Другое пробуждение
— И снова тридцать два, а на солнце за сорок. Кто бы подумал, что на дворе апрель? Ни одной зелёной травинки кругом. Одни только соломины из земли торчат. Да камни…
— Хорошо, что камни. По крайней мере, их никакой напалм не берёт. А то бы духи нас всех одним залпом в пепел превратили. На вот водички попей… Смена скоро…
Из разговора за окном
Сергей открыл глаза. И снова закрыл. До подъёма оставалось минут сорок. Жаль, что заснуть не удастся. Как бы хотелось вернуться в свой сон. В свой мир. К Соне, к Ларисе, к тётушке Зине. К зелёным лужайкам и прохладным порогам Тишинки. Или быстрому течению реки его детства — Лососянки. Зарыться в остро пахнущую траву. Спрятаться от зноя, от страха, от ненависти и лжи, от подстерегающих на каждом шагу опасностей.
— Не спится, друг?
— Не спится, друг…
— И мне тоже…
Рядом, на соседней койке, заворочался Олег. Друг. Напарник. Товарищ.
Здесь не было званий, знаков отличий, родов войск. Лишь фамилии и приказы. Иногда братцы. Иногда братишки. Очень редко пацаны. Ещё реже случались просьбы. Почти никогда — слёзы. Никакая влага не выдерживала беспощадного афганского солнца. И не менее беспощадного афганского ветра.
Полгода на войне. Сотни километров выжженных степей и пустынь. Тысячи загубленных жизней. Тонны несущих смерть снарядов. Центнеры непонятно за что пролитой крови. Цистерны топлива. Горящие вертушки. Пирамиды цинковых посылок на Родину. Боль. Стыд. Ярость. Неизмеримые никакими физическими единицами дни беды и горя.
И на этом страшном фоне — свернувшееся улиткой собственное горе. Такое незначительное и мелкое в сравнении с ежеминутно открывающейся картиной. И оттого остро сопровождаемое чувством вины.
Не понял. Не осознал. Не догадался. Не успел…
— Опять Сонька снилась? — догадался Олег.
Ответа не последовало. К чему слова, если они давно научились понимать друг друга без них. За два месяца, объединившие танкиста и лётчика в разведгруппе специального назначения, куда Сергей попал после ранения. С лёгкой руки оказавшегося в том же госпитале друга.
— Держись, недолго осталось. Через полчаса подъём. Потом зачистка в Старом ущелье. Хорошо, если позавтракать успеем.
Слова… слова… Подъём… Зачистка… Завтрак… Кому это надо? Кто заморачивается этими досадными мелочами в пыли и огне, когда не слышно ничего, кроме скрежета гусениц, рёва моторов, свиста лопастей, автоматных очередей и грохота взрывов? Когда не чувствуется ничего, кроме биения сердца и надёжного плеча друга. Когда часами сидишь в засадах под палящим солнцем и пронизывающим насквозь горячим ветром. Когда безразличие охватывает душу и сознание и ты направляешь технику и живую силу в самую гущу ненавистных тел. И давишь… давишь… давишь… Впечатываешь в землю нескончаемого врага…
— Серёга, ты завязывай с этими страданьями, — Олег привстал и понимающе похлопал друга по плечу. — Иначе — кирдык! До победы не доживёшь.
— А будет она, эта победа?
— Ну, куда ж деваться? На поражение мы не согласны. Придётся дожимать до победы. Мне-то до лампочки, а тебе ещё сестрёнку искать.
Сергей вздохнул: из писем бывших сослуживцев Николаев знал, что безутешная супруга после месяца стенаний увлеклась залётным столичным инспектором и подала на развод. Унеслась сама, прихватив сына. Особых переживаний предательство Кристины не вызвало: Олег не считал этот брак панацеей от одиночества. Женщина сжилась с идеей стать генеральшей, а он вообще идеями не увлекался. Жил сегодняшним днём. На третьей неделе своего пребывания в Афгане он зачастил в штаб, где имел успех у девочек-шифровальщиц. После ранения сменил ориентацию на госпиталь. А недавно увлёкся буфетчицей штабной офицерской столовой, куда мчался в редкие минуты отдыха.
