Глава 21

20 апреля 1971 г. Святославль

Мой вопрос породил целую бурю эмоций — Галия явно его не ожидала. Она и покраснела, и кулачки сжала, а потом сказала:

— Так ты что, сразу понял, что ли? А чего мне сразу не сказал? Мы бы тогда этой глупостью не занимались, и все спокойно и дальше бы было!

— Ну, не привык я отказывать своей девушке! — пожал плечами я.

Достаточно обезоруживающая формулировка. И Галия это поняла.

— Ну да, это же не твоя идея была… В общем, мама по старой традиции сбегала к какой-то своей ведунье. Очень ей верит — она якобы никогда не ошибается! А та наплела ей с три короба — что ты хороший, но в каком-то там тумане и мне не стоит с тобой судьбу связывать. Что-то в этом роде.

Я только хмыкнул и покачал головой.

— Ты же не обижаешься, а? — Галия остановилась и схватила меня за руку, сделав щенячьи глазки, — это же не я придумала, я в это не верю. Мама верит!

— Да ладно, я же понимаю, что ты комсомолка и выше всяких отсталых суеверий! — бодро сказал я, — но ты на будущее запомни, что вот всякие такие игры в суеверия и приводят потом к подобным неприятным ситуациям. Папа же твой с мамой из-за этого ругались перед тем, как к нам в гости прийти?

— Наверное, откуда мне точно знать… — задумчиво сказала Галия.

— И мама же до этой сессии с фотографией нормально ко мне относилась, верно?

— Это точно, да! — уже уверенно согласилась она.

— Ну тогда давай договоримся, что в будущем, если такие запросы еще поступят от твоей мамы — показать фотографию наших детей ведунье, заклясть или заворожить, создать алтарь на месте, где язычники в жертву людей приносили и земля человеческой кровью пропитана, зарезать барашка и погадать на его внутренностях — ты сразу мне все рассказывать будешь, а мы потом уже вместе решать будем, что с этим делать, хорошо?

Я специально вывалил на Галию побольше всяких таких подробностей, чтобы показать ей, как глупо выглядит ситуация. Сам же не считал ее такой уж глупой. Верю ли я в ведуний? Спроси меня кто в прежней жизни, уверенно ответил бы — нет. Но, блин, это было до того, как я чудесным образом помер и воскрес. Оставаться после такого религиозным скептиком… И уж точно полным атеистом я уже быть не могу. Моя собственная судьба отрицает такой вариант, а против судьбы переть я не дурак. Ишь ты, ведунья что-то там заметила! Павел Ивлев — человек в тумане.

— Конечно, и прости меня еще раз! — покаянно сказала Галия, преданно глядя мне в глаза. Очень большими глазами — они сильно расширились после якобы небрежно кинутого мной упоминания про «наших детей». Обижаться на нее я точно не собирался. Так и сказал ей, и мы возобновили прогулку в полной гармонии. Я понял, что всерьез прорицания гадалки Галия не восприняла. Как и ее отец. Ну и слава богу — значит, осталось решить вопрос только с ее матушкой.

Нагулялись так, что аж ноги загудели, потом еще в молочном кафе посидели часа полтора. Болтали обо всем подряд — кругозор у меня после длинной и богатой на события жизни был большим, и молоденькой девушке всегда было со мной интересно. Ее что-то заинтересовало про Францию? Пожалуйста, вот тебе про долину Луары и Париж, про великие соборы и Лувр, про виноградные долины и стоящие на холмах замки. США? — про одноэтажную Америку и гетто, социальные контрасты, пляжи и небоскребы на них, жизнь в кредит и ипотеку. Про языческих богов у скандинавов — вот вам, со всеми подробностями, книг я прочитал тысячи, и самое интересное из них помнил. Ну и так далее — единственная проблема была, что нужно было отматывать все из современности, про что рассказываю, на полсотни лет назад, и соблюдать выдержанную идеологическую ориентацию. Но я к этому уже привык, а мои рассказы в результате становились еще более интересными. Потому как рассказчик, разговаривающий степенно и медленно, и описывает все красивее, чем если будет спешить, и производит более солидное впечатление. Медленная солидная речь — это про профессоров и генсеков, медиков и директоров. Люди уже привыкли считать такой ритм речи признаком власти и успеха, и подсознательно готовы уважать тех, кто так разговаривает.

