Люди без будущего

Дней десять теперь лить будет, никак не меньше. А значит, жди мошкары.

Рассаду не вздумай высаживать — в момент сгниет. Тяжёлая нас ждёт весна… Тяжёлая…

Разговор за окном

Соня отошла от окна. Свернулась клубком в углу кровати. Ничего не видеть! Ничего не слышать! Ничего не понимать! И не чувствовать!

— Девочка моя…

Не слышать!!!

— …пойми: у меня нет выбора. Это мой народ. Это мой крест.

Не понимать!!!

— Это моя земля. Моя родина. Эти люди… Они ни в чём не виноваты. Просто заложники. Заложники традиций. Заложники собственных предков. Им нужна наша помощь…

Не чувствовать!!!

— Наша помощь…

Помощь? Наша?! Что она может? Человек без будущего. Без документов, без прав, без привязанностей. Настоящая заложница! Заложница собственной глупости, доверчивости, фантазии. Нашла себе принца! Повелась за фантомом. Сказку себе придумала. Предала то, что дорого и по-настоящему ценно. Погналась за красивой жизнью. И заслужила наказание. Заслужила? Получай!

— Девочка моя…

Заслужила. Теперь страдай. Береги ребёнка. Ты не имеешь выбора. Ты смирилась.

Нежные руки обхватили раздавленное новой реальностью тело. Согрели. Пообещали что-то некогда желанное. Смирилась? Но не настолько!

Соня вырвалась. Бросилась к двери. Сломя голову помчалась по коридору. Скатилась по случайно обнаруженной на пути лестнице. Ткнулась в очередную дверь. Рванула на себя ручку. Да будет свет!

— Опаньки! А это что за канитель? — старичок, сидящий на лавке у поленницы, приподнялся, рассматривая непривычный наряд на незнакомке. — Ты чья же будешь, красавица?

— Хозяйская… — шепнул сидящий рядом мужичок в потёртой ушанке. — Намедни доставили. Ты бы поаккуратнее мысли свои выражал, Тихон, не ровен час…

— И где хозяева таких берут? — старик не обратил внимания на совет собеседника. — Одна одёжа чего стоит! Хотя сама по себе девка ладная… Приодеть бы да причесать. Чего нечёсаная на свет белый явилась, нахалка? Кому говорю…

— А ну-ка, мужики, делом займитесь! — на крыльце появилась дородная баба преклонных лет.

— Так ведь непорядок на лицо, Кристина!

— Наши непорядки не тебе замечать, Тихон! — рявкнула баба, собрав полы сарафана, спустилась с крыльца и потрусила вслед за незнакомкой. — Софья, погодь! Куда летишь? Погодь, говорю!

— Ладная девка, — одобрительно кивнул головой в сторону беглянки старик. — Чья будет?

— А я знаю? — пожал плечами обладатель ушанки. — Одно слово: господская.

— Не иначе Кондратьич себе обновку с Большой земли выписал. Ох и ходок!

— Не факт. Я с утреца сына его молодшего видал. Чую: его девка.

— Молодшего? Это, которого? Сашки что ль?

— Не Сашки. Другого. Я запамятовал, как зовут. Ладный такой молодец. Ну, летом появился…

— Летом? А, энтот, кучерявый… Как его? Сергей не Сергей, Фёдор не Фёдор. Наплодил глава отпрысков — где ж тут всех упомнить!

— Да ну их! Плодятся, что кошки, на нашу голову. Да тут же по миру расползаются, не уследишь. Давай-ка на кухню двинем. От греха подальше. Тёмные делишки господские не про нас. Меньше знаешь, дольше Богу молишься.

— Твоя правда, на кухне спокойнее…

Алексей оглядел двор. Пусто. Вздохнул облегчённо: делиться своими проблемами не хотелось. Как и бегать за женой. Никуда не денется. Не дадут деться. Не то место, чтобы капризы свои из дому выносить. Да и сами по себе капризы в Тиши относились к разряду чреватых неприятными последствиями поступков.

— Чаю, барин? Али кофею желаете? — пискнула из дверей белёсая с тонкими косицами, завязанными узорчатой тесьмой, девчушка.

— Ого! Да у нас новая кухарка! — присвистнул Алексей, мысленно смакуя неожиданно приятное «барин». — Чьих будешь, милая?

Девчушка в смущении ступила на крыльцо. Потупилась. Тонкую шею тронул румянец. Уши отливали на свету нежными ломтиками лососины. Да и сама девчонка, хоть и мала, но очень даже соблазнительна. Через годик отбоя от кавалеров не будет!

— Маруся я, Кузнецова дочка.

— Кузнецова? Это ж которого? Левого или правого?

Девочка растерялась, подёргала одну косицу, потом другую. Ушки её чуть поостыли на студёном ветру, напоминая теперь молодые яблоневые лепестки.

— Лавра Петровича дочка.

— Правого, стало быть…

— Это ж кому как — кому правого, а с моей стороны — левого, — в ясных серых глазах запрыгали лукавинки. — А вы присаживайтесь, барин, присаживайтесь! Кофей Варварушка Дмитриевна сейчас же и сделают. Они только и ждут… Кланяться велели…

Девчушка шмыгнула в дом, а Алексей вдруг понял позицию отца в отношении всех этих Арин, Варвар, Марусь. Старик наслаждался тем, чем хотел наслаждаться. Тогда, когда хотел. И так, как хотел. Не морочил себе голову приличием и религиозными заповедями. Хозяин он и тайге хозяин. А законы, человеческие и божьи, для остальных писаны.

