Глава 11

— Мы подъехали. Куда мне ее вести?

Инга позвонила, как только я вернулась с ужина. Сегодня не получилось отдать должное повару клиники — вся вторая половина дня прошла в нервозности из-за предстоящей встречи. От этого я не находила себе места, не в силах избавиться от мыслей и воспоминаний, и аппетита лишилась напрочь тоже от этого.

— Поднимайтесь ко мне.

— Ты уверена?

— Да.

Не в парке же нам разговаривать, когда вовсю идет время вечерней прогулки. И не в холле точно, под любопытным взглядом ресепшионистки, медсестер и пациенток клиники.

Минуты, что прошли со звонка Инги, показались мне вечностью. Все это время я сидела напротив входной двери, и мне казалось, что весь диван утыкан иглами. Все они вкалываются в мою кожу, и места уколов начинают кровоточить и болеть. И постепенно эта боль подбирается к сердцу. Уговаривала себя не волноваться, ведь в моем положении это вредно, но не получалось.

И вот дверь распахнулась. Сначала я увидела Ингу, а потом уже ту, кого подруга пропустила вперед. Я ее сразу узнала, но как же она постарела! От былой красоты, что все еще хранилась в моих детских воспоминаниях, не осталось и следа. Как и от стати. Мать словно съежилась вся. Она ужасно исхудала и начала сутулиться. А ведь раньше ее осанке могла позавидовать любая танцовщица. Лицо покрывали сетка мелких морщин и пугающая бледность. И только глаза не изменились — светло-карие с золотистыми вкраплениями, взгляд глубокий и властный.

— Здравствуй, Настя!

Голос тоже не изменился, разве что, словно потускнел.

— Здравствуй!

— Настюш, я пойду, прогуляюсь, — проговорила Инга. — Ты мне звякни, ладно?

— Хорошо, — кивнула я, не понимая, о чем буду говорить с матерью, когда мы останемся наедине. Мы же с ней никогда и ни о чем не разговаривали.

Инга ушла, а я кивнула на кресло.

— Присаживайся.

— Кого ждешь? — посмотрела мать на мой живот.

— Не знаю.

Она кивнула и снова замолчала. Я ждала, когда она продолжит, не желая делать этого первая. Да и у меня не было к ней вопросов. Никаких. Раньше их было много, но ни на один она не отвечала. А постепенно мне расхотелось их задавать. И эта встреча меня тяготила. Особенно то ощущение пустоты, которое все усугублялось, чем дольше я смотрела на эту женщину. Пугала собственная холодность, ведь пусть и только генетически, но она была моей матерью.

— Ты родилась восьмимесячная и весила два четыреста пятьдесят, — тихо заговорила мама. — У тебя началась асфиксия, и два дня тебя держали в кислородной капсуле, под искусственным дыханием, пока легкие не заработали самостоятельно. Потом мне врачи объяснили, что это из-за несовместимости крови — твоей и моей…

Я сидела с каменным лицом, как полагала, но не пропускала ни единого слова. Ведь никогда раньше я не слышала историю своего появления на свет. Помнится, папа говорил, что я родилась очень худенькой, кожа да кости. А оказывается, это произошло от недоношенности.

— Потом у тебя началась послеродовая желтушка, и мне снова не разрешили кормить тебя. В роддоме ты привыкла к бутылке с соской, и грудь уже потом не брала…

Она снова замолчала, я же, глядя на нее, представляла себе красивую молодую женщину, которая ждет, когда ей принесут на кормление ребенка, а этого не происходит.

— Я не хотела тебя! — вскинула мать голову и посмотрела мне в глаза. — Вова настоял, когда узнал, что я беременна. Не разрешил сделать аборт, пригрозил разводом. И тогда мне пришлось бросить консерваторию и распрощаться с мечтами о большой сцене, — усмехнулась она.

— Ты училась в консерватории? — удивилась я.

Об этом я тоже не знала. И сейчас поняла, что не знала о матери ничего, кроме того, что она рано осиротела.

— Училась и подавала надежды.

— Почему же не продолжила учебу?

