Глава 10
Кто мог звонить мне со стационарного номера, который у меня не сохранён в памяти телефона?
О нет, это, наверное, из стоматологического кабинета, они хотят напомнить мне о завтрашнем визите.
— Слушаю? — отвечаю рассеянным тоном.
— Привет, это я, — слышу сильный голос. Это он.
Я бросаю на маму безмятежный взгляд, как бы говоря: «Всё в порядке, это звонок с работы», — и выхожу в свою бывшую комнату. Я чувствую, как в висках пульсирует кровь.
— Леонардо.
Я прислоняюсь к радиатору и выглядываю в окно. На мгновение у меня возникает ощущение, что время стоит на месте, и вода, протекающая в канале внизу, останавливает свой бег. Я прикасаюсь лбом к стеклу.
— Где ты был? Я звонила тебе тысячу раз.
— Я знаю.
— Я подумала, что ты больше не хочешь меня видеть, — неуверенно добавила я.
— Нет, Елена, не так быстро... Я был на Сицилии, — примирительным тоном говорит он. Неожиданно возник какой-то вопрос, и мне пришлось уехать без предупреждения. Вот и всё.
— Один звонок тебе было несложно сделать, — отвечаю я с лёгким раздражением.
Он вздыхает.
— Не ждите от меня звонков, Елена. Не стоит ожидать от меня тех жестов, которые обычно делают пары. Мне нужно быть свободным, поэтому я не хочу связывать себя обязательствами.
Так что да, дело обстоит гораздо банальнее, чем я думала. Он мог придумать любую историю, но вместо этого сказал мне прямо с моста, что молчал, потому что ему не хотелось говорить. И я должна согласиться на это хочу я этого или нет.
— Я в ресторане, — продолжает он. — Я вернулся час назад, и ты — первый, кому я звоню.
— С какой целью? — спрашиваю я сухо, с чувством оскорблённой гордости.
— Приходи ко мне. Я жду тебя в полночь, после закрытия ресторана.
— Почему? — Я перевожу телефон в другую руку и вытираю влажную нижнюю часть ладони о штаны. Я расстроена.
— Потому что я хочу тебя увидеть, — чувствую, что он улыбается, удивлённый моим сопротивлением.
— Приходи вечером, одетой и очень голодной. Мы поужинаем вместе. Он заранее предполагает, что я соглашусь, мерзавец.
Я бы хотела иметь достаточно сил, чтобы сказать ему «нет», хотя бы для того, чтобы отомстить за то, что он так внезапно бросил меня. Но нет смысла лгать себе — мне тоже очень хочется его увидеть.
— Порядок. Увидимся. Чёрт с гордостью.
— Покамест. — Связь обрывается. Я сжимаю телефон так сильно, что у меня начинают болеть пальцы.
Я рада, что он заговорил, больше ничего не ожидала, но всё ещё чувствую себя неуверенной, зависимой от его загадочных планов. Кто знает, что это было за срочное дело на Сицилии, из-за которого он так внезапно исчез?
Не знаю почему, но я неожиданно плачу. Я ничего не знаю о Леонарде, о его прошлом или о том, что он делает, когда его нет рядом со мной. Хотя я знаю каждый дюйм его тела, его внутренний мир остаётся для меня загадкой.
Пройдёт мгновение, прежде чем я соберусь с мыслями. Прежде чем вернуться в гостиную, я иду в ванную, чтобы посмотреть, как я выгляжу. Огонь, который у меня внутри, обрушился на мой лоб, и между ног мягко поползла волна влаги. Мысль о нём физически реагирует на неё. Я хочу его до безумия.
Проходя в гостиную, я нахожу маму, склонившуюся над мраморной столешницей на кухне, в процессе перекатывания очередных пельменей вилкой — эта способность каждый раз впечатляет меня.
— Кто звонил? — спрашивает она, откупоривая очередной кусок пирога.
Я задумываюсь на секунду и уже готова произнести ложь.
— Гайя! Подруга моя!
— Как она? Я не видела её целую вечность, готовилась к очередному допросу. Внезапно у меня появилось дежавю — в школьные годы, когда я возвращалась измученной после дня в школе, мама спрашивала меня, какие оценки получили мои одноклассники и о чём мы говорили на уроке итальянского.
Если у меня не было вдохновения, то она заботилась о том, чтобы заполнить минуты молчания. Она рассказывала мне о недугах своих подруг, о том, что клерк на почте был несимпатичен, и что в овощном магазине она встретила свою учительницу из третьего класса начальной школы. С тех пор ничего не изменилось.
— У Гаи всё в порядке, как всегда.
Я подхожу к вешалке и стягиваю с неё куртку.
— Прости, мама, но я не могу остаться на ужин.
Она морщит лоб в знак неодобрения и посылает мне кривой взгляд.
— Я даже приготовила фруктовый салат, потому что знаю, что ты никогда не ешь фрукты сама по себе.
Она смотрит на меня ещё раз, на этот раз подозрительно.
— Елена, ты какая-то бледная... ты уверена, что всё в порядке?
Бледная? А ещё минуту назад мне казалось, что я горю живым огнём. Холера. Неужели она догадалась?
В старшей школе я никогда не хотела рассказывать ей, какие мальчики мне нравятся, иначе она бы утомила меня вопросами. На этот раз я тоже ничего не скажу. Есть темы, по которым я действительно не собираюсь выпускать пар изо рта.
Мне почти тридцать лет, и я хочу, чтобы родители уважали меня и относились ко мне с пониманием. Моя мама, которая находит смысл жизни в рецептах штруделя и бананового пирога, вероятно, не смогла бы понять наши с Леонардом отношения. Честно говоря, я и сама их не всегда понимаю.
Иногда я говорю маме: «Да, всё хорошо, мама. Наверное, это просто спазм», и она опускает глаза, разглаживает юбку и просит прощения. Сначала я пробуждаю в ней надежду, а потом говорю, что не смогу остаться на ужин.
Быть единственным ребёнком — это занятие на полный рабочий день, потому что нет братьев или сестёр, которые могли бы заменить вас, когда вы уходите.
Я подхожу к маме, целую её в щёку и говорю: «Перестань, не обижайся».
— Гайя очень меня просила прийти. Она должен поговорить со мной о чём-то важном, — говорю я.
— Что это за важное дело? — спрашивает она с оправданием в голосе. Возможно, она чувствует, что речь идёт не только о Гайе, и хочет узнать, уступлю ли я.
— Не знаю, мама, но кажется, что-то срочное... Я убегаю.
