяли? — удивился я.

— Действительно, где мы воду взяли? — передразнила меня вожатая.

Я подозрительно уставился на неё, терзаемый смутными сомнениями.

— Вы что, снег растопили? — сделал я очевидный вывод. — Он же грязный!

— Чего это он вдруг грязный? — усмехнувшись, возразила вожатая.

Понятно. Что с неба упало, то не может быть грязным. Я махнул рукой, делайте, что хотите. Похоже, основательно испорчен я реалиями 21 века, никак не могу расслабиться и относиться ко всему проще.

Девчонки принесли из палатки мои баранки, пирожки и пирожные и раздавали всем желающим. По кругу пошёл кулёк с юбилейным печеньем. Все с нетерпением ждали, пока в среднем кане закипит вода и можно будет заварить чай.

— Аркадий Наумович, — попросил кто-то. — Расскажите про войну.

— Война — это страшно, — ответил Аркадий. — Мы тогда были молоды и не думали о смерти. Но когда она подкрадывалась слишком близко, можно было почувствовать её холодное дыхание.

О, как завернул! Ему бы книжки писать. Я незаметно посмотрел на ребят, они сидели, открыв рты, приготовившись внимательно слушать. Не первый раз уже, похоже, Аркадий устраивал им посиделки у костра.

— Можно сколько угодно храбриться, — продолжал Аркадий, — но, когда смерть подбирается слишком близко, все одинаково испытывают страх. Когда у меня возле уха впервые просвистела пуля, я даже штаны замочил, так страшно стало. Это животный, инстинктивный страх. И сила человеческого духа как раз тем и определяется, кто кого победит: страх животного или разум человека.

Аркадий Наумович замолчал. Достал из кармана смятую пачку сигарет, привычным движением расправил и выбил из нее одну папиросу на ладонь. Зажег от костра, закурил. Обратил внимание, что пальцы у него подрагивали. Первый раз увидел его с сигаретой. Видимо понимает, что сердце — это серьезно, и старается воздерживаться, но вспоминать о таком без сигареты не может.

— А что самое страшное было? — спросил Олег.

— Много было страшного, — медленно проговорил Аркадий. — Вот, было, дружили мы с пареньком одним из Куйбышева. Сколько дорог вместе прошли, сколько окопов вырыли. А как-то утром в окопе просыпаюсь, он сидит, на меня смотрит. «Ты что?» — спрашиваю его. Он молчит, глаз не отводит. Я ещё что-то спросил, молчит, смотрит. Вот тут мне жутко стало. Чую, не то что-то, а подойти, посмотреть боюсь. Собрался с духом, подошёл, за щёку потрогал, а он уже холодный. Каску с него снял, а у него дырка во лбу, снайпер снял. Он оседать в окопе начал, каска на лоб надвинулась, рану закрыла, кровь по каске вниз стекла, её и не видно было. Вот я и не понял сразу.

— Снайпера работали, значит, по позициям? — задумчиво проговорил я.

— Конечно, и их, и наши, — подтвердил Аркадий.

— Так это ж можно было друг друга по одному перестрелять, — предположил я, — когда по нужде из окопов вылазили.

— Ты что. Это святое, — ни они по нам в этот момент не стреляли, ни мы по ним.

— Правда, что ли? — удивился я. — Это что ж за война такая?

— Вот такая война. Все живые люди. Это в начале войны фрицы шли на нас действующей армией. Подразделения СС на линии фронта обязательно были. Эти звери, конечно, идейные. Говорят, что велели своим снайперам стрелять в любом случае. Но кто мешал тем промахиваться, выполняя приказ? А чем дальше к сорок пятому, тем больше все устаканивалось. Все у фрицев поняли, к чему дело идет.Да и кто только на фронте с той стороны не оказывался, когда всех подряд гнать на фронт стали! Я лично как-то паренька в плен взял, пекарь, призвали, не спросили. А он и автомат-то толком держать не умел. Всю жизнь булки пёк. И он пекарь, и отец его, и дед. Что же я его убивать буду?

— Но они же нас убивали, — возразила ему Ветка, заваривая чай.

— Убивали, — согласился Аркадий. — Но могло и повезти. Меня контузило как-то здорово. Бой днём был. А очнулся я уже почти стемнело. Слышу речь немецкую, песни, на гармошке губной кто-то играет. Наши отошли, позицию немцы заняли, отдыхают, смеются. А я трупами в каком-то овражке завален и немецкими, и нашими. Видно, немцы позицию заняли, всех убитых в овраг сложили и меня туда же: за труп приняли. Ну, вылез я из-под трупов, думаю, что делать? По канонаде определил, в какой стороне фронт. Думаю, надо своих догонять. Снял с убитого немца китель, каску. Оделся. И пошёл к линии фронта.