Усмехнулся. Кто его знает — надоедят Сонины капризы, может, стоит переключиться на девчонку. В Европах подобного румянца давно не сыскать. А тут…

— Да тут такого добра за квартал вязанку насобирать можно, — прикинул он. — Какое-никакое, а развлечение. Надо будет жёнушке намекнуть на досуге. Чтобы не сильно выпендривалась. Но пока погодим, пусть для начала наследника мне родит. Раздавать полномочия всяким там племянникам и сводным братьям я не намерен.

— Ну что там, Кристина? — крикнул он, заметив возвращающуюся из-за бани Кристину.

— Плачет. А и хай себе плачет. Всё одно — никуда не денется. Там Борька с Трошкой вахтуют. Не просочится. Хлопцам твою кралю перепоручила. С норовом девка. И хорошо.

— Чего ж хорошего?

— Такие из постели живым не выпустят. А по-другому вас, мужиков, не удержать. Ты, я смотрю, недалече от батьки ушёл. Хоть на местных не падок, но тоже ходок.

— Эй, полегче на поворотах, нянюшка! — возмутился было Алексей, но любопытство оказалось сильнее возмущения. — С чего ты взяла насчёт ходока?

— Носом чую. В своё время пришлось науку освоить. Не то б давно бока на кладбище отлёживала. Вам, кобелям, только палец покажи — не то что с рукой — со всеми потрохами в один присест сожрёте! И выплюнете вскорости. Обожглась, правда, раз. Пришлось ведьме на утёсе плакаться. Теперь вот только чужих и нянчу. А повороты… Мне, старой дуре, бояться нечего. Коли пришлёпнет кто, за честь почту. Зажилась я на этом свете. Надоело зря небушко коптить.

— Эй, ты с какого бодуна богохульствовать принялась? Гляди у меня, прознает Феодосий…

— И чё? — Кристина воинственно упёрла руки в тугие бока и рассмеялась. — Будто не знает уже! Опоздал, сынок, он давно на меня зубы точит. А толку? Не в почёте у верников наших нынче поп. Им нового подавай! Батюшка твой вроде как нового святошу выписал. Ждём не дождёмся, когда осчастливит. Перебывало этого брата на моём веку. И грозились, и анафеме придавали. И чё? Где они, а где я? Эх, кабы могла радоваться тому, радовалась бы, а так… Одни только младенцы и радуют по-настоящему. Твоя-то когда разрешится?

— Думаю, к концу лета.

— Не-а, к середине. Как пить дать! Ну, стало быть, ещё одного барчука выращу. Что-то батька твой не торопится — Варвара второй год порожняя ходит. Не к добру. Стареет Кондратьич. Кончается…

— Типун тебе на язык, Кристина! — Алексей сплюнул на стоящий у крыльца в глиняном горшке куст герани.

— Типуном тут не отделаешься. Раньше по два в год от батюшки твово принимала. А то и по три.

— Ваш кофей, барин… — Маруся ловко смахнула с подноса салфетку. — Пейте уж, пока горячий.

— Ещё одна проходимка на мою голову! — рявкнула на девчонку Кристина. — И пятнадцати нет, а уж по рукам пошла. А ты говоришь: Феодосий. Не до попа бабам, коль гулянку выбрали.

— По рукам? Эта соплячка? — опешил Алексей.

— А то — братцы твои пользуют. На пару. По чётным Сашка, по нёчетным Максим. Потаскуха, прости господи! — Кристина пнула девчонку под худой зад мощной коленкой. — Чего уши развесила? Пшла!

— Врёте вы, тётка Кристина! — обиженно шмыгнула носом Маруся. — Я просто так никому не дамся. Не из таких!

— А то! — Кристина наподдала прислуге посильнее и зло сплюнула в тот же горшок. — За так не даёт. Братья твои потихоньку от матерей этой дуре колечки с серёжками носят. Почитай, полсундучка у Агаты с Ольгой подчистили.

— А выглядит ангелом, — пробормотал Алексей, усаживаясь за сервированный к завтраку стол. — Ну и накручено тут у вас, поди разберись!

— Не у вас, а у нас, — поправила его нянька и заботливо подставила к самому столу ведро с тлеющими углями. — Не замёрзнешь? Не лето, чай. И чего в доме не сесть?

— Нормально. Ветра нет. Зато воздух свежий. Жизнью пахнет. Весной. А дома насидеться успеется, — ответил скороговоркой Алексей, приступая к завтраку.

— Насидишься, как же, — ворчала Кристина себе под нос, подходя к крыльцу, — будто не знаю я тебя! Сколько помню, никогда в доме не поест. То на дворе. То в лесу. Три года, почитай, на моих руках рос. И дальше бы рядом жил, кабы не батькина дурь. И на кой ляд попёр младенца в ту проклятую заграницу? Чужим ты вернулся. Совсем чужим.

Вздохнула о прошлом. Обернулась полюбоваться наследником — как ни крути, а хорош. Зябко поёжилась. Глянула на край двора, не идёт ли новая хозяйка. Не идёт. Снова вздохнула: а хозяйка ли? Ну, посмотрим…

— Маруська! Тащи тулуп! Да не мне — Софье Михайловне тащи! За баню. Нет, погодь, сама отнесу. Не хватало дур всяких ей наблюдать. Пшла на кухню, кому говорю!

Кристина тяжело спустилась со ступеней. Обошла веранду стороной. По обсаженной можжевельником тропинке направилась в сторону бани. И скоро нашла беглянку. Та сидела на камне и бездумно смотрела на воду. Опущенные плечи, затуманенный взгляд.

