Глава 10

Суббота, 13.02.71 г. Дом Домрацких-Ивлевых.

— В Пермь она уехала, — ответила бабушка, — Аришка опять заболела.

— Аришка это Инкина дочка? Что с ней? — забеспокоился я. — Опять пневмония?

— Не знаю точно. Письмо пришло от Инки, что она на учёбу попасть никак не может, с ребёнком сидит. Мать и поехала.

— Надолго?

— Она на работе отпуск взяла, на две недели поехала.

— Понятно. А позвонить туда никак?

— А куда звонить, кому? Если что-то срочное, можно телеграмму дать.

— Ах да, телеграмма, — я сходил в сени, принес телеграмму и торжественно вручил её бабуле.

— Откуда это у тебя? — спросила озадаченная бабушка, читая телеграмму.

— Почтальонша на улице поймала.

— Просит встретить, — вопросительно посмотрела на меня она. — Зачем? Она же только уехала.

— А вокзал далеко? — спросил я.

— Да пешком минут двадцать пять. Двадцать быстрым шагом.

— Может она боится одна домой идти?

— Чего боится? — не поняла меня Эльвира.

— Ну, 1-28 это же половина второго ночи? Ночью одна идти боится, — попытался донести я свою мысль.

— Брось, — отмахнулась от меня бабуля. — Скорее всего, везет что-то тяжёлое. Но почему вернулась так быстро, вот что странно?

— Может быть и так, — согласился я. — В любом случае, встретим и увидим. Час ночи понедельника это уже завтра ночью.

Вопрос с телеграммой решился, но у меня оставалась еще одна важная тема для обсуждения, а как к ней перейти, я не знал. Точнее знал, но психологически было довольно сложно. Отвык я просить деньги на что-либо. А ботинки поменять ой как хотелось. Задолбался в этих колодках неудобных ходить. У меня, конечно, были нежданно обретенные 20 рублей. Но я жопой чуял, что эти деньги тратить нельзя. Надо сначала выяснить, откуда они вообще взялись у простого советского школьника и как оказались у Полянских.

Так неловко было просить деньги у женщины, тем более пенсионерки. Но пока надо соответствовать образу.

— Слушай, ещё такой вопрос: а как у нас с деньгами?

— Сколько тебе надо?

— Я бы хотел ботинки другие. Эти после реки совсем негодные стали. Кожа задубела, не гнётся, натирает.

— Мы в ноябре только матери новые сапоги купили. Пятьдесят пять рублей отдали, — как-то обреченно ответила бабуля. — Купим конечно и тебе ботинки. Что-нибудь придумаю. Мать на работе на холодильник в очереди стоит. Деньги откладываем. Но когда ещё эта очередь подойдёт? Возьмем пока оттуда на ботинки.

— А что случилось со старым холодильником? — поинтересовался я. — Где он? Давай посмотрю, может, его починить можно.

Бабуля посмотрела на меня, как на инопланетянина. Да, надо что-то делать с этим. Пора завязывать со старыми привычками и вживаться в роль школьника. А то упекут меня тут на лечение как пить дать. Решат, что чердак потек на почве стресса.

— Какой старый? Не было у нас никогда холодильника. Да и с каких пор ты у нас холодильники чинить научился?!

— Да я так, к слову, сказал, — начал оправдываться я. — Вдруг бы вышло что.

— Вдруг! — передразнила меня бабуля. — Тут знать надо и уметь, а не на авось рассчитывать.

Я не стал ничего возражать. Из головы все еще не шла информация об отсутствии холодильника в хозяйстве.

Как это, не было холодильника? Семьдесят первый год на дворе. Неужели, правда, не было? Хотя, чему удивляться? Их здесь электрифицировали всего девять лет назад. Начал вспоминать свою молодость, но сравнивать было сложно. В Москве-то снабжение было намного лучше, чем в любом провинциальном городе. Хотя, я вдруг вспомнил, как гостил в детстве у дядьки в Курске. Была зима. И все продукты, которые быстро портятся, висели в авоськах за окном. Такой вот импровизированный холодильник. И так было не только у моего дядьки. На многих окнах в соседних домах авоськи висели. То есть холодильников у многих не было. Я забыл просто об этом за давностью лет.