— Как пошёл? — не поверил Славка.

— Так и пошёл.

— Ползком?

— Зачем? В открытую. Я ж в немецкой форме, в темноте там не разобрать особо, кто есть кто.

— А спросили бы что-то на немецком? — не унимался Славка.

— Ну, так они и спросили. Я пьяным прикинулся, что-то пробубнил непонятное, руками что-то пьяное изобразил. Часовой на меня посмотрел, посмотрел, рукой махнул и пропустил. Я и ушёл из их лагеря.

— А он понял, что вы не немец?

— Не знаю. Может, понял, может, нет.

— С ума сойти, — удивился я. — Так просто: взял и ушёл.

— Просто... — усмехнулся Аркадий. — Не просто. Сначала, как очнулся, песни немецкие услышал, так дышать перестал от страха. Потом только очухался, взял себя в руки немного.

— Догнали своих?

— К утру догнал.

— Допрашивали, где были? К кому завербовались?

— Потом допрашивали, — ответил Аркадий, удивлённо взглянув на меня.

— И что?

— Как есть всё рассказал.

— И всё?

— И всё.

— Повезло, — подвёл итог я.

Пока Аркадий Наумович рассказывал, девчонки намутили в большом кане макароны с тушёнкой. Запах стоял невероятный. Сразу так есть захотелось. Я пошёл в палатку за своим КЛМН. Следом за мной в палатку пришли друг за другом Полянский, Фома, Славка и Лёха.

Тимур достал из своего спальника початую бутылку бормотухи, заткнутую чопиком из пробки от шампанского. Не сговариваясь, парни молча подставили ему кружки. Я мысленно рассмеялся, только наши мужчины молча понимают друг друга, и это с детства. Но я все же не решился сводить близкое знакомство с бормотухой. Мне и так было очень комфортно.

Тимур разлил остатки по кружкам.

— Ну, чтобы все, — сказал Тимур тост, парни залпом выпили по четверти кружки и пошли ужинать.

Нам половником наложили макароны по-флотски с тушенкой и бульончиком.

— Девчонки, как вкусно! — промычал я и попросил налить мне чаю в кружку и поставил её на снег, чтобы чай остывал, не люблю горячее.

Макароны зашли на ура. Мы расслабились и подобрели.

Славка последовал моему примеру и тоже начал нахваливать ужин.

Полянский громко хмыкнул и сказал, что самое вкусное здесь это шоколадная колбаса. Все поняли, что этот комплимент предназначался персонально Ветке. И уставшая и подмёрзшая Юлька сразу обиделась, понятно на кого, что её пирожки не похвалили. Короче, началось. Девчонки напряженно смотрели друг на друга, Светка что-то тихонько бубнила Диане, та мрачно поглядывала в сторону Ветки. Все уставшие, день был суматошный, так и до конфликта недалеко.

Я решил немного разрядить обстановку, взял у Юльки кружку, налил ей чаю и церемонно подал, сказав очередной комплимент по поводу готовки. Славка подхватил игру и проделал такой же финт с Эммой. Следом потянулись Полянский и Олег с Лехой, тоже наливая и предлагая чай остальным девушкам. Девчонки начали хихикать и смущаться, начавшиеся было распри были благополучно забыты, и мы продолжили сидеть у костра, слушая потрескивание сучьев и звуки зимнего леса.

Вожатая предложила попеть песни. Тут же все пожалели, что среди нас нет никого с гитарой. Однако в итоге это совершенно никому не помешало. Песни у костра зимним вечером отлично заходят и без музыкального сопровождения.

Поначалу, видимо, чтобы держать марку, вожатая пыталась агитировать нас петь разного рода патриотические песни, но спев для проформы разок «Взвейтесь кострами…», девчонки быстро переключились на бардов и вскоре мы всей компанией с большим энтузиазмом распевали Визбора, Кукина, Высоцкого. Я поразился, как быстро и легко в памяти всплыли слова таких родных и так давно не петых мною песен, какое это удовольствие сидеть и слушать костровые песни, создающие такую неповторимую атмосферу, такие простые и яркие эмоции, которые невозможно забыть.

Песни шли одна за другой. Все вошли во вкус. Наперебой предлагали исполнить «За туманом», «Если я заболею…», «Если друг оказался вдруг» и еще, и еще, список песен все продолжался. Аркадий Наумович сидел в сторонке, с улыбкой слушая нас. Сам он не пел, но было видно, что наш импровизированный хор ему очень нравится. Тем не менее, спустя пару часов, он скомандовал:

— Так, бойцы! Все по палаткам. Повеселились, пора отдыхать. Завтра второй день похода, надо выспаться. Дежурим по очереди, как договаривались. Отбой!

Все, кроме первой смены дежурных, неохотно разобрали спальники и пошли укладываться.