— Переживаешь? — Кристина подала молодой женщине тулуп. — Надень вот, не то простудишься. А больная голова в важных делах плохая советчица.

— Вам-то что? — Соня поджала пухлые губы.

— Ну как же? Человек ведь. Два человека. И ты, и я. Вместе теперь по жизни идти.

— Идти? Куда?! Я попробовала — нет отсюда выхода! Разве что в реку броситься…

— Холодно в реку. Да и норовистая у нас Тишинка. Живой не вынесет. О пороги вусмерть изобьёт, о скалистые берега кожу сдерёт, изледенит до костей. Ты ведь не того хочешь? — собеседница взглянула Соне в глаза, взяла руку, повернула ладонь к себе, прищурилась, рассматривая изгибы линий.

— А вам интересно? — в зелёных глазах оживились крошечные золотистые точки. — Вам лично! Хотите сказать, что вам есть до меня дело?! Тоже мне святая выискалась.

— Ну, ты за последнюю сволочь меня не держи. Не заслужила пока что. Я не святая, я нормальная. Нянька я тихоновская. Три поколения на своих руках выносила. И твоих выносить смогу, даже не сомневайся.

— Моих? А откуда… — Соня зябко поёжилась и завернулась в тулуп. — Моего…

— Ну-ну, не ершись, девица! Знаю, что говорю. Да и на руке твоей всё расписано.

Обе женщины склонились над раскрытой ладонью:

— Линия судьбы-то вот здесь как запрыгала. Значит, пошлёт судьбинушка горькие испытания. Ну-ну, не пугайся. Все через это проходят. К тому же родинка вон прямо на изломах выросла. Сгладит она твои страдания. В месте каком-то для тебя особенном все ошибки и страхи счастье закроет. Главное, попасть туда снова. Ну, это не скоро случится.

А сейчас… Видишь, зарубочки? Одна, вторая, третья… Стало быть, тебе Господь не меньше троих пошлёт. Неудивительно: у нас по одному не рожают. Самое малое по трое. А то и до дюжины дотягивают. Кому здоровье позволяет. Не каждая баба до утёса добежать осмелится. Так и рожают одного за другим. Деревне жить надо…

— А что там у вас, на утёсе?

— Ведьма там живёт. Снадобьями народ снабжает. Зельями отворотными-приворотными. Будущее предсказывает. Порчу наводит. И наоборот. Ей уж лет сто давным-давно исполнилось, а живёт покамест. Глава к утёсу всё тропки изничтожил. А люди всё одно добираются…

— Зачем вы мне это говорите? — золотистые точки в зелёных лужицах превратились в колючие льдинки. — На что намекаете?

— А ни на что я тебе не намекаю, Софушка. Больно надо. Знакомлю. С нашими обычаями и особенностями. Не просто тут у нас всё. Ох как не просто.

— Сама поняла. Без ваших комментариев. Шаг вправо, шаг влево — расстрел.

— Крайняя мера. Наши за границы посёлка ходить остерегаются. Разве что охотники. Но те из тайги никуда. До Большого пролома дичи на каждого умника хватает. Хоть зимой, хоть летом. А за пролом ни одна собака не проскользнёт. Не наши там земли. Чужие…

— Кому чуждые? Страна у нас большая, границ нет. Глупости вы говорите.

— Почему глупости? Для кого нет границ, для кого — есть. Вера там нам чуждая. Нельзя нам туда.

— Вера? Вы что, староверы? Но как же… — Соня попыталась вспомнить что-нибудь из истории России, касающееся староверов. Она и представить себе не могла, что в конце XX века в Советском Союзе остались религиозные предрассудки.

— А так же! — Кристина криво усмехнулась, мотнула головой в сторону деревни. — Староверы — нововеры, поди разберись. Об этом лучше у отца Феодосия спросить. Я баба тёмная, где уж мне о вере рассуждать. Мне бы помолиться вовремя. Да исповедаться. Ну, побалакали и хватит, давай уж домой пойдём. Не ровен час ребёночка застудишь. А вечером я тебя с батюшкой нашим познакомлю…

— Не хочу я домой. Чужой для меня дом ваш. До последнего гвоздика чужой.

— Привыкнешь. Всё одно — делать больше нечего. Отсюда не вырваться. И не надейся.

— Не смейте трогать мою надежду! Хотя бы её… — Соня резко поднялась и пошла к дому. Кристина поспешила следом.

— Очень надо мне непонятно что трогать! — фыркнула она на ходу и представилась: — Меня, кстати, Кристиной зовут. Я во флигелёчке живу. На восточной стороне. Дома за порядком слежу и детишек рощу. Ежели что — обращайся.

Соня пошла быстрее. Миновала баню. Сидящего на веранде мужа. Почти влетела в дом. И растерялась, не имея представления, куда идти. Старуха назвалась Кристиной. Как же изменилась Сонина жизнь за неполный год. Да что там, за полгода! Совсем недавно она познакомилась с другой Кристиной. Тёзки отличались как день и ночь. И по возрасту, и по внешности, и по образу жизни. Как и всё остальное. В прежней, родной и понятной жизни имелся у Сони дом, семья. Любимый брат. Любимая работа. Имелись мечты и стремления. А теперь…

— Теперь даже будущее под запретом. Приехала, будто в чёрную дыру провалилась: ни времени, ни пространства. Что же нам делать, сынок? Что же делать?