— Хорошо, веди себя хорошо, — говорит она. В конце концов она сдаётся, но перед тем, как уйти, вручает мне контейнер с едой.
— Положи в холодильник, завтра тоже будет еще свежо!
Я могла бы остаться ужинать у родителей, а к Леонарду поехать позже, но мне не нравилось думать о том, чтобы перейти из домашнего укрытия прямо под долото моего Пигмалиона. Это было бы слишком травматично.
Я тоже не могу оставаться дома одна, я бы покончила с ожиданием. Поэтому я позвонила Гайе и предложила нам поужинать вместе. Она согласилась немедленно.
В последний раз, когда мы виделись, её роман с Джейкопом был в самом разгаре, но я полагаю, что с тех пор могли произойти различные повороты, и она не может дождаться, чтобы рассказать мне о них.
Я надеваю чёрное бельё, которое купила пару дней назад в магазине в центре города. Плюс самонесущие чулки и чёрное кружевное платье, которое у меня было в шкафу, но я никогда не надевала его. Я получила его в подарок от Гайи, уже не помню, по какому случаю, но всегда считала, что оно слишком короткое и выдолбленное. Однако сегодня вечером я одеваюсь, чтобы Леонардо мог раздеть меня позже, и эта мысль подтолкнула меня к выбору чего-то смелого.
Мы встречаемся в пиццерии. Снаружи большая очередь, так что я предлагаю пойти в ресторан в нескольких метрах.
Я не хочу опаздывать на встречу с Леонардом, но Гайя настаивает, испытывает огромную тягу к пицце и обещает мне, что если мы не получим столик быстро, она устроит нам скидку на цену ужина. Это действительно обнадеживает.
Я окидываю её внимательным взглядом — она сегодня ещё более сияющая, чем обычно, черты её сглажены, а волосы уложены идеально. Её большие серьги из жемчуга и белого золота свисают с мочек ушей.
— У меня что-то на лице? — спрашивает она меня, пощипывая щёки.
— Я просто смотрела на твои серьги. Красиво... Это подарок от Якопа, — говорю я, улыбаясь от уха до уха.
— У Брандолини бывают красивые жесты, да? — улыбается она. Она просто ждала, пока я подниму эту тему.
- Он отвёз меня в роскошный отель, расположенный среди тосканских холмов. Мы провели там чудесные выходные, я познакомилась со многими людьми из его компании. Раньше мне казалось, что это сборище снобов, но на самом деле…
Гая долго рассказывала мне что-то, чтобы скоротать время в ожидании. Наконец, он спросил, как я провела выходные.
— Отлично, — ответила я. — Я работала, уделила фреске максимум внимания.
— А потом ты встретила Леонарда? — спросил он как бы между прочим, когда нас проводили к столику наверху. — Я не видел его со дня открытия ресторана. Мы должны туда ещё как-нибудь вернуться!
Моё сердце на секунду замерло.
— Конечно, почему бы и нет? — я старалась не углубляться в эту тему и чуть не споткнулась на лестнице.
Мы подошли к столу, и когда я сняла пальто, на лице Гая появилось выражение удивления.
— Наконец-то я вижу тебя в этом платье! — он удовлетворённо посмотрел на меня при свете лампы и попросил повернуться. — И даже макияж у тебя неплохой. Браво, но иногда ты меня слушаешь. Идея естественной внешности умерла вместе с феминизмом в 1970-х годах.
— Я всегда тебя слушаю, — ответила я с улыбкой. — Конечно… — и опустила стебель сельдерея в смесь масла и специй. — Ожерелье тоже красивое. Немного мощное, но подходит как перчатка. Жаль, что он не знает, что я спрятала под ним.
В любом случае, одобрение Гая укрепило мою надежду, что Леонарду я тоже понравлюсь. К нашему столику подошёл официант, чтобы принять заказ. Она попросила пиццу с рукколой и ломтиками брезаоли, я взяла салат. Леонардо сказал, что я должна прийти голодной, поэтому я не хотела портить себе аппетит.
Гайя бросила на меня удивлённый взгляд.
— Ты больше ничего не заказываешь? Хочешь, чтобы я сама набивала себя углеводами? — я попыталась её успокоить. — Я уже говорила тебе, что фактически обедала у родителей. Ты же знаешь штрудель моей матери…
Она разговаривала со мной, но её взгляд был прикован к официанту, который всё ещё стоял за нашим столиком. Должна признать, он был действительно привлекательным молодым человеком. Он улыбнулся ей, и она кокетливо ответила ему улыбкой.
— Я очень прошу, чтобы пицца была хорошо испечена, — сказал он, проводя пальцами по волосам. Официант кивнул и удалился. Гайя проводила его взглядом, отметив, как его фартук опоясывает талию, а узкие брюки подчёркивают фигуру.
— Но ты же понимаешь, что он слишком молод для тебя? — спросила я, не заботясь о том, что официант мог нас услышать.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она с невинным видом. — Ой, перестань, я совсем не флиртовала с ним. Не думай себе ничего такого , это только потому, что он гей.
Мы рассмеялись. Несмотря на появление Брандолини, Гайя оставалась неисправимой роковой женщиной. За это я благодарна ей. Я всегда рассказывала ей о своих любовных историях, но у меня не было сил говорить о Леонарде. Я должна была объяснить ей, что между нами существует договор, своего рода извращённая игра, от которой он может только выиграть, а я могу потерять себя.
Нет, я не думаю, что Гайя может похвалить это. Более того, она бы беспокоилась обо мне и уговаривала бы меня оставить это в покое. Но я не хочу покоя, по крайней мере, сейчас.
— Кстати, а как Филипп? — резко бросил он, аккуратно вытирая уголки рта салфеткой. — Когда ты последний раз говорила с ним?
— Пару дней назад, по скайпу. Его выгнали с работы.
— Мамма Миа, хотя бы потому, что вы идеально подходите друг другу. Пара трудоголиков! — он живо жестикулировал руками. Потом наклонился и с полной серьёзностью сказал: — Эле, я уже говорила тебе, что ты должна попробовать с ним что-то большее.
— Ну, не знаю... — я впилась взглядом в скатерть. Филиппо кажется мне таким далёким в данный момент...
Гайя поморщилась. — Почему ты так полна запретов? Расслабься и послушай свои эмоции хоть раз в жизни... Я уже говорила тебе, это всё из-за расстояния между нами... и того факта, что я занимаюсь сексом с другим парнем.
— Тогда поезжай к нему! — продолжила она всё более ехидным тоном. — Вы тоже могли бы что-нибудь сделать по скайпу, например... Он просто парень... Я не думаю, что он так сильно отличается от всех остальных.
