Жертва

Сегодня в районе Серых гор ожидается переменная облачность, по востоку пройдут кратковременные дожди. Температура воздуха днём достигнет двадцати, ночью — девяти. В городе дождей не ожидается. Наконец, к нашей всеобщей радости, приходит настоящее лето!

Из метеопрогноза регионального телерадиовещания на 20 июня 1980 г.

Деревне требовалась новая жертва.

Не то чтобы местные жители были чересчур кровожадны. Отнюдь. По сравнению с большинством представителей человечества они выглядели спустившимися на землю ангелами. Спокойные, покорные, истово верующие. И истово верные.

Верные долгу, традициям. Главе рода.

Впрочем, последнее плавно вытекало из предыдущего. Глава рода являлся неотъемлемой частью традиций. И долга.

Но жить хотелось всем. И спасти положение могла лишь очередная жертва.

И ведь никуда не денешься. Тишь слишком далека от цивилизации. И главное от собратьев по вере. Семьдесят дворов. Около трёхсот жителей. Несколько гектаров не слишком плодородной земли. И горы… горы… горы… Такие похожие и такие разные — сопки, покрытые лесом, конусы давно потухших голоценовых вулканов, безлесые гольцы… Главная беда тишинцев и главная их ценность.

Суровый край. Суровая природа. Суровые нравы… Как же беспощадна бывает порой гармония!

Тишь расположилась в межгорной котловине. Когда-то здесь текла большая река, выносящая воды глубокого горного озера. День за днём, год за годом вымывала она себе удобное русло. Точила горные породы с завидным упрямством. Вгрызалась в твердь гранита и базальта, подмывала скалы себе в угоду. Сглаживала углы. Намывала на берега плодородную почву. И текла дальше. По Холодной равнине, Старой впадине, Икатскому разлому. Ещё дальше, где никто из тишинцев не бывал.

Разве, что Глава рода с сыновьями. Да старые охотники. Последние — без ведома Главы. Редко, не со злого умысла, увлечённые охотничьим азартом и жадностью. Ничего интересного с таких вылазок они не приносили. Разве что мешки соболиных шкурок да золотые слитки. Эка невидаль! Да подобного добра под боком — бери не хочу. А так…

В дальних далях всё было таким же, как в окрестностях Тиши. Зелёным и рыжим. Белым и чёрным. Те же горы, те же котловины. То же безлюдье.

Тишинские взрослые вопросами по поводу дальних далей не заморачивались. Им бы с собственными проблемами справиться. А ребятишек волновали совершенно другие вопросы — лодки-плоскодонки, капканы, винтовки. Эх, получить бы это богатство поскорее да взяться за мужскую работу!

Хотя иногда они всё-таки снисходили до философско-географических вопросов, на которые учитель Прокоп Прокопыч давал исчерпывающие, хоть и весьма пространные ответы. В дальних далях, по его словам, ничего интересного не имелось: те же горы, те же люди. Те же деревни с домами и печками. Разве что расположение отличалось. Порой — чур меня, чур! — вера. И имена поселковцев. Но какой интерес могло вызывать у ребят какое-то там положение! И тем более имена. Вот они в святцах все до одного прописаны. Только родится человек, батюшка ему тут же и имя подберёт. И все дела.

Словом, жили тишинцы мирно и патриархально. От голода не пухли, от холода не мёрзли. В домах всё необходимое имели. Да и сами дома не являлись для них проблемой. Повзрослеешь, свадьбу справишь — новый дом тебе в подарок от деревни. А хочешь — с родителями живи. В мире и согласии.

Дома в Тиши похожи друг на друга, что близнецы. Выстроились в один ряд на несколько километров. С одной стороны — надёжная горная порода. С другой — крутой обрыв да с десяток метров огорода. На зелень хватает. А большего в этой земле и не вырастишь. Да и ни к чему — имелось в селе благодатное для полеводства местечко. Поближе к горному озеру с водопадами — на полив воды даже носить не надо. Рядом с термальными источниками. Тут шесть месяцев тепла и света. Хоть помидоры выращивай, хоть арбузы — чисто рай.

Женщины это место так и называли — райская земелька. Мужчины признавали традиционное — Большая просека. От рассвета до заката не покладая рук выращивали, поливали, пропалывали грядки и грядочки, неправильными островками гнездившиеся в уютной низине. Урожай выдавался на славу. Хлеба и овощей хватало на весь год. Закрома ломились от заготовок — соленья, маринады, сушёная зелень. Рядом в лиственничных бочках томились солёные язи и лосина. Вялились у печек копчёные окорока и колбасы. Дожидались своего часа утопленные в медвежьем сале вырезки.

Живи и радуйся.

Они и радовались. Почему бы и нет?

Всего вдоволь. И никаких поводов для злобы и зависти. Участки все как на подбор. Уровень жизни ничем не отличается. Если только у Главы. Но на то он и Глава, чтобы хоть как-то выделяться из массы.

Деревне требовалось солнце.

Это единственное, чего здесь не хватало. Дворы тишинцев со стороны гор накрывал козырёк метров в пять, вымытый давно ушедшей под камни рекой. С одной стороны, плохо — солнце во дворе и в доме только до обеда показывается, скрываясь потом — уговаривай не уговаривай — за хребет. С другой — хорошо, потому как западные ветры не докучают. И враг не доберётся. Кругом острые скалы, подходы к деревне просматриваются из двух сторожек на околицах.