Вечером к ней привели священника. Отец Феодосий, взволнованный оказанным Главой доверием, перед визитом сходил в баню, потом нарядился в лучшую свою фелонь, достал из сундука новую орарь (епитрахиль), напомадил волосы касторовым маслом. Теперь он светился напомаженной лысой макушкой и благоухал свежим весенним ветерком.

Соня молча кивнула непрошеному визитёру, стараясь сдержать неуместную своему настроению и положению улыбку — священнослужитель напоминал растревоженный весенним солнышком трухлявый пень.

— Я пришёл, дитя моё, — пропел звучным голосом отец Феодосий, — дабы помочь тебе примириться с новой участью, дарованной Богом!

— Ну, по поводу личности дарителя я весьма сомневаюсь, — прервала песнопения Соня. — К вере отношусь с уважением. И только. Я комсомолка. На той стороне Луны к этому делу другие подходы. Так что, если хотите помочь, введите меня в курс дела. Коротко и ясно: с чем мне придётся столкнуться в ваших краях? Как себя вести? С кем общаться? И как отсюда выбраться. Думаю, для вас не секрет, что попала я к вам не по доброй воле. Надеюсь на искренность и понимание.

— Не уполномочены мы на такие темы разговор вести, — смутился священник, — с хозяевами посоветоваться надо бы.

— Не надо бы, — отрезала собеседница. — Проявите инициативу!

— Что? Ах, да, ини… циативу… Слово запамятовал. Давненько не употреблялось. Наказуемо сие явление дерзкое в наших местах. Порой сурово наказуемо…

— Ну, вы уж как-нибудь расстарайтесь. Хотя бы в общих чертах. Не вслепую же мне по вашей земле ходить, честное слово! Будто и вправду на Луну попала! — вспылила Соня и осеклась, памятуя о намерении разобраться в ситуации. — Простите. Я нервничаю.

— Может, вы мужа об этом спросите? Мы, пастыри, нацеливаем паству свою на мир и согласие. На высшие материи и высшую справедливость. Земные законы отдаём на откуп простым смертным…

— С мужем мы в ссоре. Так что придётся вам с небес на землю спуститься. На самое короткое время. С чего начнём? Можно с веры…

— Вера… — старик задумался, поглаживая куцую реденькую бородёнку, — с веры можно. Нужно с веры! Люди наши веруют. Глубоко и истово. Чем и спасаются…

— Очень интересно… — Соня зацепилась за подводное течение высказанной попом мысли. — Да вы присаживайтесь! Вот сюда.

Она указала на топчан у окна и уселась рядом:

— Спасаются, говорите? А отчего?

— Ну… — отцу Феодосию не нравилось столь активное любопытство: он привык вести беседу, а не играть роль ведомого. — От чего спасаются? Как и все — от напастей, тёмных сил, от грехопадения, от страха, от неведения и дурных мыслей…

Через три дня Соня стала выходить из комнаты. Подолгу гуляла в странном, похожем на сценическую постановку саду. Не сразу поняла, что и дом, и сад вплотную прилегают к нависшей над рекой скале. Оттого и создавалось ощущение нереальности. Чужой мир, продуваемый ветрами, оказался продуваемым и бесконечным лишь наполовину. Задник огромной сцены ограничивал существование людей и событий вдвое.

Соне это показалось символичным — где-то за рекой, за покрытыми снегом скалами и спящими на них облаками пряталось её прошлое. Здесь, в старой, укрывшейся от перемен деревне медленно, но верно вырисовывалось её настоящее. Вот только будущего не было дано. Похоже, никому. Если только самым избранным. Алексею, наверное. Бойкой на язык Варваре. Тысячекратно упоминаемому местным людом Главе рода. Да ещё нескольким, необходимым на стороне родственникам того же Главы.

Она могла ошибаться. В малом. В деревню Соню не пускали. Прогулки, как и остальная жизнь, ограничивались угрюмыми лицами неопрятно одетых стражников, бесконечными коридорами огромного дома и крутым берегом Тиши. Подумать только! Полгода назад она плескалась где-то рядом. Бесстыдно выставляла напоказ Алексею свои почти не прикрытые купальником прелести. Обнималась в прогретой солнцем воде с ним же. И млела от счастья, прижимаясь к упругому крепкому телу любимого.

— Ну почему я такая дура? Ведь могла бы… — рассуждала она, сидя у реки на грубо тёсаной скамейке, нежно поглаживая округляющийся на глазах животик, — могла. Хотя бы часть ответственности на Серёжкины плечи взвалить. Намекнуть, что ли! Уж он-то нашёл бы способ отговорить своевольную сестрицу от запрещённых походов.

И всё! Не было бы ни мужа, ни деревни, ни ребёнка… Нет, ребёнок не виноват! Слышишь, маленький? В том, что случилось, нет ни капельки твоей вины. И что бы ни случилось, я буду любить тебя. И беречь. Что бы ни случилось… А что может случиться? Муха без спроса не пролетит, не то, что человек появится. Да и некому здесь появляться. Некому! Нету больше Серёжки, моей единственной любви и надежды… Серёжа… Как же так… Как же неправильно всё у нас повернулось…

Теперь её монологи заканчивались примерно одинаково. За вереницей безответных вопросов следовал заряд обвинений в собственный адрес. И поток слёз. Нестерпимо горьких и едких, выжигающих на сердце страшные, постоянно ноющие раны. А потом пустота. Подавляющая. Лишающая воли. Спасительная.