В итоге классно погуляли, а затем я вернулся домой и принялся ошкуривать отлакированные поверхности. Сразу после этого снова полакировал. Приходилось несколько раз прерываться, много в противогазе не наработаешь без перерыва.

Закончив, прогулялся полчаса по улице, чтобы продышаться чистым воздухом, и пошел на чердак к Кларе Васильевне. Химия и французский — не то, что принесло бы удовольствие в обычный день, но на фоне работы в противогазе — неплохо, неплохо!

И, наконец, глубокой ночью я завершил с работой — залакировав по третьему разу все, что нужно. И рухнул на чердаке у Клары Васильевны без задних ног. После такого трудового марафона завтрашний поход в школу и на завод выглядел манящими перспективами!

В понедельник, придя на работу, сразу обратил внимание на лежащую на столе записку, написанную почерком Галии. Сатчан сказал тебе зайти, как появишься! — было написано в ней.

Изольды не было, зашел к главбуху поздороваться и отпроситься.

— Иди, конечно, — сказал Ирина Викторовна.

Это же сколько Сатчана не было! Недели три, что ли? Это же какие подвязки надо иметь, чтобы вот так, в преддверии важного для завода визита, свалить сразу на три недели. Наплевав, что неопытная заместитель может все завалить. И, раз начальство даже не пикнуло, связи у Сатчана имелись действительно мощные.

Зашел в кабинет комсомола, чмокнул в щеку Галию.

— Иди! Он очень тебя ждет! — благословила она меня.

Постучал в дверь к Сатчану, открыл ее и остановился на пороге. Тот сразу оживился и замахал мне рукой:

— Проходи, тезка!

— Хотели видеть меня, Павел Игоревич?

Комсорг явно очень хорошо отдохнул. Прибавил килограммов пять, даже лицо слегка округлилось, и у него был хороший загар! Это в апреле-то, когда у нас солнца тут кот наплакал и дятел накакал! Похоже, он как следует покуролесил где-то в Закавказье, насладившись настоящей южной весной. Вполне возможно, в компании таких же блатных ребятушек. И смотрел он на меня очень благожелательно. Дальнейшие его слова это подтвердили.

— Слушай, Павел, давай на «ты», одно дело делаем, комсомольское! — сказал он проникновенно.

Хорошо сказал, грамотно. Хотелось верить. Но мешали дорогие часы, очки и костюм. Все в этот раз другое, чем, когда мы познакомились, но тоже импортное и дорогое. Для Павла Сатчана комсомольское дело явно давало большие дивиденды, чем для среднего комсомольца страны Советов.

— Конечно, на «ты», так на «ты»! — согласился я, изобразив энтузиазм, которого не чувствовал.

— Ознакомился я с отчетом, и хотел тебе спасибо сказать, что Галю поддержал в мое отсутствие, и столько всего полезного сделал! — сказал Сатчан, — кстати, ты же скоро школу заканчиваешь. Какие у тебя планы на дальнейшую жизнь?

— Да вот, собираюсь в Московский Горный Институт поступать, — сказал я.

— А зачем туда, там же поприличнее институты и университеты есть? — удивился Сатчан, — и ты садись давай, что стоишь-то!

— Оно-то есть, конечно, но у меня отец в Горном работает, — правдиво ответил я, — доцентом.

— А! — лицо Сатчана озарилось пониманием, — это тогда ты правильно делаешь, понимаю. Впрочем, у меня есть предложение получше. Могу я говорить с тобой максимально откровенно?

— Да, конечно! — я удивился, но и обрадовался. Я бы и сам предпочел перейти в общении с Сатчаном на максимально возможный уровень откровенности. Он карьерист, я собираюсь стать карьеристом. К чему нам эти ритуальные танцы с намеками и полунамеками? И, честно говоря, я рассчитывал, что мы перейдем к более откровенному общению, но не вот так сразу.

Сатчан вылез из-за стола, и я увидел, что у него и пузико появилось за время отпуска. Взяв стул, он присел рядом со мной. Ну что же, тактически верно действует — если говоришь об откровенности, то это не воспримут, если сидишь, отделенный большим столом от посетителя. Грамотно работает, со знанием основ психологии!