— Почему? — снова взглянула она на меня, но на этот раз мыслями она находилась где-то далеко — об этом говорил ее затуманенный взгляд. — Потому что заболела ларингитом и сорвала голос, — буднично отозвалась мама. — С мечтами о карьере певицы можно было распрощаться. А больше ни о чем я и не мечтала. В том, что у тебя нет слуха и голоса, убедилась быстро. Сначала думала, что может хоть ты пойдешь по моим стопам… Не вышло.

Ни слуха, ни голоса, ни актерского мастерства… Я вообще долго считала, что никаким особыми талантами судьба меня не наградила. Пока мне не раскрыли глаза на правду и не объяснили, что коммерческая жилка — это тоже талант, который, к тому же, не многим дается. Вот с тех пор я и стала считать себя тоже одаренной. А мать, оказывается, чего-то другого ждала от меня.

— Можно воды? — попросила мать, и я заметила, что ей тяжело дышать.

Налила из графина в бокал воды и подала ей.

— Что у тебя? — спросила.

— Рак щитовидки, — усмехнулась она, правильно поняв меня. — Хорошо хоть не печени. Говорят, от него хуже всего умирать.

В ее словах сквозила неприкрытая ирония. Злая и очень правдивая. И сейчас эта ирония была направлена против нее же. А раньше она щедро использовала ее против меня и моего отца.

— Спасибо! — вернула она мне пустой бокал. — Я не заслужила, чтобы ты мне, умирающей, подавала воду. Но так уж получилось, — усмехнулась. — Самая главная злодейка — судьба.

Собственное состояние никак не получалось охарактеризовать. Я была в растерянности и не знала, что испытывала в настоящий момент. Боль — оттого, что и сейчас эта женщина меня не любила. Непонимание — зачем вообще она захотела со мной увидеться? И интерес — она никогда еще не разговаривала со мной так долго и, главное, правдиво.

— Знаешь, в моей жизни была одна любовь и одна страсть, — произнесла мать, рассматривая узор на стенах. — Я пылала страстью к большой сцене, пока эта страсть не затухла. И я любила твоего отца, пока…

Пока он не умер? Или пока первый раз не поднял на нее руку? На этот вопрос она ответ не дала. А спросила я совсем другое.

— Ты его любила?

Поверить не могла! Мне казалось, что мать не способна любить вообще никого. Она и себя-то не любила, так жила.

— Больше всего в мире. И с первого взгляда, — посмотрела она на меня. — А он любил тебя, — жестко закончила.

Так вот в чем дело? Я-то думала, что она не любила меня, потому что не хотела, потому что помешала ее жизненным планам. А она ревновала. Ревновала по-черному. И эта ревность не дала даже проклюнуться любви или хотя бы теплоте.

— Я не прощения пришла простить у тебя, не думай. Есть вещи, которые настолько ужасны, что им нет прощения. Такие, как родить нежеланного ребенка и всю жизнь ненавидеть его, — теперь она говорила грубо и не глядя на меня. Лицо ее стало злым — таким, каким я его помнила из детства. Она часто смотрела на меня с такой вот злобой. — Я пришла вернуть тебе прошлое, чтобы ты могла спокойно жить дальше. Ведь это я отняла у тебя его. И я не желаю тебе зла, Настя, как и твоему будущему ребенку, — встала она. — Пойду я. Прощай.

Она никогда не называла меня дочерью. Не назвала и сейчас.

— Где ты живешь? — спросила я.

От знакомых я слышала, что пару лет назад мать продала квартиру. Потом вроде как бомжевала.

— О! Я доживаю свой век в санатории, — обернулась она ко мне с улыбкой. — В самом лучшем хосписе. За городом, на берегу реки. Но встреч тебе со мной искать не нужно. Я не хочу этого. Позвони, пожалуйста, своей подруге. Она обещала отвезти меня обратно.

И она ушла. А я набрала номер Инги.

***

Даниил

— В чем дело? Что с твоим лицом?! — вилка со звоном ударилась о тарелку, но Даниил этого даже не заметил.

Весь обед его раздражала Олеся. Сидела за столом с идеально прямой спиной, но с таким кислым выражением на лице, что хотелось прополоскать рот чем-нибудь приторно-сладким. Он старался не смотреть на нее и не мог. Видел, что ведет она себя так нарочито — что-то пытаясь ему сказать. Но ее язык жестов его все время раздражал, а сегодня особенно.

