Глава восьмая. Отец Франциск Готье.

Во дворе, под раскидистым деревом, на небольшой скамеечке рядом с деревянным столиком, сидел высокий худощавый мужчина и что-то увлеченно вырезал ножом из бруска. Увидев нас, он отложил нож и брусок, встал и пошел нам навстречу.

Ему было где-то около шестидесяти. Глубоко посаженные серые глаза, кустистые седые брови, небольшая жиденькая бородка клинышком, коротко остриженные седые волосы ежиком, небольшая лысина на самой макушке, острые скулы, слегка крючковатый нос. Одет был во что-то наподобие коричневой рясы с капюшоном, поверх нее на шее висел простой деревянный крест на таком же простеньком кожаном шнурке.

— Госпожа Роанна, ну наконец-то я снова вижу тебя живой, здоровой и улыбающейся!!

О да, увидев этого дядю Степу, я невольно разулыбалась во все свои тридцать два зуба. Мне сразу понравился этот человек, и, наверно, мне прежней он очень нравился, так как откуда-то из глубины моего естества пошло тепло и уют. Он пригласил нас зайти в дом — мол, нечего на улице разговаривать.

Домом это назвать было сложно. Он снимал у хозяйки одну большую комнату с затянутым бумагой окном. Простенькая аккуратно застеленная кровать, большой комод с тремя выдвижными ящиками, пара сундуков. Посреди комнаты стоял стол, возле него три простых стула со спинками.

Вдоль двух стен — от пола до потолка — книжные полки. Часть из них занята местными рукописными книгами (забыла упомянуть, что написанием таких книг занимались целые конторы специальных писцов), а на других стояли книги явно европейского происхождения.

Уважив хозяина, мы выпили по чашке ароматного вишневого чая с вкусными печеньками. Беседа шла неторопливо. Обсудили, когда вернемся к занятиям. Я поинтересовалась, осталась ли какая-то неуплаченная задолженность и сколько нужно платить в дальнейшем, так как этим занималась мама, и я понятия не имела о финансовой стороне вопроса. Решили, что к занятиям вернемся в ближайшее время.

Затем он задал нам несколько простых вопросов на бриттском языке — о погоде, о делах, о том, что произошло, и тому подобное. Мы с Нанке бойко ответили, но больше всего он изумился моему произношению. Я «завиляла хвостом» — а вдруг это залет?

Ведь в прошлой жизни моему английскому удивлялись даже пиндосы и обитатели Острова Невезения. Рассказала, что после падения и почти трехмесячной комы стала как-то по-иному ощущать всё вокруг, стала по-другому слышать, замечать то, на что раньше внимания не обращала.

— Мой бриттский стал хуже? Вы поэтому так удивились? — закинула я крючок.

— Да нет, наоборот, стал настолько лучше, что я как будто на Островах побывал. Не останавливайтесь с занятиями, старайтесь даже дома пробовать говорить на языках.

Мы переглянулись — а как это мы сами эту идею мимо упустили? Наверно, потому что слишком много сразу всего навалилось. Я попросила разрешения посмотреть книги, он удивился, но возражать не стал. Я прошлась вдоль полок, проводя пальчиками по переплетам. Библия такая, библия другая, Житие Святого одного, другого, Евангелие — и не одно.

Внезапно мои глаза узрели корешок толстой большой книги с названием, которое вообще ни в какие ворота тут не помещалось: «Возведение полевых фортификаций, а также крепостных бастионов артиллерийских» господина Себастиана Водана. Взяла в руки тяжелый фолиант, посмотрела год издания — 1697. Рядом стояли книги этого же автора: «Сочинения о военных сооружениях», «Трактат об осаде и штурме крепостей» 1699 года издания.

Еще пухлее, но поменьше форматом, книга автора Раймонда Монтеккино «Общие принципы военного искусства» 1677 года издания. А также рядом стояли две большие синие книги издания 1702 года: «Особенности пехотного построения для совместных действий в обороне и наступлении, обучение военному делу», том первый и том второй, под авторством генерал-фельдмаршала принца Евгения де Кариньяно.