— На мой век баб хватит, — подмигивал он менее удачливым в личной жизни товарищам, — а вы страдайте на здоровье, раз такие порядочные попались!
— Ничего, — сплёвывал сквозь зубы капитан Маладянов, — найдёт коса на камень. Покрутишься, брат, когда настоящую любовь встретишь.
Остальные отмалчивались: кто-то не верил в красивую сказочку про настоящую любовь, а кто-то откровенно побаивался нарываться на неприятности. В последнее время старший группы бывал непозволительно скор на расправу. От скверного характера и тяжёлой руки Николаева пострадал не один неосторожный в словах подчинённый. Жаловаться тут было не принято. Приходилось красоваться на поле боя с повреждениями, к войне не относящимися. И держаться подальше от скорого на расправу майора.
Сергею иногда казалось, что Николаев сам подставляется на удар. Но вдаваться в причины самобичевания друга он не собирался. Своих проблем хватало. И не только проблем. В пылу сражений, поражений и вечного риска черствела душа. Недавние валенки становились отпетыми циниками, лезли на рожон и закрывали собой едва знакомых сослуживцев. Интуиция отказывала, устав от шальных пуль и коварства душманов. Чувство опасности притуплялось.
— Бомба дважды в одну воронку не попадает, — похохатывал Сергей, успевший дважды пропасть без вести, схлопотавший два ранения и контузию, — а трижды тем более.
— Тьфу-тьфу-тьфу! — издевательски ржал под боком Олег. — Как-то не хочется мне в четвёртый раз в ту воронку за тобой лезть, так что лучше не высовывайся, братан. Лучше бы вернуться домой в полном составе. Прикинь, как Спокойное удивится! Они нас уже не раз хоронили, а тут — живые и невредимые. Эх, звёздочку б одну добыть…
— Зачем тебе вторая звёздочка, герой? — из разорвавшегося хохотом окопа послышался знакомый хриплый голосок.
— А он бюст желает. На родине… — конец фразы потонул в новом взрыве гремучего мужского рогота.
— Бронзовый… — выдавил из себя кто-то.
— Придурки! — беззлобно рявкнул в ответ Николаев. — Мне одной за глаза хватит. Друга хочу осчастливить. Картину представляете: идём мы с Залесским по дороге. В небе птички поют. Ветерок обдувает. Дождик моросит. А на груди у нас — целое созвездие переливается. А вдоль дороги…
— …мёртвые с косами стоят! — выдает на-гора очередной хохмач.
— И тишина… — с подвыванием завершает следующий.
— В ружьё! — беспардонно перебивает дружескую перепалку динамик над головой. — Разведка вперёд. По её сигналу танки следуют в квадрат 14–18, пехота сопровождает их до ложбинки. Потом машины прикрывают фланги. Ждём артобстрела. Далее действуем по обстановке. Батька просит не нарываться. Вперёд, пацаны! Духи соскучились.
Динамик хрипло разоряется пугачёвским «Арлекино», а поднятые по тревоге разведчики по ходу дела матерятся в адрес хронической забывчивости связистов: те никак не удосужатся приобрести кассету поновее. Шлягеры семидесятых в сто двадцать первом исполнении вызывают нервный шок.
— Держись, Сонечка! Пробьёмся! — рычит в рацию Сергей, устремляясь за командиром. — Ты у меня умница, сама всё понимаешь. Только не рискуй без надобности. Детка. Умоляю: не рискуй!
— Не понял, капитан! — в пыли появляется рассеянная физиономия одного из разведчиков. — Что-то связь барахлит…
— Это не тебе, — бросает через плечо Залесский. — Это привет Родине. Чего тормозим? Дай газу! Дуем через ущелье, помоги нам Господь Бог и товарищ маршал!
— Эти помогут, — ворчит парень, скрываясь в каменистой ложбине.
— Тогда сами разбираться будем, — шепчет Сергей и обращается к остальным. — Вперёд невидимками! По моему сигналу притормозим, так что не геройствовать без надобности! У нас сегодня другая задача!
