Глава 31. Воспитание, которое сближает

Анна

Я сидела за столом, пытаясь изо всех сил сохранить хотя бы видимость спокойствия, хотя внутри меня уже клокотал такой хаос, что ни чай, ни ватрушки, ни даже сама мысль о том, что всё это должно быть похоже на семейную идиллию, не могли его заглушить. Ещё несколько дней назад я бы ни за что не поверила, что окажусь в подобной ситуации: напротив меня сидит дракон, с самым невозмутимым видом рассуждающий о будущем моей дочери, и говорит такие вещи, которые способны привести любую нормальную мать в состояние лёгкой истерики. Я слышала его слова про библиотеки, наставников и даже путешествия, и всё это звучало на удивление здраво и щедро, но когда он добавил, что, если Аурелия вдруг решит выйти замуж за принца, то и это можно будет устроить, я окончательно перестала понимать, в каком мире нахожусь.

Я успела только подумать, что хуже этой нелепости ничего уже не может быть, как Аурелия, сияющая глазами и хлопающая в ладоши, радостно спросила про белого коня. Сначала я даже не поняла, правильно ли расслышала, потому что вопрос прозвучал так по-детски искренне и восторженно, словно она спрашивала не о самой абсурдной детали из всех возможных, а о совершенно обязательной части серьёзного разговора. И именно этот вопрос окончательно добил меня, потому что в голове возникла слишком отчётливая картина: моя дочь, вся в кружевных платьях, сидит на белом жеребце рядом с каким-то самодовольным принцем, а я стою в стороне и думаю о том, когда именно свернула не туда.

Я уже приготовилась сказать что-то вроде «не выдумывай», но Дарен, ничуть не смутившись и даже не пытаясь скрыть улыбку, совершенно спокойно произнёс, что если понадобится белый конь, то он без проблем купит хоть целый табун, и пусть принц выбирает любого, лишь бы девочка была довольна. Я чуть не поперхнулась чаем и почувствовала, что если не вмешаюсь прямо сейчас, то разговор уйдёт в такие дебри, из которых уже не будет возврата.

— Нам нужно поговорить, — процедила я сквозь зубы, стараясь при этом не сорваться на крик, потому что дочь продолжала сиять и явно была в восторге от перспективы. — Немедленно. Вдвоём.

Дарен удивлённо приподнял бровь, словно не до конца понял, почему я выгляжу так, будто готова придушить его прямо здесь, но всё же кивнул и поднялся из-за стола. Я не стала ждать, схватила его за руку и потащила прочь, потому что знала: ещё немного, и Аурелия либо потребует список возможных принцев на выбор, либо начнёт интересоваться ценами на дворцы с башенками.

Местом для нашей «серьёзной беседы» я выбрала мастерскую где, как я надеялась, моя дочь не сможет незаметно притаиться у двери и подслушать каждое слово. По крайней мере, мне хотелось в это верить, потому что силы сдерживать эмоции у меня оставалось всё меньше, а обсуждать вопросы воспитания дочери в присутствии самой дочери я категорически не собиралась.

Я захлопнула за нами дверь мастерской и прислонилась к ней спиной, пытаясь хотя бы на вдох задержать всё то, что бурлило внутри, потому что воздух здесь был знакомым и тёплым, пахнущим мылом, крахмалом и утюжным паром, а значит должен был действовать на нервы примиряюще, однако нервы почему-то вовсе не хотели мириться и требовали объяснений, гарантий и хотя бы одной взрослой фразы без принцев, белых коней и табунов на заказ.

— Давайте расставим всё предельно ясно, — начала я слишком ровным голосом, который всегда выдавал, что я на грани, — вы только что пообещали моей дочери не просто двери в академии и лучших наставников, вы практически махнули рукой в сторону дворцов и сказали, что если девочке вздумается примерить корону, то вы обеспечите к этому нужный гардероб и соответствующий транспорт. Вы вообще чем думали давая ребенку такие обещания? Вы же понимаете, что это нереально!

Дарен не отступил ни на шаг, а наоборот выглядел как-то нестерпимо спокойно, словно мы обсуждаем не судьбу моей дочери, а выбор пуговиц для лёгкого летнего платья, и именно эта спокойная уверенность почему-то бесила особенно сильно. Хотя разум подсказывал, что беситься сейчас не самая хорошая идея.