— Как вы тут живёте? — пробормотал я себе под нос.

— Так же, как и ты, — ответила бабуля.

— Ладно, ладно, — не стал спорить я. — Но скажи мне для понимания, у нас нет холодильника, потому что на него денег нет? Или деньги есть, но купить нет возможности из-за дефицита?

— Я сейчас на пенсии, но подрабатываю на полставки. Мать работает. Нам бы хватило денег на всё: и на холодильник, и на телевизор. Но мы третий год Инке высылаем каждый месяц семьдесят рублей.

— Зачем? — удивился я.

— Муж её, старлей, получает мало.

— И? — не уловил я причинно-следственной связи.

— Ну, чтоб девочка не сидела у него на шее.

— А что в этом плохого? — удивился я. — У нее ребенок маленький, она учится. И вообще она в декрете. Он обязан ее содержать.

— С какого перепугу он обязан? У нас равноправие, — гордо заявила бабуля.

Вот тут я в очередной раз подвис. В моей семье были немного другие порядки. Услышанная только что концепция мне была совершенно не понятна. Надо бы сдержаться, я ведь подросток, сказал я себе. Но потом подумал, что отмалчиваться тоже не вариант. Мне сейчас надо как можно больше информации получать, чтобы быстрее адаптироваться. А для этого надо с людьми разговаривать.

— Вот когда мужчины научатся рожать детей, тогда и будет равноправие, — ответил я бабушке. — Исторически так сложилось, что мужчина добытчик, а женщина хранительница очага. Мужик мамонта забил и тушу его в пещеру жене и детям приволок. А не наоборот. Ничего страшного не случится, если зять несколько лет покормит свою собственную семью.

— Бред сивой кобылы ты несёшь, — возмущенносказала бабуля. — Что мы не в состоянии своего ребёнка прокормить?

— Какого ребёнка? Инку или Аришку? — не понял я. — Инка уже не ребёнок. А Аришка не ваш ребёнок.

— Инна всегда будет нашим ребёнком, — возразила мне бабушка. — Плох тот родитель, который своего ребёнка не прокормит до сорока лет.

Офигеть. Вот это поворот. Я изумленно смотрел на бабушку. Но в то же время в голове маячило узнавание. А ведь и правда. Припоминаю что-то такое. Многие в моей молодости придерживались такой позиции. Считалось постыдным быть кому-то обязанным даже самую малость, даже в семье.

Как же давно это было! Почему-то вспомнилось лицо моего деда, объяснявшего мне, что очень важно в жизни быть самостоятельным, самодостаточным. Что одна из самых худших вещей — это когда ты кому-то должен. Одалживай другим, помогай — это правильно, но не бери в долг сам, — говорил он мне, — учись обходиться тем, что имеешь. Представляю, что он сказал бы, если бы попал в наше время и увидел, как живут многие люди, имея по 4-5 кредитов. Я и сам последние лет десять постоянно что-то выплачивал, то ипотеку, то кредит за машину. А многие ведь берут еще кредиты на путешествия/свадьбы/телефоны.

Но в словах деда хотя бы был смысл и определенная логика, и они касались собственной жизни, а не отношения к детям, — с этой мыслью я вынырнул из воспоминаний.

— До сорока лет? — возмутился я. — Кто из ребёнка в таких условиях вырастет? Инфантильная бестолочь? А не станет этого славного родителя рядом? Как его бестолочь одна жить будет? Она ж не умеет сама ничего?

Бабуля молчала. Я глядел ей прямо в глаза, а она отводила взгляд. Снова не понимает, что со мной произошло и почему я на себя не похож, — догадался я. Упс, снова одернул себя, возвращаемся в шкуру подростка. Не надо пугать бабушку. Она у Пашки, конечно, жесткая, но как говорится: «не мы такие, жизнь такая».

— Ладно. Вернётся завтра мама, — сказал я примирительно, — расскажет, что там случилось. Подумаем все вместе, как дальше жить будем.