Оборачивается в сторону Николаева:
— Ну, красава! И никакая война ему нипочём. Прям Джеймс Бонд в советском варианте. Голливуд нервно курит в сторонке. Не удивительно, что бабы на него как быки на красную тряпку косяком прут. Одна только Соня не поддалась. Она у меня такая. Эх, Сонейка, Сонейка! Где ты, горе моё?
На позиции было чисто. После сигнала разведчиков танки пошли клином. Почти не сворачивая, мололи прожорливыми гусеницами встречающиеся на пути неровности породы. Рыжие пыльные валуны отскакивали в стороны, долго катились по неровному склону. Остатки асфальта крошились чёрно-серой кашицей, пропадая в нескончаемом песке и глине. Молоденькие тополя вдоль дороги напоминали плохо оструганные столбы. Чудом уцелевшие на верхушках листья бились в истерике выцветшими обрывками-флажками.
Седой сумрачный диск дневного светила с трудом пробивался сквозь толщу пыли и дыма. Чуть позади догорала выжженная озверевшими душманами деревня. В грязном арыке старик полоскал дымящийся халат. Рядом над убитым ребёнком склонилась плачущая женщина. Погорельцы медленной неровной вереницей тянулись к подножию гор…
Другой мир. Другая жизнь. Другое восприятие событий.
— Зачем мы здесь? — пронеслось в голове у Сергея. — Кому это надо? На чьей стороне правда? Что мы скажем потомкам, своим детям, внукам? Как посмотрим в глаза невестам, жёнам, вдовам…
Мощный взрыв прогремел под днищем ближайшего танка. За ним ещё один. И ещё… Атака захлебнулась, не начавшись. Впрочем, понять этого капитану Залесскому было не суждено…
— Как отправлять будем? Тут же не поймёшь, что где, кто где, — командир взвода санитаров, качая головой, переходил от одних носилок к другим.
— Как получается, так и отправляй, — отдал распоряжение седоволосый лейтенант, сопровождающий двухсотый груз до Союза. — Всё равно никого не вернуть. Горе оно и по частям горе. Не копаться же тут…
Передёрнул плечами. За два года службы он так и не смог привыкнуть к специфике своих обязанностей. Двадцать пять, два года как из училища — и сразу такое.
— Закрывай. Ребятам ещё паковать. Хотелось бы затемно успеть через границу. Чтобы завтра обратно. И когда это кончится?
— Тебе-то что? — зло огрызнулся начвзвода. — Дела идут, контора пишет. Отсидишься с годик, наградами пузо завесишь и вернёшься домой героем. Думать буду.
Он уселся на корточки перед первыми носилками и задумался. Легко сказать, но трудно сделать. Бойцов по кускам вдоль дороги собирали. Танкистов, пехоту, разведку. Лихо их отметелили душманские вертушки! Поди отыщи хоть одного полным комплектом. Вот погон капитанский. Согласно рапорту начштаба бригады, в вылазке участвовало пять капитанов. Три майора и двенадцать лейтенантов. Остальные рядовые и прапорщики. С этими вообще туго будет.
— Начнём с тебя, товарищ капитан, — санитар обтёр пот с лица грязной пилоткой и полез за вторым погоном. — Маладянов? Ковшик? Залесский? Андреенко?…
Небесное видение лукаво улыбнулось, на секунду зависло над покрытой снегом вершиной и скрылось за облаками.
Не везёт, так не везёт. Он вздохнул, неловко повернулся на бок и вскрикнул от боли. Боль оказалась нестерпимой. Странно — недавно она практически не чувствовалась. А теперь… За вскриком последовал стон. Потом скрежет зубов. Снова стон…
Он с трудом открыл глаза. Пелена боли не позволяла отчётливо увидеть окружающий раненого мир. Да и мир ли? Насколько он помнил, вокруг свирепствовала война. Непонятная, страшная в своей непонятности и неприкрытости. Никому не нужная. А разве бывает война кому-нибудь нужной? Увы, бывает. С этого всё и начинается. Этим и продолжается. И губит. Десятки. Тысячи. Миллионы тех, кому она не была нужна…
За стоном последовал вздох. Боль перешла в новое состояние — из острых осколков нестерпимых страданий трансформировалась в сплошное мучительное гудение. Пелена вокруг разорвалась тысячами встревоженных пчёл. Так-то лучше. По крайней мере, есть возможность осмотреться. И понять, где он находится.