— Понимаешь, тезка, меня сюда послали себя показать, прежде чем что-то более серьезное предложить в столице. — сказал он. — Традиция такая. Только что-то мне уже тут надоело сидеть. Скучно тут. Вернуться в столицу обратно хочется.

Я сочувственно кивнул.

— И мне твоя помощь для этого бы пригодилась, — продолжил сеанс откровенности Сатчан, — ты парень живой и очень для этих мест необычный. Я вообще вначале не поверил, что ты тут вырос, думал из Москвы или Ленинграда сюда недавно занесло. Или из Риги какой. Так что у меня есть для тебя предложение — помоги мне тут себя показать, чтобы я мог вернуться обратно в Москву быстрее, а я помогу тебе поступить поудачнее, чем в выбранный тобой Горный институт. Хочешь — в МГУ пристрою, хочешь — в МГИМО.

Я аж моргнул изумленно. Ну да, действительно, откровенно. И неслыханно откровенно, я бы сказал. Похоже, Сатчан неплохо так расслабился в компании себе подобных, и по возвращении еще необходимую осторожность не приобрел, сразу ко мне на этой волне «своего круга» и обратился. Хотя, если, как я понял, подвязки у него крутые в столице, то чего ему тут бояться? Что я окажусь неадекватом, и побегу на него жаловаться, что ему в Святославле не нравится? И какие проблемы у него из-за этого могут появиться?

— Ты смотри, мое слово железное! — принял мое изумление за замешательство или недоверие Сатчан, — и учти еще, что я, когда в Москву смогу с твоей помощью вернуться, и там тебе полезным могу оказаться.

Это он не понял, что меня уговаривать совсем не нужно. Что я, не понимаю, что ли, как мир устроен. Ты мне, я тебе, это еще у древних римлян превозносилось. Рука руку моет — их пословица. И чего я вообще мог бы ждать от комсорга в импортных вещах?

— Да нет, я не против, звучит интересно! — сказал я, — осталось придумать, что нам позволит привлечь внимание Москвы…

— Я вот тоже думал и решил, что можно использовать твое умение выступать с лекциями. Та лекция по Чили была очень… ударной! Ты же сможешь так и по другим темам выступать?

— Да без проблем, если тема знакомая, — кивнул я.

— Да я и по отчету Галии вижу, что ты хорош в этом деле. Там было что-то про лекции для трудных подростков, что ты по своей инициативе прочитал в мое отсутствие. Но я предлагаю перевести дело в постоянное сотрудничество с обществом «Знание». Там иногда бывают и шефские лекции бесплатные, но за большинство они платят. Я тебе выбью гонорар по десять рублей за штуку, как для доктора наук, знаю я их местного шефа. И, — Сатчан усмехнулся, — важно, что он знает, что я его шефа знаю на более высоком уровне. На областном. Оформим все как сотрудничество нашей комсомольской организации Механического завода с обществом «Знание».

— Лекции — это неплохо, тем более платные, — осторожно сказал я, — вопрос, когда их читать. С утра я в школе, потом на заводе. Вряд ли кто согласится лектора до шести вечера ждать, рабочее время уже давно закончится. А читать лекцию людям, которых после работы час держали до моего прихода… как бы гнилыми помидорами не закидали.

— Нет, это вообще ерунда! — махнул рукой Сатчан, явно обрадовавшись моему принципиальному согласию, — я к Шанцеву зайду, он твоей Ирине прикажет, чтобы она тебя в рабочее время отпускала. И про транспорт не волнуйся — если куда далеко ехать, то они сами свой транспорт присылают за лектором. И на нем же в город возвращают.

— Звучит неплохо, — кивнул я, — я согласен. И на это, и в принципе согласен.

— Ты, главное, что еще придумай, — чуть ли не умоляющим голосом сказал мне Сатчан, — это хорошо, но этого мало. Нужно как-то так прогреметь, чтобы в Москве нас сами заметили.