— А что с моим лицом? — перевела она взгляд на него.

— Да ты в тарелку смотришь так, словно там гора жареных тараканов, а не сочный стейк! — зло проговорил Даниил.

— Фу! — брезгливо отодвинула она от себя тарелку.

— Своим видом ты портишь мне аппетит. Если не хочешь есть, то дай хотя бы мне пообедать спокойно.

— Обедай, кто тебе мешает, — передернула она плечами.

— Олеся, ты же не дура! Может, хватит уже таковой прикидываться?! — не выдержал и прикрикнул он на нее. — Чего ты от меня хочешь?

А в том, что все ее демонстративное поведение было направлено на него, Даниил не сомневался.

— Верности, дорогой, и больше ничего, — посмотрела она на него большими влажными глазами.

Так как Олеся, никто не мог взывать к слезам. Те всегда у нее были на подходе, и пользовалась она этим отлично, зная, что Даниил терпеть не может женских слез.

— Олесь, когда ты так себя ведешь, я тебя не понимаю, — вздохнул Даниил, чувствуя, как не только аппетит испаряется окончательно, но и остатки хорошего настроения.

А ведь у него сегодня выходной, который он хотел провести дома — в спокойной обстановке. Но сначала Олеся расстроила, сообщив, что дефиле на сегодня отменяется, и она остается дома, а теперь вот она решила устроить не понятно какие разборки. Прощай мечты о спокойном выходном. Сидеть дома Олеся никогда не любила, и Даниил уже придумывал, куда можно ее свозить. А так хотелось просто завалиться на диван с планшетом и читать до самой ночи! Не получится.

— А что тут непонятного? Ты меня совершенно не пускаешь в свою жизнь! — выкрикнула она.

Плохой признак — когда в ее голосе появляются истерические нотки, дело идет к крупным разборкам обычно.

— Олесь, мы живем вместе. Чего еще ты от меня хочешь?

— Живем?! Да ты умудряешься дома не бывать почти совсем!

— Заметь, говоришь ты это в мой выходной, — усмехнулся Даниил.

— Который ты специально устроил, надеясь, что я буду весь день занята.

А она очень прозорлива, — вынужден был признать. Собственно, глупой Олесю он никогда и не считал. И только ее острый ум пока еще сохранял остатки симпатии к этой женщине. Был такой грешок за ним — терпеть не мог глупых женщин. И почему-то, чаще именно такие ему и попадались. Олеся — исключение. Правда, в последнее время вера в ее ум как-то потускнела.

— Олесь, ты решила мне весь выходной читать нотации? — посмотрел он на нее в упор.

— Да разве же я могу! Кто я такая — всего лишь любовница.

— Вот именно.

— Которую ты можешь в любой момент поменять на другую. Например, на одну из своих брюхатых пациенток, — презрительно проговорила она.

— Они не брюхатые, а беременные. И они, прежде всего, женщины, — отозвался Даниил, чувствуя, как стремительно теряет остатки терпения.

— Да? А, ну наверное, поэтому твои отношения с ними выходят за рамки врачебных. Они же женщины, а ты у нас так уважаешь женщин! Некоторых, вон, даже чаями отпаиваешь и в свой дом водишь…

— Что? Что ты имеешь ввиду? — напрягся Даниил.

— Ничего, — словно спохватилась Олеся, что сболтнула лишнего. — Это я так…

— Что, так, Олесь? Кто-то из моих сотрудников докладывает тебе, что и с кем я делаю у себя в клинике? — встал Даниил из-за стола и навис над вмиг скукожившейся девушкой.

Она сболтнула лишнего — теперь он в этом не сомневался. Но то, что у нее есть шпионы, выходило уже за допустимые рамки.

— А что тут такого?! — вмиг заняла она оборонительную позицию и снова выпрямила спину, глядя на него снизу-вверх. — Я просто хочу быть в курсе всех твоих дел…

— И поэтому шпионишь за мной? — он развернулся и направился на выход из столовой.