— Ладно, хватит! — я спряталась за салфеткой. И именно сейчас в моих мыслях возник образ меня, удовлетворяющей себя в объятиях Леонарда.
К счастью, на стол принесли наши заказы. Я взяла в рот первый кусочек салата, зная, что закончить его будет огромной проблемой. Мой желудок был сжат, и вкус казался мне безнадёжно безвкусным. Теперь в моих мыслях были только запах и вкус Леонарда — что-то, что напоминало амбру, море и далёкие земли. Я спрашивала себя, чего я ожидаю от нашей встречи. Но через некоторое время я отогнала эту мысль. Чтобы занять голову чем-то другим, я решила обсудить с Гайей моего закащика Якопо.
— Значит, Якопо тебе очень нравится. Но объясните мне одно: какое место в вашем списке желаний занимает велосипедист?
Выражение лица Гайи изменилось. Я не ожидала, что коснусь её нежного места.
— К сожалению, я всё ещё думаю о Белотти, — вздохнула она. — Я знаю, что сейчас он с остальной командой в группировке, но рано или поздно он мне позвонит, вот увидишь.
Я была удивлена, я не ожидала, что её чувства к этому парню будут настолько постоянными.
— И что бы ты тогда сделала? — спросила я. — Брандолини в одночасье уйдёт в отставку?
— Кто знает, может быть, ради него я бы на это решилась, — она взглянула на официанта и попросила счёт, рисуя в воздухе зигзаг. — Но пока я твёрдо держусь за Якоба. — И ты молодец. Я болею за графа, а не за велосипедиста, — предложил Гайя, внезапно обретая свою обычную беззаботность.
Я уже заранее приготовила оправдание на этот случай:
— Не могу. Завтра рано вставать на работу, — говорю я притворно сонным голосом, завершая речь зевком. — Я могла бы поспорить на свои булавки от Маноло Бланика, что ты откажешься.
— Хорошо, мои актёрские навыки оказались убедительными. Но обещай, что, как только вернёшься домой, включишь компьютер и позвонишь Филиппу, — сказал Гайя.
— Хорошо… если он не спит. Мы прощаемся у моста. Я обнимаю Гайю и благодарю её за приятный вечер.
Я делаю несколько шагов к дому, но через некоторое время сворачиваю в другую улочку, направо, и бегу вперёд. К искушению, которому я уже не могу устоять.
Прогуливаясь по Гранд-Каналу, я добираюсь до Кампо-Сан-Поло. Лишь некоторые из стоящих рядом с ней многоквартирных домов по-прежнему освещены, большинство исчезло уже в полумраке. Тёмнота ещё больше усугубляется типичной для ранней зимы дымкой, которая смягчает контуры и размывает цвета.
Мне холодно, у меня руки как кубики льда, но внутри я чувствую горячий вихрь. Я сняла ожерелье и платок, которые теперь утратили свою правоту. Теперь я хочу принадлежать ему каждым дюймом кожи.
Ресторан закрыт. Я звоню Леонарду на мобильный. Он не отвечает, но через некоторое время я вижу очертания его силуэта за стеклом входной двери. Он открывает дверь и появляется на пороге со своим обычным помятым видом и минует человека, который мало верит в мир, но много верит в себя.
Он втягивает меня внутрь, хватая за талию, и крепко прижимает свои губы к моим.
— Здравствуй.
Я хватаюсь за его спину, как за твёрдый камень. Он ушёл, не оставив ни следа, причинил мне боль, но вот он снова в моих объятиях, и я уже всё забыла.
Он ведёт меня уверенным шагом через зал, между столиками, до своего царства. На кухню. Это место может внушать страх — аскетичное и упорядоченное, тонущее в полумраке. Кто знает, какой ад здесь развязывается, когда гости удобно сидят в зале и ждут своих заказов.
Кухня была бы похожа на лабораторию, если бы не то, что край одной из столешниц накрыт, как стол в ресторане, и освещён полосой оранжевого света. В глубине, на той же столешнице, стоит несколько тарелок с серебряными крышками. Столовые приборы, тарелки и бокалы минималистичны и блестят, как хирургические инструменты.
И действительно, декорации больше связаны с экспериментом, чем с ужином.
— Вот твоё место, — Леонардо помогает мне снять пальто, сажает на один из стульев, а затем сам занимает место.
— Я никогда не ела на кухне ресторана. Более того, мне кажется, что я даже ни в одну не входила.
С любопытством оглядываюсь вокруг.
— Ты бы видела, как она выглядит днём, полной людей, шума и движения. Но я предпочитаю её ночью, когда она пуста и тиха.
Его взгляд блуждает по моему платью.
— Вы очень элегантны, — удовлетворённо замечает он. Затем он останавливает взгляд на моей шее.
— А этот след?
— Ты оставил его мне, — я инстинктивно прикрываю рот ладонью. Леонардо отводит мою руку и, наклонившись ко мне, мягко и тепло целует место, где был засос.
— Ты голодна? — спрашивает он, протягивая мне аперитив, в котором клубника и шампанское.
— Хватит, — отвечаю я, когда наши бокалы соприкасаются со звоном. На самом деле, у меня всё ещё есть узел в животе. Я хочу его, а не еду. Я слегка смачиваю губы и ставлю бокал на прилавок.
— Ты должен выпить до дна, — упрекает он меня с лёгкой угрозой в голосе.
— Я не могу. Со второго глотка у меня начинает кружиться голова. Я знаю это.
— Это хорошо. Мне снова придётся тащить тебя домой на спине, — он улыбается, но по его взгляду я понимаю, что не могу отказать.
Я делаю глоток аперитива под язык, и как только он стекает вниз, я чувствую, что мой желудок скручивается, как сухой лист. Он курит, но я должен признать, что он хорош.
— Это не просто жертва, не так ли? — спрашивает он, тоже отпивая глоток. Киваю и продолжаю потягивать шампанское.
Леонардо берёт кубик льда и проводит им по моей шее, а затем рисует им линию до выпуклости груди и проводит по ней языком. Моё тело тут же пронзает дрожь, соски затвердевают, требуя язык и зубы, чтобы их мучить. Но для этого ещё не время, моё желание должно подождать. У него в планах что-то другое.
— Сегодня вечером, Елена, это небо станет вашим проводником на пути к удовольствию, — шепчет он. — Я хочу, чтобы вы забыли все свои вкусы и привычки и попробовали всё, даже продукты, которые вам не нравятся или не нравились до сих пор.