Она не помнила, как добиралась до постели. Как стягивала с себя простывшее на весеннем ветру бельё. Зарывалась в мягкие невесомые глубины пуховика. И проваливалась в пустой и глубокий сон. Чтобы утром снова возвратиться к рассуждениям. И снова забыться.

Где-то в параллельном мире передвигались и совершали необходимые для жизни действия миллиарды людей. Большинство — абсолютно не знакомых. И горстка — некогда почти родных. Тётушка. Двоюродная сестра. Крёстная. Мамины подружки-хлопотуньи. Папины сослуживцы. Дора Лазаревна. Каныгин. Чета Николаевых. Старлей Круглов. Секретарша Марина… Где-то совсем рядом существовал Алексей. Человек, которого она любила. Которому доверяла. Которого берегла. Отец её ребенка. Оказавшийся совершенно чужим и опасным человеком. Слепая любовь прозрела, сменилась ненавистью. Сейчас она могла бы убить! За себя. За Серёжку. За маленького Серёжку…

Алексей, похоже, понимал её состояние. Сторонился. В спальню почти не заходил. Проводил много времени в деревне и за её пределами. Оказывается, и здесь имелись запредельные территории! Оттуда на скрипучих телегах и тракторных прицепах привозили накрытые дерюгой ящики и бочки. Суетились, сгружая поклажу в огромный, крытый соломой сарай. Покрикивали на работников. Торопили. Запирали тяжёлые двери на несколько замков. Выставляли дюжих мужиков для охраны. Уезжали порожняком.

Возки появлялись в деревне ближе к рассвету. Навстречу им тихо бежало несколько крепких молодцов. Отпирали засовы, быстро и чётко складывали на телеги другие ящики. Так же тихо отправляли в никуда.

Соня не пыталась разобраться в происходящем. Да и не особенно хотелось. Чужая жизнь её мало интересовала. Тут бы с собственной разобраться. Или просто смириться. Принять «дар судьбы» — пустую и никчёмную жизнь. Без смысла, без чувств, без привязанностей. Имелся лишь один препятствующий принятию решения раздражитель: она не могла подарить своему ребёнку жизнь без будущего.

— НИ ЗА ЧТО! Ты слышишь меня, сынок? Ни за что я не оставлю тебя здесь. Я что-нибудь придумаю. Обязательно! Я притворюсь. Обману. Соблазню. Подкуплю. Проберусь. Подслушаю. Я найду выход. Даже если придётся пойти на поклон к твоему отцу. Или к деду. Или взорвать эту несчастную деревню! Клянусь: ты не будешь жить взаперти. Ни дня.

Она цеплялась за сына, как за соломинку, протянутую неведомым благодетелем. Строила планы, разрабатывала стратегии. И постепенно сходилась с обитателями Большого дома. Отчаяние сменялось хитростью и изворотливостью. Во имя благополучия сына Соня была готова пренебречь многим.

— Ну что, очухалась твоя несушка? — отец встретил сына неласково.

Немудрено — почти месяц семейство будущего Главы жило в деревне без толку. Жена наследника носилась по двору, что чумная. Сторонилась людей. Отказывалась от пищи. Сам Алексей предпочитал заниматься хозяйством: не вылезал с механического двора. Повадился на шахты. Проверял бухгалтерию и качество продукции.

— Один раз уступил, раз уж так Лёшке не хотелось на местной девке жениться. Уговорил, стервец. Мол, тихая, свежая, да с медицинским образованием. Чуть ли не потомственная знахарка! Да только пользы от его выбора уж месяц не видать! Сама не живёт, и мужика умудрилась испортить! Не для того я его из Цюриха выписал, чтобы из-за какой-то бабы он братьев своих наизнанку выворачивал, — ворчал старец, в очередной раз откладывая разговор с наследником. — На заботы приисков у него две дюжины помощников имеются. И ещё столько же подпомощников. Не гоже будущему Главе самолично в мелкие дрязги их вмешиваться. Не гоже!

— Времена другие настали, Нил Кондратыч, — шептала сидящая у печи с рукоделием мать Алексея Агата. — Молодёжь активничает во всём. До всего сама дойти хочет. В премудростях всяческих разобраться. Не то, что раньше. Тяжеленько сыночку будет. Может, кинуть семейное добро да в тёплые страны податься? Всей семьёй. Нажитого не на одно поколение хватит. Хоть настоящее солнышко на старости лет увидеть. Кости погреть. Твой-то ревматизм в тепле и сухости нуждается.

— Скажешь тоже, в тёплые страны, — ворчал Глава, удивляясь своей терпимости — в прежние времена за такие вольности высек бы нахалку на заднем дворе розгами. Или в чулан на неделю запер. Теперь же что-то надломилось в его сознании. Варвару отдалил. Старую Агату с мансарды в светёлку перевёл. По вечерам к себе приглашать стал. Прислушивался к её речам без раздражения.

Боялся списывать перемены на старческую немощь. Напоминал себе о роли первой супруги в жизни наследника — Алексей дался ей нелегко. Агата с год почти не выходила из своей спальни. Подолгу болела. Чахла на глазах. Врачи и знахарки руками разводили — сорок лет бабе — невиданное дело, чтобы в таком возрасте рожать. Укоризненно молчали в ответ на раздражённые реплики Главы. Спорили. Меняли снадобья. И ни на что не надеялись.