— Ты куда? — закричала ему в спину Олеся.

— На работу, — не оборачиваясь, ответил он.

В собственном доме ему не захотелось оставаться. А что делать с этим дальше, предстоит как следует обдумать. Но Олеся, со своей ревностью и вечными придирками, ему порядком надоела.

По пути в гараж Даниил логическим путем вычислил, с кем из персонала клиники общается Олеся. И на кого она ему так старательно намекала, он тоже понял сразу. Олеся не ошиблась — Даниил и сам уже понял, что его интерес к одной из пациенток вышел за рамки профессионального. Но! Это точно не касается никого, кроме него. И он не потерпит в своей клинике собирателей сплетен.

Первым делом, приехав в клинику, Даниил вызвал к себе Морозову. Именно она и доносила все про него Олесе — теперь Даниил в этом не сомневался.

— Зайди в канцелярию и напиши заявление на увольнение. По собственному желанию. Сегодня же получи в бухгалтерии расчет. Надеюсь, ты понимаешь, почему я тебя увольняю, — строго посмотрел на медсестру.

Она все поняла и истерик, слава богу, удалось избежать. Только вот, день был испорчен, и это сказывалось на настроении.

Когда Даниил уже собирался удалиться в свой домик, в дверь кабинета постучали.

— Войдите! — крикнул он.

Очень удивился, когда на пороге появилась незнакомая пожилая и какая-то изможденная женщина.

— Вы ко мне? — на всякий случай уточнил Даниил. Кто знает, может это посетительница ошиблась дверью.

— К вам, — уверенно отозвалась женщина, твердой поступью направляясь к его столу. — Вы же Шевцов Даниил Эдуардович?

— Он самый, — улыбнулся он. — По какому вы вопросу?

Несмотря на ветхость и явную запущенность, было в этой женщине что-то от былой красоты — сквозила та в движениях и манере держать голову. А еще она ему кого-то напомнила, но вот кого, понять не получалось.

— Я мать Кирилловой Анастасии, — представилась женщина, и сразу все встало на свои места. Именно Настю она и напомнила — чертами лица, взглядом. Но… неужели у этой женщины может быть такая мать?! — Вижу, что вы озадачены, — усмехнулась она, рассматривая лицо доктора. — Не ломайте себе голову, матерью я себя назвала, только потому что родила ее. На самом деле, у моей дочери никогда не было матери.

— Это как? — еще сильнее озадачился Даниил.

— Ну вот так, — устало пожала женщина плечами. Мелькнула мысль, что она серьезно больна, но уточнять Даниил не стал. — Это долгая история, и я пришла сюда не ее рассказывать.

— А для чего же вы пришли ко мне?

— Скажите, каковы шансы у Насти выносить и родить здорового ребенка?

Хороший вопрос, но прогнозами занимаются не врачи, а синоптики.

— Я могу только сказать, что ваша дочь находится в надежный руках, и мы сделаем все возможное, чтобы она родила здорового ребенка.

— Отвечаете на вопросы, как подкованный политик, — усмехнулась она. — Из чего я делаю вывод, что ответа у вас нет. Хорошо, поставлю вопрос иначе, — кивнула она своим мыслям. — Велик ли риск, что Настя не сможет выносить этого ребенка?

Разговор получался странным. Как и все остальное, начиная от заявления посетительницы, что она никакая Насте не мать, и заканчивая ее вопросами. Но как-то нужно было поддерживать диалог, и Даниил ответил:

— Титр антител в крови вашей дочери превышает допустимую отметку. И есть риск развития патологии у плода, как и выкидыша или преждевременных родов. В последнем случае мы будем тянуть как можно дольше, пока уже нельзя будет тянуть. Когда ребенок родится, сделаем все зависящее от нас, чтобы он жил. Но сначала нужны обследования на предмет обнаружения патологий плода уже сейчас. И это все, что я могу вам сказать.