Он поднимает серебряную крышку над тарелкой, полной маринованных устриц. Вот его концепция — он хочет преодолеть мои кулинарные предрассудки. Но у него ничего не получится.
— Умоляю тебя, нет, — умоляю я его с закрытыми глазами. Я не знаю, смогу ли я это сделать. В какой-то момент моей жизни, ещё будучи подростком, я начал воспринимать всё, что когда-то было живым, как несъедобное. С тех пор есть мясо любого животного для меня это всё равно, что иметь труп в желудке.
Я понимаю, что это звучит немного драматично, но это просто так.
— Я уже попробовала устриц. Уверяю вас, у меня от них рвотный рефлекс, — говорю я с надеждой, что он пожалеет меня. Он отрицательно качает головой. Он непреклонен.
— На данный момент все прошлые переживания не в счёт. Пусть это оценят ваши чувства. Здесь и сейчас.
Решительным движением он тянется к устрице и подносит её ко рту. Я нерешительно грызу моллюска и чувствую, как мягкое мясо тает между моим языком и нёбом. Кажется, всё ещё жив. Но на вкус это не смерть, как я ожидала, а море. Этот вкус безумно женственный и интригующий. Я глотаю и только тогда обнаруживаю послевкусие засахаренного апельсина.
— Сопоставление с цукатами — мой секрет, — Леонардо смотрит на меня так, словно чувствует всё, что я испытываю. Он сам тоже ест одну устрицу.
— Вот видишь? Ты выжила... давай, возьми ещё одну.
Всё ещё неуверенно, я тянусь к ещё одной раковине. На этот раз я отрываю от неё язык, как будто я даю очень развратный поцелуй. Я чувствую, как меня, в свою очередь, высасывает магнитный взгляд Леонарда, но это меня совсем не пугает, а наоборот — возбуждает. Не сводя с меня глаз, он тянется к открытой бутылке вальполичеллы и разливает вино в высокие бокалы.
— А теперь попробуй.
Пью густое и тёмное вино. Она крепкая, ароматная, согревает сердце, а потом идёт в голову, чтобы там влезть.
Леонардо встаёт, чтобы принести ещё две тарелки, и я опускаюсь в приятное опьянение. Я наблюдаю, как его мускулистое тело движется с поразительной ловкостью, и губы складываются в блаженную улыбку. Когда он возвращается, я пытаюсь скрыть эту улыбку, положив подбородок на руку.
— Ты уже вставлена... но ты мне тоже нравишься в таком виде. И не пытайся это скрывать, — упрекает он меня, приближаясь с выражением лица к взрослому, поймавшему ребёнка на перекусе мармелада.
Она ставит тарелки на прилавок и внимательно смотрит на меня:
— с этими красными щеками и искрящимися глазами Ты выглядишь прекрасно.
Я инстинктивно смотрю в зеркало, чтобы увидеть своё отражение на серебряной крышке, и понимаю, что Леонардо прав. Моя кожа порозовела, особенно на скулах, а в глазах появился странный, словно жидкий, свет. Мне это кажется забавным.
Леонардо всё ещё анализирует свой образ, а затем поднимает крышку, открывая тарелку. Там лежит тартар из красного мяса, который выглядит бесстыдно и чудовищно. Я в ужасе. Я инстинктивно отступаю, пытаясь скрыть гримасу отвращения на лице. Запах крови смешивается с ароматом трав, проникая в мои ноздри. Я бросаю на Леонардо потерянный взгляд, и он кивает мне.
— Да, Елена. Вы должны съесть это. Сырым, — говорит он.
Я делаю ещё один глоток вина для храбрости. Может быть, это поможет мне подготовиться к сильным вкусам, думаю я. В то же время у меня есть ощущение, что я не смогу это сделать, что это слишком для меня. Я сглатываю слюну.
— Не пытайтесь угадать, какой у него вкус, — подсказывает мне Леонардо. — Просто попробуйте.
Он вставляет вилку в тартар, пробует его, затем опускает два пальца в имбирный соус и наносит его мне на губы. Затем он вытирает их, проводя по ним языком, который на секунду врывается в мой рот, мокрый от похоти. Вместе с его вкусом я чувствую тонкий, но настойчивый вкус мяса, смешанный с имбирём.
Леонардо берёт вилку с моей тарелки и подносит её ко рту. Я чувствую сопротивление, но уже чувствую жестокий и кровавый вкус. В выученном рефлексе я кусаюсь и глотаю, но мой желудок бунтует, скручивается в спазме. Я делаю глоток вина, чтобы заглушить этот вкус.
Леонардо изучает каждую мою реакцию.
— Давайте, Елена, попробуйте ещё раз. Если что-то не пришлось по вкусу с первой попытки, это не значит, что оно не понравится со второй. В удовольствии нет ничего врождённого или инстинктивного. К нему нужно подходить понемногу. Получать его.
Я смотрю на тарелку, сжимая кулаки. А затем, зная силу воли, хватаю вилку и делаю ещё глоток. На этот раз он пробует мясо дольше, спокойно дыша. Не знаю, хорошо это или нет, но в нём есть что-то от запретного плода, двусмысленный вкус нарушенных правил. Но я набираюсь смелости и продолжаю есть. И ещё. Мне не хочется верить — я ем мясо. После стольких лет, когда я даже забыла, какой у него запах.
Я чувствую, что в этом есть что-то животное, дикое, примитивное. Я делаю это потому, что Леонардо потребовал этого, потому что его голодный взгляд заставляет меня чувствовать себя именно так — как мясо, жертва, чистый инстинкт. И, должна признать, мне это нравится.
Это то, что мы едим друг напротив друга, смотрим друг на друга и пьём вино — уже занятие любовью. Как будто мы питаемся друг другом.
Мы закончили тартар, и теперь Леонардо готовит салат из фенхеля, апельсинов и чёрных оливок, заправляя его оливковым маслом и перцем. Затем он смешивает его руками. Его глаза охотятся на меня, но я не убегаю, я жду, когда он придёт за мной, не торопясь.
Я чувствую себя одновременно храброй и уязвимой, находясь в состоянии всевластия и пассивности. В чём причина — он или вино? Я не знаю, и мне всё равно. Я потеряла контроль и не хочу его возвращать. Что бы он ни планировал, я хочу, чтобы он это сделал.
Он положил мне на тарелку немного салата. Я попыталась скрыть свою реакцию, но он подошёл ближе. Я почувствовала, как в моём горле смешались огонь пеперончино с кислотным вкусом апельсина, горечью масла и свежестью фенхеля.