А потом малыш заболел. Понадобилось материнское молоко. Тепло. Ласка. И Агата встала на ноги. Переселилась в детскую. А потом…

Потом Глава завёл себе молодую зазнобу и перестал обращать внимание на супругу. За Павлой последовала Марина, за Мариной Ольга. С кем-то жил во грехе, кого-то звал женой, кого-то успел позабыть в спешке взрывавшихся страстей. Варавара была по счёту то ли восьмой, то ли девятой. Похоже, последней. Потому как интересы любвеобильного старца перекинулись на судьбу рода и собственную благополучную старость.

Тишь к этому благополучию имела небольшое отношение — средств и возможностей хватало для более приятных условий. А род… род будет продолжаться. И выполнять свою миссию. Всегда.

С приездом Алексея гарантии стали очевидны. К сожалению, не так, как виделось Нилу Кондратьевичу поначалу. Но терпимо. Покочевряжится сынок и возьмёт быка за рога. Золотые, между прочим, рога. Редкоземельные. Высочайшей пробы! Деваться-то некуда — ни один здравомыслящий человек не бросит на произвол судьбы неиссякаемый источник богатства. А Лёшка с малолетства вдумчивым и расчётливым рос. В крайности не бросался, к действиям переходил после долгого размышления. Любил, чтобы вкусно, дорого, надёжно. Что и говорить, лучшего наследника не придумаешь.

Потому и расслабиться себе позволил Нил Кондратьевич после приезда сына. Правда, с женой тому не повезло. По этому поводу Глава слегка расстраивался: практически сам же и сподвигнул сына на связь с залётной голубицей. Согласился-то для общих интересов: роду позарез второй медик был нужен. Старый-то доктор за рюмкой бабу от мужика не всегда отличить может, не то, что лечение назначить. С таким лекарем до мора дотянуть можно. А там и роду конец. И так в последнее время бабы рожать перестали. Одного-другого народят, а дальше порожняком. То хвори их одолевают, то мужиков на сторону ведёт. Нил Кондратьевич подозревал, что в неожиданной хвори без старой ведьмы не обошлось. Трижды посылал гонцов покончить с ведуньей.

Гонцы возвращались ни с чем. В лучшем случае. А так то змея укусит, то клещ под кожу вопьётся заразный, то дерево на голову упадёт. Из девяти гонцов только двоим удалось напастей старухиных избежать. Но покоя и сна они надолго лишились.

— Проще охрану вкруг деревни удвоить, — подсказал выход Павел, — мужики утёс за три версты стороной обходят. Больше не пойдут, хоть в шахты высылай. Так и велели передать.

— Да я их!.. — вскипел Глава.

— Не сердись, отче. Мужиков беречь надо. Одного в подполье замордуешь, другого — и останется деревня без рук. Сопляки того и глядят, как бы от работы улизнуть. Распоясался народ…

Старик и сам видел, что распоясался. И с облегчением уступал место молодому и сильному наследнику. А сам потихоньку строил планы отступления. Ошибался и анализировал неудачи, испытывал на верность своих многочисленных спутниц и отпрысков. Подсылал соглядатаев. Сопоставлял факты. Изучал поступающие из-за рубежа предложения. И всё более склонялся к скромной усадьбе в далёкой Греции. Когда-то прикупил по случаю уютный белый домик в оливковой посадке. В трёх шагах море. Ещё в трёх — знаменитая лечебница. Чем тебе не рай? А в качестве ангела-хранителя вполне подойдёт Агата. Его первая и самая долгая любовь. Давно простившая мужу измены и глупости. Верная. Спокойная. Надёжная.

— Ты о чём, отец?

— О чём?… — Нил Кондратьевич задумчиво перебирал сушки в вазочке. Медленно возвращался из воспоминаний, смешанных с намерениями. — Да о жене твоей. О Софье. Перебесилась? Или помощь для того требуется? Мне истеричка не нужна, мне лекарь нужен хороший. Третьего дня Романовы полегли. Докторишка говорит: инфлюэнция. Не ровен час полдеревни заразится.

— Не заразятся. Я лекарств из Москвы выпишу. На всю деревню. Соня пока ещё не в себе. Трудно адаптируется. Чего и следовало ожидать, я предупреждал.

— Предупреждал он! — Глава сердито стукнул кулаком по подлокотнику. Получилось не очень — кулак будто током прошило от боли, а звука и не слышно почти. Зря стучал.

От бессилья и стыда за это самое бессилье Нил Кондратьевич разозлился не на шутку:

— Предупреждал! А нам куда деваться прикажешь?! У Тишинки погоды ждать, пока все кругом не перемрут? Троих племянников отправил учиться на врачей. И где эти сучьи дети? Один на профессорше женился. Второй сгинул невесть где. Третий в Лондон подался. Ищи-свищи! Избаловали на мою голову. Я им покажу учёбу! Нехай по домам сидят, книжки мусолят. Хватит! Накатались по цивилизациям!

— И чего огонь зря мечешь? — невозмутимо пожал плечами Алексей. — Ты лучше меня знаешь, что без цивилизации нам сейчас не прожить. Для того чтобы выгодно продавать товар, связи обширные нужны. Деньги. И специалисты.

— И медики! — рявкнул Глава, яростно кроша в ладонях сушки. — Ежели не станет деревни, на кой ляд нам связи твои? Кого связывать будем? Разве что самих себя. Цепями ржавыми. Чтоб уж наверняка…

— Не прибедняйся, отец. К чему эти душераздирающие предсказания? Сам знаешь: накопленных родом богатств на три поколения хватит. А если грамотно ими распорядиться, то и на все десять. И детям твоим, и внукам, и правнукам со всеми племянниками достанется. Да и простым людям кое-чего от этого перепадёт. На хлеб с маслом и на крышу над головой.