— Понятно — объяснять вы умеете. Это я виновата, что у Насти такая сложная беременность. Я виновата во всем…

Даниил не перебивал, слушал, как эта старая и смертельно больная (теперь он в этом не сомневался) женщина очень кратко, даже скупо рассказывает историю появления Насти на свет. Слушал и чувствовал, как на голове шевелятся волосы от ужаса всего того, что вынуждена была пережить Настя будучи ребенком. Как?! Как ее психика выжила и не надорвалась? Как вообще из нее выросла самостоятельная женщина и хороший отзывчивый человек. Даже из того, что услышал, можно было сделать выводы, что пройти через такое и уцелеть невозможно! А она смогла. И с каждым словом он все сильнее ненавидел сидящую напротив него женщину — какое она имела право так измываться над собственным ребенком?!

— Судить вас не буду, хоть и очень хочется, — произнес Даниил так сухо, что аж самому неприятно стало. — Скажу только, что послеродовая асфиксия вашей дочери никак не связана с тем, что у вас с ней несовместимость крови. У женщин с положительным резусом не может быть проблем в вынашивании детей с отрицательным резус-фактором крови. Очевидно, что кровь Настя унаследовала от отца, — женщина кивнула, и в глазах ее промелькнуло что-то похожее на жалость. — У новорожденных асфиксия — не такое уж редкое явление, и вызывают ее разные причины, но точно не несовместимость крови. А вот то, что после первой беременности вашей дочери не сделали укол иммуноглобулина — очень серьезное упущение, которое я приравниваю к преступлениям. И в этом, виноваты вы тоже.

— Первой беременности? Но Настя… — она резко замолчала и лицо ее покрылось еще более мертвенной бледностью. — Так она была беременная? — пробормотала она, но не ему, а себе, словно в голове ее сложился паззл.

— Судя по всему, вы не были в курсе, а дочь ваша была слишком молода, чтобы думать и знать о последствиях.

Разговор превращался в какой-то бессмысленный. В голове Даниила плохо укладывалось, что именно он сообщает матери о дочери то, что она ДОЛЖНА была знать.

— Я не знала, и теперь она расплачивается.

— Да, расплачивается за вашу черствость и жестокость!

Даниил больше не мог сдерживаться, понимая, что поведение его выходит за рамки профессионального.

Женщина вскинула на него насмешливый взгляд.

— Больше меня самой у вас не получится осудить меня. Но время вспять не повернешь, да и я не уверена, что повела бы себя по-другому. И теперь, когда есть желание хоть что-то исправить, я понимаю, что сделать это невозможно. Сейчас уже ничего не зависит от меня, а вот от вас зависит многое. Обещайте мне, что с Настей все будет в порядке! — подалась она всем телом вперед, и глаза ее нездорово лихорадочно заблестели. — Просто, пообещайте. Так мне будет легче умереть. До рождения малыша я точно не доживу.

— А вы считаете, что заслужили легкой смерти? — встал Даниил из-за стола и оперся на него руками, нависая над посетительницей. Сейчас он чувствовал себя даже не обличителем, а палачом. Но назвать эту женщину матерью язык не повернулся бы никогда. И жалости к ней он не испытывал. — Я не в праве судить вас, но сужу и по всей строгости. Я не хочу прощать вас, да и не могу, не имею на это права. И я рад, что вы не доживете до рождения ребенка вашей дочери, как бы кощунственно это ни звучало. Вы были ужасной матерью, и я рад, что у вашего внука или внучки не будет такой бабушки.

Какое-то время она молча рассматривала его лицо. Ее лицо при этом почти ничего не выражало — так, что-то едва уловимое мелькало в глазах. А потом она тоже встала и произнесла:

— Сейчас я спокойна за Настю.

— И почему же? — остановил ее вопрос Даниила уже на пути к двери. (3303c)

— Неважно, — обернулась посетительница. — Я увидела и услышала то, что мне и было нужно.

Она вышла за дверь, а Даниил даже не опустился, а упал в кресло. Давненько он не испытывал настолько сильного потрясения. И он уже не помнил, когда до такой степени выходил из себя. А уж на работе, так и вовсе никогда не вел себя подобным образом.

Выпить захотелось непреодолимо, но даже этого он не мог себе позволить, находясь в клинике. Но рабочий день подходил к концу, и он мог отправиться к себе. Запереться в своем домике, чтобы подумать над всем тем, чему только что стал свидетелем.