Мне надо было хотя бы посмотреть на учебники. Разобраться с расписанием занятий. И вообще, надо уже браться за учебу. Эти мысли забавляли, но шутки шутками, а экзамены предстоят настоящие.

Я прошел через гостиную в маленькую комнату, огляделся. Ни полки с учебниками, ни письменного стола как такового.

— Что ты в материной комнате ищешь? — услышал я из кухни голос бабули.

— Я думал, маленькая комната моя, — оправдываясь, ответил я, выходя в кухню.

— Ты в гостиной спишь, — показала мне бабушка на старый диван.

— В гостиной? Понятно. А учебники мои?

Бабуля подошла к старому шкафу с меня высотой. Снизу это был комод с тремя ящиками. Сверху открытая книжная полка. А между комодом и полкой оказалась откидная дверца. Бабушка повернула ключик, привязанный шнурком к ручке, дверца откинулась и превратилась в столешницу. Вот оно что. Внутри оказались еще две полки. Я поблагодарил бабулю, взял стул и сел за секретер.

Вот они, учебники. Я помнил такие. Интересно. Нужна алгебра. Я нашёл по корешку нужный учебник, открыл, посмотрел. И закрыл. Мой мозг ещё не готов к возвращению в школу. Ещё не время. Лучше посмотрю, что здесь вообще есть. Чем Пашка жил.

Нашёл дневник. Аккуратный какой почерк. Прямо каллиграфический. Интересно, а я смогу так же писать? Я взял первую попавшуюся тетрадку. Поискал везде ручку. Не нашёл. Где мой портфель? Может, там ручка?

— Ба, не видела, где мой портфель?

— В сенях посмотри.

Я вышел в сени. На улице стемнело, и в сенях стояла такая же темень. Что же у них тут лампочки нет? Я оставил дверь в кухню открытой и принялся искать что-нибудь, похожее на портфель. В потёмках не нашёл. Вернулся в кухню.

— Ба, что света нет в сенях?

— Лампочка перегорела.

— Давай поменяю. Есть новая?

Бабушка посмотрела на меня изумленно.

— А ты умеешь? — спросила она недоверчиво.

— Лампочки менять? А что сложного? — растерялся я. Может, у них тут система какая-то сложная, без патрона? Что она так удивилась-то?

Я повернул к себе абажур над обеденным столом. Нет, всё обычное, патрон, лампочка. Н-да. Похоже, что Пашка Ивлев избалован был серьезно. В таком возрасте не уметь лампочку вкрутить.

— Я попробую. Давай лампу, — сказал я бабуле. — Есть фонарик?

Она принесла мне ручной динамо-фонарик. Я покрутил его в руках, тонкая работа. Нажал на динамо. Лампочка сразу загорелась.

— Какой интересный экземпляр, — сказал я.

— Трофейный, — отозвалась бабуля, подавая мне новую лампу.

Я пошел в сени. Посветив фонариком, обнаружил перегоревшую лампочку Ильича, заменил её и включил свет. Другое дело.

Я осмотрелся в сенях. Большой сундук под вешалкой. Напротив маленькое окно. Под окном скамеечка, уставленная обувью. Под скамейкой тоже обувь. А портфель-то где? Неужели вот это раритетное ископаемое и есть мой портфель?

На сундуке, прислоненный к стенке, стоял портфель из толстой рыжей кожи, местами протёртый, с заломами и царапинами. Я расстегнул по очереди две пряжки и осмотрел содержимое. Мятое тёмно-синее трикотажное трико, белая майка-алкоголичка и стоптанные полукеды лежали вперемешку с тетрадями. Учебников не было. Зато я вытащил из портфеля седьмой том собрания сочинений Артура Конан Дойля. Седьмой том! Я в своё время в Москве такой роскоши не видел. Я сгреб в портфель всё, что из него выудил и, выключив свет в сенях, прошёл к себе.

Сев перед открытым секретером, начал выкладывать из портфеля его содержимое на столешницу. Трико, майку и кеды я бросил на пол. Зима же, лыжи должны быть, вроде.