Через скрытую от чужого глаза Тишинскую пещеру до тайги рукой подать. А там ещё один рай земной: хочешь — грибы собирай, хочешь — ягоды, а хочешь — на дичь охоться. Хоть круглый год! Неподалёку на хребте Хамар-Дабан кедровник богатый. Ниже, на равнине, в лугах полно целебных трав. Лес у подножия гор даёт дрова и дичи безмерно. Ну что ещё нужно для полного счастья?

Правда, главное богатство тишинцев находилось глубоко под землёй. Многочисленные разломы и пещеры вели в кладовые планеты. Чего там только не было! Редкие металлы, золото, драгоценные камни. Казалось бы, ну на что довольным жизнью крестьянам эти несметные сокровища? А ни к чему, как считали они сами. Но Глава рода имел на сей предмет иное мнение:

— Не нам судить, зачем предки наши сие богатство веками собирали. На том деревня не один век стоит. И ещё столько же простоять может. Да что там слова без толку тратить! Богу виднее, на что он нам промысел этот подарил. И потом от благ только дураки отказываются.

Народ внимал и соглашался. Впрочем, тайное давно стало явью. Помогало им жить и трудиться. Растить детей и верить в их светлое будущее.

Семейство Главы время от времени покидало отчий дом, проводя в дальних далях не один месяц. Порой неожиданно возвращалось, привозя с собой блага цивилизации — трактора, сеялки, топливо, лекарства. Они сами собой являлись на плоскогорье, неподалёку от Большой просеки. В больших фанерных ящиках. С непонятными печатями на боках. Пахнущие чем-то незнакомым и волнующим.

Дня три после того деревня гудела — дорогие гости ходили из дома в дома, угощались, делились новостями и видами на привезённые издалека гостинцы. Несколько позже щедрые дары распаковывались, выгружались, располагались по стоянкам да сарайчикам. Что-то требовало освоения, что-то встречалось с энтузиазмом и радостью. Женщины в таких случаях получали обновки — цветастые платки, мягкие тонкой работы ткани, пряжу, обувь. Мужчины ждали патронов и табака. Дети томились в ожидании чуда. И получали — то велосипед, то набор затейливых цветных штучек, именовавшихся сложным словом «конструктор», то трубу с разноцветными стёклышками, то книжку с картинками.

Огорчало одно — несколько дней, а порой и недель диковинки нельзя было трогать. Место хранения ограничивалось забором и непонятным словом «карантин». Огорчённые отсрочкой дети ходили кругами, высматривая в плотном частоколе прорехи. Строили планы по захвату сокровищ, за что и получали — кто ремнём, кто стоянием в углу, а кто и длительным домашним арестом.

Притихали на несколько дней. А там переключались на что-нибудь другое. Попавшего в капкан медвежонка. Начавшийся на реке нерест. Либо на не устававший дарить чудеса лес. На карантинную поляну заглядывали время от времени. Справиться, не нарушил ли кто неприкосновенности их будущих ценностей.

Время за играми, учёбой, церковью и помощью взрослым пролетало незаметно. А счастье от полученных сюрпризов казалось безграничным. Во времени и пространстве. Обновки выносились на улицы. Переходили из рук в руки. Из дома в дом. Обсуждались. Служили объектом споров, а порой и обмена.

Старый и всеми почитаемый батюшка Феодосий лишь руками разводил:

— Вот кабы вы Бога так ценили!

Они и ценили. Но не так, как хотелось священнику. Молились без фанатизма. Отчаянно скучали на проповедях. Поминали всуе…

— Были времена, — вздыхал батюшка на лампадки перед сном, — и посты блюли, и греха как огня боялись. Не ровен час совсем из подчинения выйдут. А Глава рода и ухом не ведёт. Так в себе и в своих отпрысках уверен. Жди беды…

И просил у Бога за всех прощения, страстно крестился на образа, отбивал положенное количество поклонов. И ложился спать, с опасением ожидая следующего дня.

Катастрофа подкрадывалась к Тиши исподволь. Не торопясь. Открываясь то с одного, то с другого бока.

Сначала стали рождаться мёртвые дети. Потом болеть самые маленькие. Хвори были разные, результат один. На укрытом от ветров и дождей в глубоком разломе тишинском кладбище детским могилкам отвели целый угол. Казалось, не пожалели. Зря казалось. Через пять лет пришлось занять центр и переключиться на восточную половину.

— Знакомая картина, — перешёптывались у ворот погоста старики. — И чего старшой не чешется?

«Старшой» чесался. Причём давно. Не решался использовать старый приём — хотелось ещё пару лет пожить в тишине и относительном спокойствии. Но катастрофа продолжала напоминать о себе новыми крошечными гробиками, проносимыми мимо окон.

Ничего удивительного в очередной эпидемии не было. Деревня маленькая, кругом сплошные родственники. Сто раз женились-переженились брат на сестре, дядька на племяннице. Теперь вот расплачиваются.

Лет тридцать назад ему, тогда ещё молодому парню, пришлось воспользоваться родительским заветом. Деревне требовалась жертва. И он пошёл на преступление. Во имя Тиши, своего долга, собственного благополучия. Вопреки человеческим и божьим законам.

И вот теперь… Когда всё так хорошо. Когда народ на улице не устаёт кланяться ему в ноги. Когда женщины щеголяют в заморских нарядах, а мужчины не горбатятся в шахтах. Когда сын мечтает о семье. А дочь тихонько плачет по ночам…

— Да, ничего не попишешь, — вздохнул Глава рода, — пришла пора…

Деревне требовалась новая жертва…