— Я сказал ровно то, что имел в виду, — ответил он мягко, при этом не опуская взгляда и не играя интонациями, — потому что считаю своей обязанностью, как мужчины и как будущего отчима, баловать своих девочек настолько, насколько это разумно. Впрочем, вы прекрасно понимаете, что у герцогов понятие разумных пределов устроено немного иначе. Речь вовсе не про капризы, а про возможность не ставить перед ребёнком стен там, где у взрослого достаточно сил, чтобы стены обходить, перестраивать или вообще убирать. Я не хотел жениться, не буду этого скрывать, но раз уж решил сделать такой шаг, то буду брать за него ответсвенность и действовать так, как обязан мужчина и защитник.

Слова его прозвучали так просто и так опасно правильно, что меня буквально перекосило от внезапной, нелепой и совершенно некрасивой волны зависти к самой себе будущей. Ведь именно мне сейчас предлагали ту опору, о которой даже не мечталось.

В этот момент, как это часто бывает, память подняла со дна залежей памяти болезненные воспоминания и ткнула меня лицом в прошлое, где я стояла с младенцем на руках и пыталась объяснить взрослому мужчине, что новорождённые иногда плачут по ночам, а мужчины иногда всё-таки остаются, даже если им неудобно.

Я увидела тот коридор, тот торопливый сбор дорожной сумки, тот взгляд, который не падал на нас, а скользил мимо, тот хлопок двери, после которого не было ни записки, ни вопросов, ни денег на молоко, ни попытки узнать, как дела у его дочери и какого справляюсь я сама, и меня внезапно качнуло так сильно, что я ухватилась за столешницу, для того чтобы удержаться на ногах.

— Вы не понимаете, — сказала я срывающимся голосом, который совершенно меня не слушался, — что будет, если вам все это надоест? Что станет с моей девочкой со всеми ее разбитыми надеждами и мечтами?

Я попыталась вдохнуть глубже и не смогла, попробовала отшутиться и не вышло, попыталась собрать себя по швам и поняла, что нитки закончились, поэтому я, к своему немалому стыду, начала плакать так искренне, что в первый миг испугалась, и только потом сообразила, что плачу не из слабости, а потому что эта странная смесь обещанной поддержки и старой, застарелой обиды нашла выход.

Дарен может быть и не понял, что именно я в эти секунды проживаю, зато без малейшей паузы двинулся ко мне с видом человека, который внезапно оказался на тонком льду, но очень не хочет сделать лишний шаг и всё испортить. Из внутреннего кармана у него с фантастической лёгкостью появился носовой платок, чистый и безупречно выглаженный, и я в какой-то момент даже отвлеклась, настолько он был идеальным.

— Я, вероятно, сказал что-то не так, — произнёс он осторожно, передавая мне один платок, потом второй, потом на всякий случай третий, — но я клянусь всеми сокровищами нашего рода, я не обещал невозможного для красоты и не собирался устраивать вам лишних переживаний. Я вижу как бережно вы защищаете свою дочь, и если мои слова прозвучали как безответственный размах богатством, то я прошу прощения, потому что имел в виду только то, что вы не останетесь с этим миром вдвоём, ведь у вас теперь есть я, и я намерен делать свою часть не на словах, а на делах.

Я шмыгнула носом совершенно неприлично, почувствовала, как горло наконец отпускает, и, чтобы не утонуть в этой внезапной жалости к прежней себе, упрямо вытерла глаза предложеннвм платком, после чего подняла лицо.

Я тут же нашла в его лице то выражение, которое раньше раздражало, а сейчас почему-то успокаивало, потому что в этом лице была не герцогская надменность и не драконья самоуверенность, а терпение и какая-то очень простая готовность стоять рядом, пока у меня снова не хватит сил стать самой собой.

— Нельзя, чтобы вы обещали ребенку то, чего вы не сможете выполнить, — наконец смогла сформулировать я, всё ещё сипло, но уже связно, — нельзя, чтобы её мир снова рушился, как это случилось однажды, поэтому давайте договоримся сразу, что табуны, принцы, дворцы и прочая сахарная вата обсуждаются со мной заранее, чтобы потом не ловить девочку по карнизам, когда вы уедете в срочную поездку и забудете, что обещали кататься на белом коне по росе.