Источник боли, недавно наполненное силой и желаниями тело, мерно покачивалось среди мрачных, искорёженных ветрами и солнцем скал. Вокруг, кроме серого, испещрённого трещинами и выбоинами камня, было только небо. Такое же серое и неприветливое.
Вдруг стало до боли жалко упорхнувшее за облака видение. Нелегко ему будет в косматых глыбах холодного сырого пара. Вернее, ей. Потому что видение, при всей своей невесомости и нереальности, относилось к женскому роду. Вне всяких сомнений. Милое, светлое, солнечное видение! Такое притягательное. И такое родное.
И он не мог простить себе… Чего? Если бы он знал! Если бы помнил!
Стон прервал тонкую нить сожаления. Вернул страдальца к действительности. Где он? Взгляд ухватил кусок скалы. Ещё один. Висящее совсем близко — только руку протянуть — облако. Сероватую синеву у горизонта. Тяжёлый, нависший над правым боком камень. Искривлённые пальцы-ветки случайно попавшего в мёртвый мир куста. Такого же мёртвого и такого же серого, как и всё вокруг.
Мёртвого! Как же он мог забыть! И неслучившийся бой. И внезапный, прервавший их планы обстрел. И гибнущих в море огня и дыма боевых товарищей. Горящие танки. Горящее небо. Горящую землю. Всё кончилось в один бесконечный миг. Кончилось…
Последующий стон был вызван не болью — осознанием. Всему конец! И этому суровому пейзажу, и этой непривычной невесомости, и этой тупой, нереальной боли… Как же он не догадался сразу? Это рай… или ад. Нет, откуда в аду небо? Рай. Конечно, рай! Именно туда попадают невинно убиенные. И воины. И святые. И покаявшиеся грешники. И…
Усмешка вышла кривой и слабой. Сил на эмоции не осталось. А может, мёртвым эмоции не положены? И потом, где остальные? Их должно быть много — солдаты, офицеры, танкисты, пехота… Они ушли друг за другом… Стало быть… Стало…
Вздох. Стон. Слеза, закатившаяся за ухо. Горячая и, должно быть, солёная. Хорошо, что остались хотя бы слёзы. Превозмогая боль, он перевернулся на живот. Рай! За ошмётками облаков и уходящими вниз каменными глыбами виднелась земля. Горящая. Изрытая взрывами. Усыпанная изувеченными телами, с высоты кажущимися нацарапанными на песке неумелой рукой знаками препинания. От жизни не осталось ни единой буквы! Лишь сплошные запятые, восклицательные и вопросительные знаки, многоточия…
— Ребята… Не торопитесь… Здесь нет ничего хорошего… Блин… Целую вечность провести в боли и серости! Тоже мне рай!
Тело дёрнулось и поднялось выше. Кто сказал, что полёт в небеса должен быть плавным? Рывок. Ещё рывок. Отзывающийся в каждой клетке тела острой ослепляющей болью. Неужели и на том свете существует боль? И страдание…
Вершина горы представляла собой подобие кратера. Среди заснеженных камней темнела огромная впадина. Из невидимых со стороны недр горы тянулись по снегу длинные чёрные змеи. Очень похожие на канаты. Или руки кровожадных чудовищ. Хотя откуда в раю чудовища? Ерунда получается…
— Да это обыкновенные тросы, значит, добрались, — прошептал Сергей, цепляясь за осколки сознания. — Я справился. Твоя очередь, Николаев! Командуй, брат…
Взгляд новоиспечённого обитателя рая метнулся к небу. Облака отступили. Возмутительная небесная синь пронзила сознание ледяным своим сиянием. Ослепила. Лишила разума. И чувств…