И особняком стояла книга 1707 года под названием «Теория военного искусства» графа Мориса Сардинского, из которой торчало множество закладок. Первая же закладка открыла главу о введении обязательной воинской повинности на пять лет, следующая глава — о создании при каждом пехотном батальоне своей мелкокалиберной скорострельной мобильной артиллерии. Я почувствовала взгляд отца Франциска, с изумлением взиравшего на меня.

— Роанна, ты никогда не подходила к этим книгам, даже не смотрела в их сторону. Что случилось?

— Отец Франциск, я сама не понимаю, что меня к ним потянуло. Но хочу задать вопрос: вы же монах. Или эти книги как-то связаны с вашей прежней жизнью? И еще — на всех этих книгах есть дата их написания. Вы не скажете, какой сейчас год на Вашей Родине?

Он задумчиво посмотрел на меня, на лбу образовалась горькая складка между бровей.

— Отец, если не хотите, то не отвечайте. Я прошу прощения, что не подумала, затронув этот вопрос. Просто раньше как-то не было такого интереса.

Он вздохнул и ответил, что сейчас в его стране 1746 год, и что до того, как стать монахом, вернее, до того, как его заставили им стать, он был одним из лучших военных командиров Имперской Гвардии. Но имел несчастье полюбить простую модистку из предместья и проигнорировал объявленный ему имперский брак с наследницей из высшей знати. Это стоило любимой женщине жизни, а ему — не только карьеры, но и места в собственной стране.

У него насильно отобрали счастье, насильно постригли в монахи и отправили в далекую заморскую территорию. Даже семья отказалась от него. По пути на их галеру напали арабатские пираты, которые как истинные мусульмане проявили к его сану уважение и не тронули не только его самого, но и его вещи. Правда, продали мидийцам, и уже от них он попал в Северную Империю, а оттуда, как подарок с вещами, прибыл к старому Императору.

— От Луизы у меня остался только ее портрет и несколько любимых ее книг, да папка с ее рисунками.

Он указал рукой на небольшую, накрытую синей тканью, отдельно стоящую полочку. Я попросила разрешения посмотреть. Он кивнул и сел на стул возле кровати. Нанке стояла у двери, скрестив руки на поясе, и с удивлением наблюдала за мною.

Ладно, потом объяснимся, если станет спрашивать. Я сама не понимала, какого лешего меня сегодня прямо толкнуло в сторону книжных полок — как будто ну прямо кто-то в спину толкнул.

Я аккуратно сняла покрывало и замерла. Три небольшие книги и большая папка, примерно восемьдесят на пятьдесят сантиметров, — в таких, мне помнится, девочки из художественной школы таскали свои работы домой. Первая же книга привела мое женское естество в трепет — я держала в руках самую настоящую Le Petit Modiste Français, Dédié au Dames 1714 года издания.

А внутри, между рассказами об этикете и объявлениями разных портных, разместились двенадцать цветных иллюстраций, на которых были изображены девушки в разных платьях Франции семнадцатого и восемнадцатого века, в шляпках с кружевами.

Я помнила из прошлой жизни о существовании в то время гравюры на меди. И теперь держала ее в руках. Я буквально застонала:

— Нанке!!!

Та встрепенулась и подбежала, испугавшись за меня. Но я показала ей развернутые страницы с гравюрами. Глаза моей подруги округлились, а потом загорелись. Я услышала тихий смех хозяина. Мы обе непроизвольно обернулись. Отец Франциск улыбался.

— Женщины, вы очаровательны и узнаваемы в каждом месте на нашей земле. Смотрите далее. Видели бы вы сейчас себя со стороны! — и засмеялся.

Далее была книга Анны Гатуэйт на бриттском языке о разных способах вышивки, крепления рукавов и воротников, о кружевном плетении, а на рисунках были точки и крестики — схемы самих вышивок. А еще книга Франсуазы Бунше о модных одеждах при королевском дворе, с двадцатью четырьмя гравюрами в цвете. Отложив книгу, я потянула к себе папку. За папкой оказалась тщательно обернутая шелковой тканью небольшая картина в деревянной рамке.