— Я слышу вас достаточно ясно, — ответил он без попытки спорить и без привычных герцогских оговорок, — и обещаю, что публичных обещаний я давать не буду, а любые крупные подарки и большие слова буду согласовывать с вами, потому что ваша стабильность для меня важнее эффектности, а улыбка вашей девочки дороже любых фанфар. Если уж говорить о баловстве, то я готов баловать временем, вниманием, совместными делами и теми самыми утренними завтраками, от которых, как я понял, прятаться нежелательно, хотя мне придётся научиться просыпаться раньше собственного характера.

Слова про завтраки прозвучали настолько трогательно, что я даже невольно фыркнула сквозь остатки слёз, потому что представить дракона, который пытается не рычать до первой булочки, оказалось настолько умильно, что захотелось вытереть глаза уже от смеха, а не от горечи, и я честно призналась себе, что этот человек хотя бы пытается попасть в наш ритм, а значит с ним можно работать, договариваться и даже наlеяться на то, что пускай не сразу, но у нас может получиться создать семью.

— Тогда договоримся ещё о двух вещах, — сказала я, уже уверенно, хотя сердце всё ещё гудело, как утюг на максимуме, — во-первых, вы не зовёте в дом императорских дирижёров, оперные хоры и архитекторов для драконьих арок и прочих, которые могут иметь отношение к свадебной церемонии и нашей жизни в целом без моих письменных подтверждений. Во-вторых, вы действительно уделяете время Аурелии, если не каждый день, то хотя бы трижды в неделю для того, чтобы не терять контакта с жизнью ребенка.

— Я согласен сразу и без поправок, — кивнул он, не пытаясь умничать, — я честно собираюсь быть для Аурелии хорошим родителем.

Я вдруг поняла, что держусь за его платок так, будто он пришит к моей руке, и что мне снова можно отпускать, потому что прямо сейчас рядом стоит человек, который не пугается слёз, не путает «баловать» с «купить всё на свете», не прячется от важных дел и не изображает спасителя, когда нужно просто посидеть рядышком и подать воды. Это было настолько нереально, словно я повстречала живого единорога. От этого стало неловко и тепло одновременно, что вообще не мешало прагматичной части моего мозга продолжать проверять каждое его слово на прочность.

— Хорошо, — подвела я, наконец, итог, потому что мастерская умеет возвращать к делу лучше любых психологов, — если вы готовы к завтракам, ответсвенности и согласованию несовместимых с психикой подарков, то я готова не шипеть при слове «баловать», но предупреждаю сразу, что при первой попытке купить моей дочери принца я вас аккуратно выведу на крыльцо и там объясню, что принцев шьём под заказ, а сроки у нас очень длинные.

— Принято и записано, — ответил он с той самой тёплой и немного виноватой улыбкой, от которой у меня перестают дрожать руки, — а пока позвольте сделать то, что я умею прямо сейчас, без долгих подготовок и согласований, а именно обнять человека, который слишком долго держал оборону в одиночку.

Он двигался медленно, давая мне возможность отступить, но я вдруг не захотела отступать и позволила себе на секунду опереться на эту спокойную, удивительно надёжную силу, и в эту секунду поняла, что плач закончился не потому, потому что рядом наконец нашлось плечо, на которое действительно можно было опереться.

Мы простояли так ровно столько, сколько требовалось моему дыханию, чтобы вспомнить, как дышат люди, а не утюги, после чего я освободилась, выпрямилась, поправила волосы и, чтобы окончательно вернуть себе привычное состояние и ещё раз уточнила самое важное, без чего не живут ни брачные договоры, ни семейные будни, ни тем более сложные детские мечты.

— И последнее на сегодня, — сказала я уже обычным голосом, в котором снова поселилась привычная упёртость, — мы говорим с Аурелией про возможности, но не обещаем готовые сказки, потому что сказки у нас пишутся вместе и проверяются на прочность как швы, и если вам очень захочется похвастаться табуном, вы сначала спросите, хватит ли у нас для него овса.

— Согласен, — произнёс он без тени игры, — и обещаю, что прежде чем мечтать вслух, буду спрашивать у вас, в конце концов это ваша дождь, а я весьма неопытный отчим.

Я кивнула, потому что лучше и сказать было нельзя, потом подумала о том, стоит ли мне возвращать ему платок. А затем совершенно неожиданно для себя взяла и поцеловала дракона в щеку.

Оправдывала я свой поступок тем, что нам ведь все равно придется целоваться на свадьбе, так что стоит начать тренировки раньше.