«Готовься, Елена, — прошептал мне на ухо Леонардо, — а то ещё что-нибудь съем». Он провёл рукой под моей юбкой, пересёк границу чулок и дошёл до трусиков. Прямо пробрался под резинку и бесстыдно проник в меня. Вилка выпала из моей руки, а я начала задыхаться. Пеперончино, который остался у него на пальцах, разжёг настоящий пожар между моих ног.
Я попыталась отступить, совершенно сбитая с толку, но Леонардо остановил меня: «Не убегай, это зря». Он стянул мои трусики и бросил их на землю, раздвинул мои колени руками и присел передо мной. Его губы начали жадный поцелуй на моём чреве. Он сосал и лизал меня, а его рыжеватая щетина сочеталась с жжением. Мне пришлось ухватиться руками за край столешницы, чтобы не упасть от этой сладкой пытки.
Леонардо на мгновение появился передо мной, чтобы посмотреть, как я реагирую. Он хотел восхищаться эффектом, который оказывает на меня.
«Не останавливайся, пожалуйста... Я хочу, чтобы он продолжал поглощать меня таким сложным образом». Его влажные красные губы сложились в странную ухмылку, а затем снова коснулись моего клитора. Его глаза всё ещё были прикованы к моим, а язык вернулся к ласкам.
Его губы на моём чреве, его руки на моих бёдрах, его взгляд на моём. Это был чувственный рай, о котором я даже не мечтала. Я поднесла два пальца ко рту и начала сосать их, забываясь и сбрасывая все тормоза.
Огонь вспыхнул всё сильнее, я достигла вершины удовольствия и откинула голову назад, издав глубокий крик. Затем я опустилась на столешницу, между тарелками и столовыми приборами.
Леонардо встал, облизывая губы. Я видела, как он выходит из оргазма с ещё затуманенными глазами. Его взгляд казался мне чувственным и в то же время забавным. Затем наши взгляды встретились, мы улыбнулись друг другу и рассмеялись.
Если за это чувство полноты и счастья отвечает вино, то я сожалею о всех годах глупого воздержания... но я не думаю, что это всё. А когда Леонардо обнял меня и поцеловал, я обрела уверенность.
«Ты прекрасна. А самая красивая, когда ты смеёшься», — прошептал он мне на ухо. Всё во мне мгновенно перевернулось, и, прежде чем мне удалось контролировать себя, меня охватило желание, чтобы он держал меня так всегда.
Через некоторое время он отстранил меня от себя и взял моё лицо в руки.
«Это ещё не конец ужина. Десерта не было. Хочешь?» — спросил он.
Я бы так ответила на любой заданный им вопрос. Он достал из холодильника бутылку и, ставя её на прилавок, зачитал с этикетки название — Пиколит.
«Мне очень нравится это вино, — сказал он, открывая бутылку. — Производится из редкого сорта винограда. Из-за генетического дефекта лишь немногие группы сохраняются до зрелости. На первый взгляд они кажутся некрасивыми, как будто больными, не производят впечатления, чтобы из них могло возникнуть что-то хорошее. А пока... попробуй», — налил он мне немного.
Я сделала глоток и почувствовала струящуюся сладость.
«Вкусно», — прокомментировала я.
«Это вино доказывает, что даже в ошибке и в дефекте может скрываться что-то великое. Достаточно иметь терпение, чтобы обнаружить это».
Он поцеловал меня своими мягкими губами, затем достал из кармана брюк шёлковый платок. Я подумала, что он снова хочет завязать мне глаза, но он удивил меня.
«Не бойся, на этот раз это не на глазах».
Он говорил со мной напряжённым голосом и повернул меня, чтобы связать мои запястья за спиной. Затем он сделал глоток вина и поднёс бокал к моим губам. Я пила, как будто это было самой естественной вещью на свете.
Он достал из морозилки ещё один поднос. Полил десерт небольшим количеством Пиколита и поставил его передо мной. На стол был подан высокий цилиндр с тёмным шоколадным сорбетом, который манил своей соблазнительной красотой.
Леонардо улыбнулся насмешливо и сказал: «Попробуй». Я наклонилась вперёд и начала лизать сорбет. Сначала медленно, затем всё больше и больше. Я чувствовала, как шоколад тает под моим тёплым языком.
Леонардо обнял меня сзади и присоединился ко мне в этом медленном танце. Я чувствовала его твёрдую мужественность, прислонённую к моим ягодицам, его мускулистую грудь, прижатую к моей спине, и его язык, слегка скользящий по моей шее.
Я чувствовала тяжесть и осознавала абсолютное отсутствие каких-либо мыслей. Пиколит напомнил мне о состоянии опьянения, а Леонардо — о похоти.
Внезапно он оторвался от меня. Краем глаза я увидела, как он стягивает рубашку и брюки, а затем медленно снимает моё платье. Я уже была голая и мокрая внизу, и когда он вошёл в меня, я открылась, чтобы принять его.
Это чувство, когда он был во мне, опьяняло — как будто я принимала всю Вселенную. Его жадная мужественность наполняла меня. Мне казалось, что в любой момент может произойти взрыв, я с нетерпением ждала этого, но в то же время я хотела, чтобы это продолжалось вечно.
Он двигался и входил в меня, как будто следуя нотам быстрой мелодии, и мои бёдра жаждали двигаться в соответствии с его ритмом. Вскоре я потерялась в очередном оргазме, в обмороке, полном пота, слюны и стонов.
Леонардо почти не дал мне времени на восстановление, развязал мне руки и повернул меня.
— Теперь твоя очередь, Елена, — сказал он, положив мне одну руку на свой разгорячённый член, а сам прислонился к столешнице.
С небольшим колебанием я начала ласкать его, сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее. Я встала перед ним на колени и немного увлажнила губы и язык слюной. Его мужественность звала меня. Я обхватила его у корней, удерживая кожу большим и указательным пальцами, а другой рукой гладила его по внутренней стороне бёдер и яичек.
Я облизывала его дважды, позволяя слюне стекать по линии огня, затем начала сосать. Леонардо нежно обнял мою голову и начал медленно скользить вперёд и назад во рту, усиливая силу моих движений. Он рос у меня во рту, вызывая и во мне влажное удовольствие.
Поднимаясь вверх, я делала лёгкие повороты головой, а затем сосредоточилась на кончике — прислонила кончик языка к нижнему краю головки, осторожно надавливая на уздечку.
— Да, Елена, именно так, — стонал он. — Мне нравится то, что ты делаешь.