Отец Франциск подошел, бережно взял картину в руки, развернул ткань и повернулся к нам. На картине была изображена миловидная улыбающаяся женщина со светло-русыми вьющимися длинными волосами и голубыми глазами. Она сидела вполоборота на стуле и смотрела куда-то немного в сторону.

На ней была надета небольшая элегантная шляпка с круглыми полями, темно-зеленая юбка в складку, сверху — что-то типа военного сюртука с накладными карманами, отложным воротником и высокими обшлагами, украшенными рядом золотистых пуговиц. Такие же, но более крупные позолоченные пуговицы расположились в ряд от самого верха до низа сюртука. Петли были обшиты золотыми нитками. Вся она была стройная, воздушная, умиротворенная и прекрасная.

— Это она? Она же просто прекрасна! Она как утренний зефир!

Он вздохнул:

— Они просто пришли ночью к ней домой и заставили выпить яд. А потом объявили всем, что она была убита мною, чтобы не мешала моей свадьбе с княжной. Меня продержали в тюрьме, поставив перед выбором: смерть или изгнание. Терять мне было уже нечего, и я согласился и на сан, и на изгнание. А книги и альбом сберег для меня ее старший брат. Да вы посмотрите альбом.

Он усмехнулся. Взял альбом и положил его на стол, а затем открыл. Мы обе разом ахнули. Это были не просто рисунки. Это были настоящие выкройки, с размерами, пояснениями, подписями. Чуть не стукнувшись лбами, мы принялись рассматривать эти прекрасно выполненные рисунки. Я водила пальцем, читая про футы, дюймы, полдюйма.

Повернулась к монаху:

— А как эти меры перевести в наши?

— Госпожа, а вам это для чего? — и хитро усмехнулся.

— Отец Франциск, это же удобная одежда, не то что эти балахоны с кучей завязок и тесемочек. Может, и еще удобнее уже есть, но то, что я вижу, не идет ни в какое сравнение с тем, что сейчас в Империи носят. И у меня появилась мысль. Кому-то же надо быть первым.

Он сел к столу, взял в руки лист бумаги, кисть и начал что-то писать. Я подошла и стала у него сзади за плечом. Он писал слева французские меры, которые были на чертежах его любимой женщины, а справа, через черточку, — наши обозначения. Я аккуратно взяла его за голову и неожиданно для себя чмокнула его прямо в лысину.

Нанке засмеялась. Он недоуменно повернул голову:

— Госпожа Роанна?

— Ой, простите, само как-то вышло. Вы разрешите нам на время взять ваши сокровища? Я хочу перерисовать самое важное из книг и рисунков.

— Не надо ничего перерисовывать, просто возьмите и храните пока у себя столько, сколько потребуется.

Мы еще немного побыли у отца Франциска, он расспрашивал, как у нас обстоят теперь дела в усадьбе. Я предложила ему помощь в уборке комнаты одной из моих девушек. Он засмеялся и отказался, сославшись на то, что тогда совсем станет лентяем.

Домой мы шли быстрым шагом, неся папку и три книги. Немного побаливал низ живота, потому убавили скорость. Обсуждали, к какому из портных можно пойти, чтобы и опытен был, и язык умел за зубами держать.

Сокровища я положила на свою книжную полку, и мы сели ужинать, так как Ройна уже заждалась нас. Потом Нанке ушла домой помочь Франкис — та ее позвала. Я сидела и внимательно еще раз рассматривала гравюры в книгах, потом рисунки, сверяла размеры с листиком отца Франциска.

Перед сном пришла Нанке, рассказала о том, что выпытала у матери. Оказывается, есть такой портной. Работает семейно, то есть он, жена и их дети. Посторонних нет. Раньше обшивал женскую половину при старом короле, едва выжил (нашлись добрые люди с доносами). Теперь не высовывался и шил для тех, кто его знал.

Решили, что завтра пойдем к нему с выкройкой именно того костюма, в который была одета женщина на картине. На том и легли спать. Нанке откатилась к стенке и быстро уснула. Я еще долго ворочалась, прикидывая, что да как, пока не уснула.

Но ни завтра, ни послезавтра поход не состоялся. Я выбыла из строя почти на неделю.