Несколько тетрадок, деревянная линейка, простой карандаш, огрызок ластика. В узком пенале лежала деревянная палочка с металлической трубкой на конце, в зазор между трубкой и палочкой вставлено стальное перо. В пенале лежало ещё несколько сменных перьев.

Я смотрел на эту, с позволения сказать, ручку и не знал, то ли плакать, то ли смеяться. Я видел такие на почте, когда был маленький. К ней, вроде, ещё чернила прилагаются. Где-то должна быть чернильница. Я порылся в портфеле и в одном из двух внешних карманов обнаружил нечто. Стеклянная баночка с загнутыми внутрь краями. Я догадался, что это чернильница только по тому, что она была вымазана чернилами. Я крутил её в руках, заглядывал внутрь, наклонял. По плеску, было понятно, что чернила там есть. Но при наклоне банки они сливались в загнутые внутрь края. Если не переливать чернила выше определённого уровня, то фиг они прольются. Гениальная конструкция.

— Что ты всё её крутишь? — спросила меня Эльвира. — Не наигрался за столько лет?

Я поставил чернильницу на столешницу секретера и решил попробовать писать пером и чернилами. Взял кусочек тетрадного листка с полки, перо на палочке и макнул его в чернильницу.

Тушите свет! Чернила — это абсолютное зло!

Можно я возьму академ, пока шариковые ручки не появятся?

У меня не то, что каллиграфии, у меня просто что-то написать не получилось. Как я буду учиться? Я вышел в кухню к бабуле.

— Ба. А нет ли у нас перьевой ручки?

— А куда ты свою дел?

— У меня только перо на палочке. А мне бы… Как её? — я пытался вспомнить как назывались ручки с чернилами внутри. — Автоматическую…

— Авторучку?

— Точно, — обрадовался я.

— А пером писать как всегда?

— Не получается. Забыл, как это делается.

Бабушка покачала головой, встала и ушла в соседнюю комнату. Скоро она вышла, держа в руках чёрную авторучку и протянула мне.

Да ладно. Parker.

— Тоже трофейный? — спросил я.

— Подарок, — скромно ответила бабуля.

— Классная вещица. Давно ею пользовались? — озабоченно спросил я и попробовал провести пером ручки по руке. Перо было совершенно сухим, — как бы капилляр засохшими чернилами не забился.

Я пошел искать у Пашки в секретере чернила. Искал-искал, а они перед носом стояли. Плохо, когда не знаешь, как искомый объект выглядит.

Я заправил ручку и попробовал писать. Другое дело! Будущее сразу окрасилось в радужные краски. Настроение у меня улучшилось.

Я вышел в кухню, потрогал чайник на печке. Он был горячим. Я набодяжил себе чаю и сел к столу. Эльвира штопала носки. Что она видела под этой лампой? Но, честно говоря, это сейчас было самое освещенное место в доме. Надо будет что-то с этим сделать.

Я взял томик Конан Дойля и приготовился почитать за столом за чашкой чая. Но вспомнил про деньги в бушлате. Надо их куда-то переложить. Подальше положишь, поближе возьмёшь.

Я встал и забрал деньги из кармана бушлата, подошёл к своему секретеру и внимательно осмотрел его в поисках места для нычки. Старинная мебель всегда имела потайные места. Но на то они и потайные, чтобы их так просто нельзя было найти. Я взял с полки готовальню, засунул туда сложенные вчетверо купюры и с чувством выполненного долга сел за стол читать.

Оставшийся вечер мы просидели вдвоем с бабулей в тихой уютной обстановке.

Засыпая, я подумал, что сегодняшний день был очень, очень длинным. Я так много всего успел сделать!

Проснулся от шебуршания на кухне. В окнах уже вовсю светился день. Я встал и вышел на кухню.

— Доброе утро, — поздоровался я с бабушкой. — Где можно лицо ополоснуть?

Она, ни слова не говоря, набрала ковшик холодной воды из ведра и плеснула в рукомойник на стене. Потом добавила туда же горячей воды из чайника.