Я смотрела на него. У него были закрытые губы и глаза. Мне нравилось то, что я могла взять этого человека, такого большого и сильного, и превратить его в клубок наслаждения. Тогда я тоже чувствовала себя сильной.
Я продолжала так же, пока Леонардо не издал более громкий стон, и я почувствовала, что он кончает. Я позволила ему делать это во рту. Я приняла тёплое семя, и его член всё ещё пульсировал между моими губами.
Когда всё закончилось, я осторожно отстранилась. Леонард взял меня за руки и помог встать. Он обнял меня за талию и посмотрел на меня. Я всё ещё чувствовала во рту его сперму. Я никогда раньше не делала этого, но сейчас мне стало интересно, каково было бы её проглотить. Поэтому я перестала фантазировать и сделала это. Она оказалась сладковатой и скользкой, но в то же время в ней было что-то невероятно интригующее, как и во всём, что связано с Леонардом. Теперь я это знаю.
Он улыбнулся мне, почти озадаченно, прежде чем прижаться лбом к моему лбу и сказать: «Теперь ты знаешь и мой вкус, Елена». Затем он поцеловал меня в губы.
Через некоторое время я прислонила голову к его груди и прислушалась к сердцебиению. Звук был спокойным и регулярным. Я могла бы слушать его часами.
Когда мы одевались, я снова подумала о прошедших днях без Леонарда, о холоде нашего расставания, но также и о глубоком согласии между нами, о естественности, с которой мы вернулись друг к другу. Я всё ещё чувствовала себя рядом с ним в некотором смысле чужой — я доверила ему свою самую интимную, тайную жизнь, но я всё ещё не знала его. Как будто у его души есть две стороны: солнечная и гедонистическая, которую он любит показывать, и эта таинственная чёрная тень, которая остаётся ревниво скрытой, но хотя и невидимая, она всё ещё с ним, и только тот, кто не знает его, может её не видеть.
Я повернулась, чтобы посмотреть на него, и мне бросилась в глаза странная татуировка между его лопатками. Я приблизилась и обхватила его пальцами. Я знала, что там его секрет. Я набралась смелости и спросила: «Когда ты это сделал?»
Его лицо мгновенно помрачнело, и он стал похож на каменную статую. «Я не хочу об этом говорить», — сухо ответил он.
«Но таким образом ты только подпитываешь моё любопытство», — заметила я.
«Я знаю. Но, к сожалению, в этой сфере оно останется неудовлетворённым». Он быстро надел рубашку. Затем он вдруг впился в меня взглядом, как будто решил, что следует уточнить это высказывание: «Есть вещи, которые я хочу оставить при себе, Елена. Нам не нужно знать о себе всё. Между нами может быть только секс, ничего другого — вот что он хотел мне сказать».
Я поджала губы, не желая давать ему понять, что для меня это условие трудно принять. На кухне вдруг стало холодно.
«Пойдём, я провожу тебя домой», — сказал он, возвращаясь к приятному тону. Но было видно, что он спешит к выходу. Не теряя времени, я накинула пальто и двинулась первым быстрым шагом к двери. Но прежде чем я успела их открыть, он схватил меня за плечо и притянул к себе.
«Послушай, Елена, прости, если я был груб», — сказал он, сжимая меня так сильно, что почти причинял мне боль. Я вопросительно посмотрела на него и увидела на его лице гримасу муки, какой я никогда раньше не видела у него.
«Ты должна мне кое-что пообещать», — продолжил Леонардо, впиваясь пальцами в мои плечи. «Что ты не влюбишься в меня».
Почему ты говоришь мне это сейчас? Я задала этот немой вопрос больше себе, чем ему, всё ещё глядя на него широко раскрытыми глазами.
«Я имею в виду исключительно ваше благополучие», — продолжил Леонардо. «Потому что я в тебя не влюблюсь». И если однажды я узнаю, что ты слишком увлеклась мной, я покончу с этим. Клянусь, я не буду колебаться».
Я сглотнула слюну в попытке избавиться от комка в горле. Я стараюсь выглядеть сильной и независимой женщиной, поэтому гордо говорю:
— Хорошо, обещаю.
Он отпускает меня, и мы выходим на улицу. Я массирую плечи и молча иду за ним по улице.
Конечно, я не влюбляюсь в него. Я повторяю это себе, но чувствую, как во мне нарастает гнев. Я ничего не знаю о нём, он ускользает от меня. Он ведёт себя странно, даже жестоко. А я — независимая женщина, способная поддерживать отношения без лишних эмоций.
Мы пройдём через это, а потом каждый пойдёт своей дорогой, как мы и договорились в начале. Я не влюблюсь в него.
Я повторяю это снова и снова, пока слова не теряют смысл, а моя молитва не становится пустой.
Я возвращаюсь домой из кинотеатра. Мы посмотрели третий фильм из ретроспективы Джузеппе Торнаторе. Я пошла на фильм одна. Думаю, только Филиппо мог бы выдержать два с половиной часа «Баарии», но его здесь нет, и мы всё больше отдаляемся друг от друга.
Наши свидания по скайпу стали реже, в первую очередь по моей вине. Расстояние отражается и в моих мыслях — иногда мне кажется, что я начинаю забывать его лицо и голос.
Сейчас в моём сознании доминирует одна мысль — Леонардо. Всё напоминает мне о нём, он со мной, чем бы я ни занимался. Я не могу освободиться от него.
Находясь в кинотеатре, я не могла не думать о Сицилии, о его родине. Кто знает, какие лица у его родителей и друзей, в каком городе он вырос? Почему я мечтаю когда-нибудь туда поехать? Возможно, вместе с ним?
Хватит фантазировать, это плохо. Я не должен поддаваться мыслям о влюблённости. Я должен контролировать ситуацию, быть рациональным, разделять сердце, разум и тело.
Прошёл месяц с нашего первого раза, и я не знаю, чем всё это закончится. Может быть, это будет плохо для меня... Но я не собираюсь отказываться от этого. Я хочу пережить это приключение до конца.
Уже десять вечера, на улице холодно, а в воде каналов отражаются рождественские огни, украшающие фасады дворцов. Я не хочу верить, что через две недели будет Рождество. Время пролетело так быстро...
Я слышу свист из переулка, а затем мужской голос: «А н’веди!» — «Зацени её!». Затем я слышу, как два парня говорят со мной с сильным римским акцентом. Они проходят мимо меня, старательно оглядывают и исчезают за моей спиной, посылая мне полные самодовольства улыбки.