— А ты? Сам-то, — зло ухмыльнулся Нил Кондратьевич, — сам удовлетворишься хлебом с маслом и крышей над головой в каком-нибудь Задрыпинске? Молчишь? То-то же! Ниццу тебе подавай! Тарталетки с икрой! Омаров! Штаны от кутюр. И бабу из Голливуда! Что там простая медичка-учительша! Временная отмазка. Я тебя, милок, насквозь вижу!

— А если видишь, зачем спрашиваешь?

— А затем, что реакцию твою видеть желаю! Понять хочу, не ошибся ль в выборе. Через месяц полномочия свои на тебя, дурака, возложить собираюсь. И что? Уничтожишь Тишь за милую душу? Али за собой поведёшь? Правду давай! Правду!

— Поведу, — уверенно ответил Алексей. — Лет на десять можешь на меня рассчитывать стопроцентно. Мне деньги большие нужны. Хочу в Великобритании концерн металлообрабатывающий выкупить. Как раз переработкой наших редкоземельных металлов там заняться. Дело выгодное. На порядок доходнее простых поставок. Но поначалу затратно.

— И этот в Лондон… — просипел старец, запивая горечь сыновьей откровенности давно остывшим чаем. — И дались вам эти заграницы…

— Пойми, отец, у Тиши нет будущего. Не сегодня-завтра её вояки обнаружат. Или геологи. Или спутники. И всё. Понаедут любопытные. Вывернут народ наизнанку. Кого уморят, кого на анализы пустят. Потом до шахт доберутся.

— Во они у меня доберутся! — взревел Глава, демонстрируя наследнику могучие кукиши. — Взорву всё! Не достанется паразитам ни камешка, ни слитка!

— А что люди?

— А люди… люди сами вымрут. От первой же инфекции. Прививки я лекарю запретил делать. Старикам да старухам для начала. Пущай эволюция своим ходом идёт. Естественный отбор лучше всяких революций, сынок. Весьма незатратный способ решения насущных проблем. На нём и остановимся. Значит, Лондон?

— Думаю, да. А ты?

Старик отрицательно покачал головой:

— Сыровато там для старых костей. Мне бы в тёплых широтах обосноваться.

— Понимаю. Выбирай. Я помогу всё устроить.

— Спасибо, сынок. И вот что… К вечеру невестку пришли. Хочу познакомиться. Планы планами, а жить-то надо. Посмотрим мы с Агатой, кто нам наследника подарит. Раз уж так получилось, береги бабу. Знаю, что говорю: на твой век вертихвосток хватит, а первенца сопровождать настоящая мать должна. Чтоб уж наверняка. Ну, ты понимаешь…

В тот день Соне не удалось познакомиться со свёкром. Планы Тихоновых нарушила беда. Страшная. Для Сони — непоправимая.

— Заковали в кандалы? Засадили в клетку, значит? — шептали дрожащие губы. — Ну, это мы ещё посмотрим! Вы, дорогие мои, не знаете характера Софьи Михайловны Залесской! Даже не догадываетесь, что она может вам преподнести. И продолжайте в том же духе — ей ваши догадки ни к чему… Ей ваши догадки до фени…

Соня продиралась сквозь колючие заросли караганы. Продиралась долго и мучительно. Ладно бы сама, а то тащила тяжеленный узел на плечах. С самым необходимым в холодной тайге и «тревожным пакетом», с которым не расставалась ни на день. Правда, паспорта там давно не было. Но остался давно не обновлявшийся дневник, немного валюты, лекарств.

Намерение бежать родилось несколько дней назад. После обычной послеобеденной прогулки. Её маршрут менялся незначительно. За границы двора не пускали. Суровые молчаливые сторожевые преграждали путь в самых неожиданных местах. У колодца. За летней кухней. У края огорода. К реке она могла подойти беспрепятственно. И по саду гулять сколько вздумается. Хоть на частокол лезь — никто и близко не подойдёт.

Но в хозяйстве Главы всё было продумано до мелочей. И значит…

— …дорога на свободу лежит в тех самых волнующих охранников точках! — вдруг осенило Соню. — А именно: у колодца, за летней кухней, за огородом и в кустах шиповника.

Некоторое время она осваивалась с мыслью о побеге. Присматривалась. Намеренно приближалась к запретным пунктам, пытаясь зайти подальше, увидеть побольше. Подолгу простаивала у окна, разглядывая возможные для отступления маршруты. Прикидывала. Отмечала время и порядок смены охранников. Собирала вещи. Немного еды. Немного сухой одежды. Старый, кем-то забытый на веранде нож. Обрывки бумаги. Спички. Большой полиэтиленовый пакет.

Всё просчитала. И остановилась на огороде. Огород плавно спускался в сторону реки. Существовала вероятность, что за грядками есть ручей. Ручей втекает в Тишинку. По его руслу — ну не водопад же там, в самом деле! — можно добраться до берега. У самой кромки воды — Соня не раз наклонялась над обрывистым берегом и хорошо помнила об этом — имелась узкая дорожка, по которой при желании можно было идти и идти.

Вниз по течению должны быть другие селения. Если повезёт с направлением — она дойдёт до знакомого омута, где купалась летом. Если повезёт… В противном случае получится выйти к незнакомой деревне и попросить о помощи. Пообещать хорошо заплатить. Добраться до телефона. Ну не на краю же света находится Тишь! Алексей приезжал к ней на лошади. Спокойным тихим шагом. Порой задерживался дотемна. Значит, жил неподалёку. В темноте сложно бродить по местным хребтам и ущельям.