— А что, вода не остыла за ночь? — удивился я.

— Остыла, — невозмутимо ответила Эльвира. — Я утром печку топила, она опять нагрелась.

— Два раза в сутки приходится печку топить? — уточнил я. — Это же сколько дров надо!

Умывшись я обратил внимание, что чистая вода у них в ведре. И помои под умывальником в другом ведре. Эти вёдра же кто-то приносит и выносит, дошло, наконец, до меня.

Эльвира поставила мне тарелку с ячкой. Не стал спрашивать про молоко или масло. Уже догадался, что к чему. Так и съел пустую кашу.

— А воду где берёте? — спросил я, наливая себе чай. — Откуда носите?

— Летом в колодце во дворе. А сейчас колодец замёрз. С колонки на улице носим.

— Понятно. А помои куда выливать?

— За сортиром куча травы с лета. Туда льем.

— Понял. Ты сама не таскай, меня зови, — наказал я ей как можно строже. — А дрова где берёте?

— Привозят с леспромхоза. Заказываем сразу машину.

— Уже колотые?

— Да прям. Сами колем.

— Как сами? Вы с матерью сами топором машете?

— Сами мужикам за это платим.

— А, я уж испугался. Понятно, что «есть женщины в русских селеньях», но не до такой же степени, — я развёл руками, а бабуля многозначительно ухмыльнулась.

— А где можно зубы почистить? — спросил я бабушку, — как ни смотрел, нигде не мог найти пасту и стакан со щетками.

Бабушка молча открыла небольшой шкафчик над рукомойником и дала мне допотопного вида щетку и небольшую круглую коробочку. На коробочке я увидел надпись: «Зубной порошок».

Мне поплохело. Без шуток, по-настоящему стало плохо. Нахлынули потоком воспоминания. По спине побежал холодок. Мои взаимоотношения с советской стоматологией в свое время были настолько сложны, полны боли и разочарований, что страх перед лечением зубов я более-менее преодолел уже в весьма солидном возрасте. Ну очень не везло мне на врачей-стоматологов в детстве. В голове чередой проносились образы прошлого: зубоврачебный кабинет в школе, эта мечта испанского инквизитора, безграмотная врач в поликлинике, отправившая меня на удаление зуба, который, как потом выяснилось, спокойно можно было вылечить, еще один врач, удаливший мне здоровый зуб вместо больного и дальше еще целый список моих мытарств, который был очень длинным. Видимо, я довольно сильно побледнел и напрягся, потому что бабушка вдруг спросила:

— Что с тобой? Забыл, как пользоваться зубным порошком?

— Да нет. Помню. Все в порядке, — я постарался взять себя в руки, — задумался просто.

А сам сделал себе в голове пометку обязательно продумать вопрос тщательного ухода за полостью рта. Пока что у Пашки проблем с зубами не было, по крайней мере по моим ощущениям. Надо сделать так, чтобы их и не возникло максимально долго. Благо, продукты пока хорошие. Всякой химии особо не сыплют. Уже большое подспорье.

Я кое-как разделался с чисткой зубов, выиграв сражение с зубным порошком, и поинтересовался у бабушки:

— Какие планы на сегодня? Надо помочь что-нибудь?

— Хотела сходить к Никифоровне насчет ботинок тебе поговорить.

— А что насчет них говорить? — не понял я. — Ты хочешь сказать, что ботинок в магазинах тоже нет? А Никифоровна их где возьмёт?

— Она на базе работает. Может достать.

Достать. Точно. Было такое слово. Не купить, а достать.

— Пойдёшь со мной. Вдруг у неё дома что-то есть. Сразу померяем. И гречку заодно заберём. Она мне обещала мешок насыпать. Как раз поможешь донести.

— Мешок? Это сколько килограмм? А есть какие-нибудь санки?

— Зачем тебе санки?

— Так мешок везти.

— Какой?

— Блин. Гречки мешок. Тебе обещали насыпать.

Бабуля молча достала из корзинки небольшой тряпичный мешок с удавкой. Мы в таких сменку в школу носили.