Вчера со мной произошло нечто подобное: один молодой человек посмотрел на меня, а затем оглянулся. Я была удивлена, ведь раньше я не сталкивалась с такими ситуациями.
До встречи с Леонардом подобные случаи происходили со мной нечасто. Возможно, я подсознательно избегала их, держась на расстоянии от людей. Но теперь я изменилась, во мне появилась новая чувственная энергия. Возможно, другие люди тоже заметили это, потому что теперь они смотрят на меня по-другому. И я тоже смотрю на себя в зеркало по-другому — с удовольствием.
Я изменилась, но я всё ещё нравлюсь себе. Моё обнажённое тело больше не вызывает у меня отвращения или страха. Теперь это что-то интимное и близкое, пейзаж, в котором я двигаюсь без запретов. Я больше не боюсь показывать своё тело или использовать его для провокации — нижнее бельё из чёрного кружева, туфли на каблуках, лёгкий макияж и платья с декольте больше не являются для меня табу.
Именно Леонардо помог мне открыть для себя женственность, которую я раньше не замечала. Желая стать женщиной для него, я стала ей и для себя, и для других.
Прежде чем вернуться домой, я сбиваюсь с пути и пробегаю несколько сотен метров. Медленным шагом я приближаюсь к задней комнате Дворца Брандолини, только чтобы почувствовать, что я рядом с ним. Отсюда открывается вид на квартиру Леонарда на верхнем этаже. У него горит свет.
У меня возникает соблазн позвонить по домофону, но я знаю, что таким образом нарушу наш договор. Я всегда жду, когда он позвонит мне, пока он не сделает мне аморальное предложение, и иногда эти моменты ожидания невероятно тяготят меня, потому что я хочу постоянно встречаться с ним.
Я поднимаю взгляд к его окнам и смотрю. Давай, Леонардо. Выгляни из окна и скажи, что хочешь меня. Я здесь, для тебя.
Внезапно я вижу скользящую за стёклами тень, которая, однако, не принадлежит ему. Это контур женщины — я узнаю это по контуру груди и длинным волнистым волосам. Обнажённая женщина... скрипачка! Я уверена, что это она.
Сердце на секунду перестаёт биться, и кровь останавливается. Я не сплю, всё это происходит на моих глазах. Сжав горло, на дрожащих ногах я иду по переулку, выходящему на Большой канал, представляя себе сюрприз, с которым мне придётся столкнуться.
Точно так, как я себе представляла — у причала перед Дворцом причаливает белая моторная лодка. Моторная лодка.
Я чувствую, как будто кто-то нанёс мне удар прямо в лицо. Я сжимаю изо всех сил кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Я хотела бы расплакаться, но слёзы не текут, заблокированные концентратом ярости, которая навалилась на меня. «Ты не единственная, Елена. Не ждите, что я буду вам верен», — слова Леонарда звучат в моей голове, как мантра.
Невыносимо. Он предупредил меня, ясно дал понять с самого начала. Но я всё равно взволнована, и тот факт, что я была готова к этому, не делает профессию менее болезненной. Удар остаётся ударом и причиняет боль, в том числе и тогда, когда его ожидали.
Мне бы хотелось облить моторную лодку этой сволочи бензином, а потом опустить на неё зажжённую спичку, как в кино. Или изо всех сил нажать на дверной звонок, чтобы нарушить их идиллию, а затем оскорбить их обоих. Но вместо этого я ухожу, собираю остатки чести и исчезаю, обиженный и беспомощный.
С того вечера прошло много долгих дней и ещё более долгих ночей. Леонардо снова исчез, а я стараюсь не ходить на работу в те часы, когда он находится во дворце. Я больше не знаю, что думать. Возможно, я вообще не должна была думать.
Сначала я испытывала неконтролируемые видения вендетты или чувствовала претензии, но со временем они уступили место глубокой печали. Однако я всё ещё скучаю по Леонарду, и его отсутствие причиняет мне боль. Я не могу поверить, что потеряла его навсегда, и не могу смириться с тем, что он ушёл от меня.
Каждый вечер я засыпаю, думая о нём, и знаю, что его чёрные глаза будут преследовать мои сны. Я ненавижу его, но забыть о нём невозможно. И вот однажды утром, когда я уже отчаялась, он внезапно появляется.
Я работаю над завершением фрески, когда из кармана моего комбинезона раздаётся сигнал iPhone. «17 в Мендиколе, я хочу тебя в юбке и чулках». Это Леонардо, как всегда, безумно уверенный в себе.
Мои руки слегка дрожат, когда я набираю ответ: «Жди меня. Я буду там». Что ещё я могла ему написать? Что я устала от него и больше не хочу его видеть? Это неправда, и лгать самой себе ничего не даст.
Поэтому я принимаю решение, что позволю ему продолжать диктовать правила игры. У меня нет выбора. Я не буду устраивать сцен, не буду выдвигать ненужных требований. Но мне нужно посмотреть ему в глаза, чтобы понять, что изменилось в наших отношениях. Прежде всего, мне нужно понять, могу ли я принять его условия.
До пяти минут остаётся мало времени, и уже почти стемнело. Я не знаю, почему Леонардо решил назначить встречу именно в Сан-Николо-дей-Мендиколи, одном из самых забытых уголков города. Здесь я ходила на занятия, когда училась в Архитектурном институте. Иногда, когда уже начиналось лето, я защищалась в церкви от невыносимой жары, сидела в холоде и читала книгу. Это, пожалуй, единственная церковь в Венеции, где двадцать четыре часа в сутки включён плеер, наполняющий пространство небесными нотами.
Тем не менее, я не понимаю, почему Леонардо выбрал именно campo dei Mendicoli. Может быть, без особой причины... Надеюсь, он придёт вовремя, потому что в этом наряде я не задержусь надолго. Чулки, безусловно, не подходят для зимней погоды.
Несмотря на то, что я одета с ног до головы, как царица, я чувствую себя голой, и влажный холод поднимается вверх по моим ногам, вызывая дрожь на моей спине.
Леонардо приходит вовремя. Его взгляд блуждает где-то вдали, он одет в длинное пальто в стиле Киану Ривза в «Матрице». Как только он замечает меня, он движется ко мне и приветствует меня, обнимая и страстно целуя.
— Ты ещё красивее... у меня такое чувство, что я каждый раз встречаюсь с другой женщиной, — говорит он, окидывая меня взглядом с головы до ног. Я тоже смотрю на него. Тёмные глаза всё те же. Они излучают этот тёплый свет, который тает лёд вокруг моего сердца. Быть снова в его объятиях — всё равно что вернуться домой.