Из кабинета Сатчана я выходил озадаченный, но по-хорошему озадаченный. А это важный нюанс! Во-первых, приятно, когда твой истинный потенциал способны заметить и правильно оценить. В этом у комсорга надо отметить, глаз наметанный. Во-вторых, мы можем образовать союз двух карьеристов, людей, не имеющих ложных иллюзий о жизни. Правда, я не имел никаких завышенных ожиданий — Сатчан мне будет опорой в моих планах, лишь пока я буду ему полезен. Причем не просто полезен, а очень полезен. Такие люди, как он, воткнут тебе нож в спину, если им будет это выгодно, после пяти лет «дружбы», и тут же о тебе забудут. И как хорошо, что я не молодой восторженный пацан, и прекрасно этот нюанс понимаю. Но большую пользу я приносить могу, осталось только продумать варианты, каким образом я могу сделать это прямо сейчас. Уж очень заманчиво попасть без проблем на первый курс МГУ или МГИМО. В девяностых именно выпускники этих двух вузов будут реальной силой на просторах страны, при всем моем уважении к Горному институту.

Так, и что же мне такого придумать, чтобы карьера Сатчана резко пошла в гору? Не удивлюсь, если он застрял здесь, попросту сильно накосячив в столице в худших традициях золотой молодежи. И тот, кто о нем заботится, решил, что неплохо будет, если мальчик вынет золотую ложку изо рта, и хлебнет провинциальной жизни. В этом случае ему особенно нужны достижения, чтобы доказать, что он избавился от прежних закидонов и готов серьезно работать.

Попытался припомнить, чем прославился советский комсомол в 1970-х — 1980-х. Мало ли была какая-то громкая инициатива, которую в этой истории с моей подачи может Сатчан инициировать в недрах ВЛКСМ на несколько лет раньше? Но как ни пытался, как ни ломал голову, ничего в голову не пришло, кроме БАМа и Афгана. Но до того и другого ещё прилично лет пройдет. Да и не представляю себе Сатчана, отправляющегося на БАМ или в Афган с комсомольской инициативой. Более чем уверен, что и от того, и от другого он постарается дистанцироваться как можно дальше. На БАМе работать надо в очень тяжелых условиях, а в Афгане так и вообще убить могут.

Ну что же, значит мне нужно отправляться в библиотеку и пролистывать годовые подписки газет посерьёзнее в поисках того, что может стать значимой инициативой на нашем уровне. За что люблю нынешнюю прессу, даже на центральном уровне она полна новостями регионов. Причем не чернухой какой, а позитивом, который мне как раз и нужен. Нам же нужно положительное впечатление произвести на Москву, а не привести ее в ужас, верно?

Быстро разобравшись с работой в бухгалтерии, отпросился в библиотеку, сказав, что нужно выполнять указание вернувшегося Сатчана по активизации комсомольской работы на заводе. Объяснение, принятое безо всяких проблем. Так что вплоть до окончания рабочего времени сидел и лопатил прессу. Некоторые старые подписки давно никто не трогал, так что пыли поднял немерено и начихался вволю.

Какие-то идеи начали появляться. А затем меня озарило — в последние годы и в России же на волне растущих симпатий к потерянному бездарно СССР было много инициатив, которые можно адаптировать в этом времени! Ха! Прекратив листать пыльные газеты, принялся записывать все, что помнил из двадцать первого века и имело хоть какое-то отношение к идеологической работе.

Теперь главное — получше их продумать. Спешить ни в коем случае нельзя. У Сатчана при его барском поведении наверняка есть не только союзники, но и противники. Инициативы должны быть безупречными, чтобы к ним никто не мог подкопаться в борьбе за власть и дивиденды с Сатчаном. А то сейчас очень легко пасть в борьбе, если кто-то достаточно шустрый из конкурентов обнаружит в твоей инициативе «вредные идеологические задумки», «тлетворное влияние капитализма» или «идеологическую незрелость». А то и все вместе взятое.

А затем пошел провожать Галию домой, и она сразу же мне сказала, едва я вошел к ней в кабинет:

— Сатчан уже давно убежал, сказал, что очень устал от первого дня работы, — смешно сморщив нос, сказала моя девушка, — но велел передать тебе, что завтра в два часа у тебя выступление на сахарном заводе. В 13.20 тебя будет ждать у проходной машина их директора. Черная волга. Сначала тебя проводят к заместителю директора, а уже с ним ты пойдешь на собрание коллектива. У тебя будет сорок минут на выступление. И оно будет платным!

— Ого, серьезно он взялся! — поднял брови я, — а какая тема выступления?

— Комсомол — опора трудящихся, — ответила Галия, глядя на меня с гордостью.