— Ну, сколько здесь килограмм поместится? Три? Пять? — спросила она. — А потом, она может ещё и не полный мешок насыпет.

— Вот и поговорили глухой со слепым, — проворчал я. — Мешок гречки. Звучит-то как!

— Что ты там бормочешь?

— Не надо санки. Так донесу.

Бабуля ушла в свою комнату. Я допил чай. Хотел уже пойти одеваться, как заметил, что бабушка растерянно стоит перед открытыми полками бельевого шкафа. Я остановился, по ее виду понял: что-то случилось. Она принялась перебирать постельное бельё на одной из полок. Понятно: деньги там прячет. У меня мать тоже так прятала.

— Ты чего там закопалась? — спросил я намеренно беззаботно.

— Да, двадцать рублей найти не могу. Спрятала куда–то, — растерянно ответила Эльвира.

Вот теперь понятно, где Пашка часть денег взял! Засранец. А остальные откуда были? Размышляя я пошел к себе, достал из готовальни купюры, также сложенные вчетверо, зажал их в ладони, чтоб видно не было и вернулся в спальню к бабуле.

Она сидела, осунувшись, на кровати. Внимательно взглянула на меня, когда я вошёл.

— Давай поищу, — предложил я. И, не дожидаясь разрешения, начал перебирать аккуратно сложенные то ли простыни, то ли наволочки. Загородив собой полку, я расправил купюры и засунул их в белье.

— Ну, вот же они! — отошёл я от полки и показал ей купюры между простынями.

Бабушка тотчас встала и подошла ко мне. Схватив купюры, она недовольно передразнила меня:

— Вот же они.

— Так бывает, — попытался успокоить её я. — Не заметила.

Она улыбнулась. Вроде обошлось. А Пашка тот еще фрукт был, оказывается. У родных деньги таскал. Последнее дело!

Мы оделись и пошли кругами к Никифоровне. Я сначала не понял, что это за маршрут такой «По магазинам». Но потом вспомнил, мы тоже с матерью, как она получит аванс или получку ещё дня три после её работы «ходили по магазинам», не за чем-то конкретным, а вдруг что-то купим. Я нужен был на случай ограничений типа «две банки сгущёнки в одни руки».

Помню, мы с матерью хапнули двадцать рулонов туалетной бумаги, отстояв невменяемо огромную очередь. Давали не больше 5 рулонов в одни руки. Мы занимали очередь дважды с небольшим интервалом. В одном месте стоял я, в другом мать. Сначала мы один раз взяли десять рулонов на двоих, потом еще раз. Нам отрезали кусок шпагата, и мы на этот шпагат нанизали рулоны как бусы, и мать так и шла по улице довольная, гордая с двадцатью рулонами туалетной бумаги на шее.

Мы с бабулей зашли в гастроном. Я внимательно осмотрелся. В магазине было несколько отделов. В бакалейном отделе полки были заставлены бумажными пакетами с сахаром, мукой, крупами, макаронами. На полках стояли бутылки с подсолнечным маслом и уксусом. Продавались в ассортименте карамельки, ириски, сухари, баранки, сушки, вафли. Чай, какао, кофе и кофейный напиток.Соль, спички, сигареты тоже были в этом отделе. Имелись и яйца.

В молочном отделе весь холодильный прилавок был заставлен бутылками молока. Потом я обратил внимание, что у них крышечки из фольги были разные. Тут же вспомнил, те, что белые, это молоко, зелёные — кефир. Были еще бежевые на ряженке, но что-то я ее здесь не видел. Даже в пальцах возникло это характерное ощущение, когда продавливаешь крышечку, открывая бутылку. Удивительная вещь память, вроде все забыл прочно, а стоит вспомнить, как тут же образ обрастает множеством подробностей.

В соседнем холодильном прилавке я увидел большие кубические куски жира и маргарина. Пачки сливочного масла.Плавленые сырки нескольких видов. Была даже вареная колбаса с жиром.

Вне холодильников возвышались аккуратные пирамиды из однотипных рыбных консервов в металлических или стеклянных банках. Бутылки с минералкой. Лимонад. На нижних полках стояли рядами трёхлитровые разноцветные банки с соками.