— Почему мы встречаемся здесь? — спрашиваю я, отводя взгляд к колокольне церкви, откуда слышны колокола, бьющие пять.
— Потому что мне здесь нравится, — отвечает он. Я случайно открыл для себя это место несколько дней назад, когда шёл на пристань святого Марты за грузом. — Он оглядывается вокруг, согревая моё лицо обеими руками. — Она прекрасна, кажется, из другого мира.
Правда. Наши мысли идут в одном направлении. Должен ли я начать беспокоиться? Я кладу руки на его руки и на мгновение забываю об обнажённой женщине в окне его комнаты, о грустных мыслях прошлых дней и кошмарах, которые преследовали меня ночью. Когда он целует меня, я понимаю одно — он всё ещё хочет меня. А я хочу его.
Мы стоим так на углу некоторое время, целуясь, а затем входим в ближайшую энотеку. У меня нет желания пить вино, но Леонардо настаивает на том, чтобы мы вошли. Ведя меня к прилавку, он кладёт руку мне на спину и быстро опускает её на попу. Помещение почти пустое, поэтому, когда мы садимся на табуреты, владелец с любопытством смотрит на нас.
Хотя в душе я всё ещё ревную, мне нравится, как Леонардо проявляет свои желания — его пальцы в моих волосах, его ноги переплетены с моими. Мы просматриваем винную карту и выбираем Пино Гриджио. Леонардо платит, после чего с бокалами в руках мы выходим на улицу.
Как и чистокровные венецианцы, мы используем Мурку как стол, идя вдоль канала. Сейчас я довольно спокойна, но этого было бы достаточно, чтобы Леонардо ещё немного задержал взгляд на проходящей мимо девушке, и новая волна ревности начала отравлять мою кровь.
Я пришла сюда с предположением, что не буду устраивать сцен, и была уверена, что смогу выдержать это. Но это не так легко. Я делаю глоток вина и ставлю бокал обратно на стену, глядя в сторону противоположного берега. Моё лицо серьёзное, и он это замечает.
— В чём дело? — спрашивает он, наклоняя голову.
— Я видела её.
Узел гнева, который у меня был внутри, внезапно расслабляется, наполняя желудок желчью.
— Кого ты видела? — спрашивает Леонардо, словно оторвавшись от ёлки.
— Прекрати, правда... между нами не должно быть ненужной лжи, не так ли? — Я поворачиваюсь к нему с огнём в глазах. — Я видела твою любовницу. В твоей комнате, несколько вечеров назад.
Я делаю глубокий вдох и отступаю на несколько шагов. Леонардо закатывает глаза, но через некоторое время на его лице вновь появляется выражение спокойствия и расслабленности.
— Значит, ты начала шпионить за мной, — смеётся он. — Осторожнее, потому что ты не знаешь, что можешь обнаружить, Елена. — И проводит указательным пальцем по носу.
Я хватаю его руку и резко отбрасываю её.
— Скажи мне хотя бы, кто она, что она для тебя значит...
— Её зовут Арина, — уточняет Леонардо. — Арина-Срина, всё равно!
Перед моими глазами появляется образ этой женщины, и я чувствую себя внезапно бесконечно маленькой. Уверенность в себе, которую я, как мне казалось, приобрела в последнее время, исчезает за доли секунды.
— Ты встречался с ней всё это время? — спрашиваю я.
— Конечно, я встречался с ней, она моя подруга. Но в постель мы ходили всего пару раз, — говорит он провокационным тоном, с досадным спокойствием.
Лёгкость, с которой я получаю ответы, выбивает меня из ритма. Леонардо нечего скрывать, потому что он мне ничего не должен, и в этом вся проблема.
Мои глаза становятся стеклянными и горят от слёз ярости, которые я сдерживаю всей силой воли. Он притягивает меня к себе, хватает одной рукой за талию, а другой — под подбородок.
— Елена, не делай этого. Хочешь знать, кто эта женщина для меня? Она — приключение, путешествие, как и все остальные...
Я тоже такая же, как и все остальные?
— Нет, нет, — он смотрит мне прямо в глаза. — Поскольку ни одно путешествие не совпадает с предыдущим, каждое по-своему красиво.
— Но мне тебя не хватает? — Я говорю то, что у меня на сердце.
— Почему ты так считаешь? Я не понимаю, почему ты так решила… Если бы у тебя были другие любовники, я бы радовался твоему счастью и ни в чём не мог бы тебя упрекнуть, — сказал он, словно растерявшись от моей реакции.
— Ревность — это клетка, которая даёт вам только иллюзию наличия другого человека. Но желания невозможно заточить, — заключил он, крепко обнимая меня.
Я хотела бы вырваться на свободу и осыпать его ударами. Я ненавижу его и эту свободу. Но в то же время я ему завидую. Я тоже хотела бы быть способной на такое же умственное открытие, но трудно освободиться от схем, которые стали частью вашего мышления, от усвоенных моделей.
С другой стороны, если бы он сейчас начал давать мне обещания верности, я бы никогда в жизни не поверила ему. Я должна смотреть правде в глаза — Леонардо никогда не будет моим, я никогда не смогу запереть его за забором. Я могу только надеяться, что в своих странствиях он всё равно придёт ко мне.
Мы идём к Кампо Сант-Анджело. Я остаюсь тихой и немного отстранённой. Леонардо обнимает меня за талию и ждёт, когда моё плохое настроение пройдёт. В какой-то момент я поднимаю взгляд и в нескольких метрах от нас замечаю знакомую фигуру — Якопо Брандолини. Он идёт в нашу сторону. Я высвобождаюсь из объятий Леонардо как раз в тот момент, когда граф замечает нас. О, мама, она спросит нас, что мы здесь делаем, а у нас нет времени придумать какую-нибудь ложь.
— Привет, Якопо! — приветствует его Леонардо, как всегда спокойный.
— Ах, добрый вечер, — приветствие адресовано нам обоим.
Я вижу, как взгляд Брандолини блуждает по моей фигуре, в конце концов останавливаясь на моём лице.
— Что привело вас сюда? — он перекладывает кожаную сумку с одного плеча на другое и удивлённо улыбается нам.
— А вас? — спрашиваю я с нервным смешком. Это отчаянная попытка выиграть время. Я невероятно напряжена, настоящая катастрофа.
— Я иду к единственному порядочному портному в этом городе. Я шью свои рубашки на заказ.
Действительно, теперь я вспоминаю, что на всех его рубашках были вышиты инициалы на манжете.