Ещё один прилавок изображал мясной отдел. Там лежали жалкого вида куры, пельмени, сало. Мороженая рыба нескольких видов. Пока мы стояли и разглядывали синюшных кур, на прилавок выложили мясное рагу. Бабуля сразу оживилась и попросила взвесить килограмма два. Я громко зашептал ей, чтобы брала больше. 84 копейки килограмм. Это ж халява. Нам взвесили чуть больше трёх килограмм. Бабушка дала мне пятёрку, я побежал пробивать в кассу 2 рубля 65 копеек.

Кассирша была вчерашняя. Когда подошла моя очередь в кассу, я положил на подставку свою пятёрку и назвал стоимость рагу.

Кассирша пробила, положила на подставку чек и пару монет: 20 и 15 копеек. Я стою, жду ещё два рубля. Кассирша нагло на меня посмотрела.

— Следующий, — громко сказала она.

— Нет женщина, — спокойно, но настойчиво сказал я. — Сначала Вы со мной рассчитаетесь.

— Я тебе уже всё сдала, — уверенно отшила меня кассирша.

— Вы мне с пятёрки дали сдачу, как с трояка, — я всем своим видом показывал и ей, и очереди, что никуда не уйду отсюда, пока мне не отдадут мои деньги. — С Вас ещё два рубля.

И, подумав, добавил:

— И за вчера 10 копеек.

Очередь всего из трех покупателей роптать почему-то начала на меня. Я их быстро поставил на место:

— Когда вас обсчитают, вы тоже молчать будете? — ответил я им. Они заткнулись.

— Да кто тебя обсчитал? — заблажила кассирша. Хотела на испуг меня взять.

На шум к нам вышла из подсобки женщина средних лет. В белом халате, как все продавцы, моложе кассирши. Руки в карманах.

— Что? — спросила она меня.

— Обсчитали, — уверенно и громко ответил я. Кассирша опять заголосила на меня, обозвав по-хамски. Я с трудом сдерживался, чтобы не ответить ей, как того требовала ситуация. Но я же советский школьник, мне нельзя хамить кассиршам, строго приказал себе. Сразу стало смешно, напряжение отпустило, и я с интересом продолжил участвовать в этом представлении.

— Сколько? — устало спросила женщина, не вынимая руки из карманов.

— Два рубля, — спокойно ответил я.

— Нина. Отдай, — строго распорядилась женщина. Видимо, директор магазина.

Эта Нина швырнула мне в подставку два рубля, проклиная и меня, и всех, кто меня знает. Я не торопясь взял деньги, удовлетворенно посмотрел на неё, типа, знай наших, и пошел к бабуле.

Мы получили своё рагу и вышли из магазина.

— Молодец, — похвалила меня бабушка. — Не знала, что ты так можешь. Я так не люблю этот магазин из-за Нинки. Такая гадина скандальная.

— Чего её не уволят? — удивился я.

— У неё детей трое, а мужа нет. Если её уволить, она за тунеядство сесть может. Вот жалеют их.

— Ерунда какая-то, — пробормотал я.

Мы шли мимо дома Полянских на другой стороне улицы. На крыльце стояла Диана. Она увидела меня, сначала сделала вид, что не знает, потом передумала и помахала мне рукой, натянуто улыбнувшись. Я усмехнулся про себя. Вот кукла.

— Не заглядывался бы ты на неё, — вдруг сказала бабуля.

— Почему? — удивился я.

— Ну не надо, — сказала она умоляющим голосом. — Не будет с этого толку.

— Если ты расскажешь, что к чему, — решил дознаться я, — мне будет легче по-другому на неё посмотреть.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением пробормотала бабуля. — Один раз уже сказала.

— Что? — не понял я.

— Ничего, — отрезала бабуля. — Отстань.

Так, еще одной загадкой больше. Надо будет подобрать момент и выпытать у нее правду. Количество вариантов, почему Пашка с моста мог сигануть, растет, а информации не прибавляется, — с раздражением подумал я.