— По-другому нам нельзя, сынок, — уговаривала она завозившегося в утробе ребёнка, — не могу я позволить тебе жить без будущего. Не могу! Недавно видела, как над малышом сельчанин издевался — за малую провинность так лупил, чуть ли не кожу с него содрал — звери тут живут, настоящие звери!

Давай рисковать не будем. Затаимся на берегу до вечера. Ночь переждём. И потихоньку к людям пробираться станем. Ночи, конечно, прохладные ещё. Но короткие. Одну-две выдержим. Если уж никак — костерок разведу. Я сильная, справлюсь! Только бы уйти. Только бы… Только…

Ребёнок пнул ножкой в живот матери. Выражая то ли согласие, то ли осуждение. Соне хотелось согласия. Она нежно погладила обозначившуюся под кожей пяточку. Улыбнулась. С сыном она чувствовала себя смелее. Мужчина растёт! Защитник. Единственный на всём белом свете.

— Прорвёмся, Серёжа. Серёженька!

Прилив радости и уверенности в себе подхватил её с места. Понёс к двери. Женщина прислушалась. Руки сами по себе приоткрыли створку. Глаза сами по себе посмотрели налево. Потом направо. Никого. Дом отдыхал после долгого и сытного обеда. Через пару минут смена в сторожке. Самое время вынести вещи. Хотя бы часть…

В зарослях стелющегося вдоль амбара можжевельника уже дожидалось своего часа одеяло и тёплый пуховый платок. Теперь к ним добавились брюки, свитер, две буханки хлеба.

— Много брать не собираюсь, — шептала, укладывая запасы в одеяло, Соня, — на два-три дня много ли мне надо? А там Дора Лазаревна поможет. И Клава. И Аллочка. Ох, девочки! Как же я по вам соскучилась! Хоть бы одним глазком увидеть!

На вечерней прогулке к хлебу добавился кусок сала, два яблока и шоколадка. Еды должно было хватить. О воде можно было не беспокоиться.

— Теперь только время подходящее выбрать, — рассуждала про себя Соня. — Сразу после обеда уходить нельзя — через час хватятся. Кристина заладила проверять. А вот перед ужином — самое время. Пока стол накрывают. Пока народ собирают. К моему отсутствию на ужине уже привыкли. Еду в комнату принесут часам к восьми. Считай, часа полтора-два у нас имеется. Справимся, малыш? Справимся! Я тебя в обиду не дам. Да и себя тоже.

Она дождалась, пока женская половина дома собралась на кухне, оделась потеплее и спустилась во двор. Для отвода глаз поговорила с конюхом. Обошла скотный двор, демонстративно разглядывая копошащуюся в навозе живность. Направилась к бане. За углом резко повернулась, осмотрелась вокруг. Никого. Разве что конюх. Но тому, похоже, не до неё.

— Господи, помоги! — прошептала Соня в нависшее над горой облако. — Всё равно больше некому. Грешница, конечно, но не самая ведь безнадёжная на земле.

Заметила в промозглой небесной серости светлеющее окошко. Восприняла как знак одобрения Всевышнего. Неумело перекрестилась:

— Не оставь меня и маленького…

И, согнувшись почти до земли, пробралась к огороду. Ещё раз оглянулась. Никого.

— Спасибо тебе, Господи! Дальше я справлюсь сама.

И поспешила к скрывающемуся в зарослях кустарника краю участка. Неловко съехала по липкой глинистой тропинке к ручью. Перескочила на другую сторону и направилась вниз по течению. Затем, вспомнив просмотренные в детстве фильмы о партизанах, вернулась к тропинке. Поднялась чуть выше. Покружила на месте. Набрала в лёгкие побольше воздуха и — была не была — ступила в ледяную воду.

— Держись, сынок! Нам бы до реки дотянуть, а там уж как-нибудь обогреемся, чай, не зима на дворе. Почти апрель. Почти…

Метров через триста Соня не выдержала. Выскочила на берег и поднялась на сухое место. Ноги от холода сводила судорога. До реки не дойти, умереть не умрёшь, но способности передвигаться лишишься.

— Первый блин комом, — прокомментировала она свою неудачу.

Уселась на замшелую кочку, сняла промокшие насквозь сапоги. Вытащила из узелка флакон со спиртом, натёрла онемевшие ступни. Натянула шерстяные носки. Сверху — полиэтиленовые пакеты. Не самый лучший вариант, но деваться некуда.

— Ну что, Сергуня? Потопали дальше? В дороге и согреемся. Нам бы километров пять одолеть, а там и костерок сообразить можно. Идём?

Малыш ткнул пяткой в материнский живот. Или показалось? Соня замерла в восторге, подобающему такому случаю. Ребёнок поддерживал её, как мог.

— Пробьёмся, малыш! День, два потерпи, а там к Доре Лазаревне на постой напросимся. Квартира у неё просторная. Сын в училище учится. Не откажет тётенька, она добрая. Может, крёстной согласится стать твоей, вот было бы здорово…

Соня успела дойти до поворота ложбины, как внезапно далеко внизу показалось пенное течение Тишинки. Оптимистичные расчёты оказались далеки от реальности. Ручей, весело прыгающий с камня на камень, образовывал миниатюрное озерцо, его чистые прозрачные воды кружили в нерукотворном бассейне крохотными водоворотами, пузырились радужными полушариями и, обнаружив путь к свободе, пропадали за невидимой глазу преградой.

— Похоже, водопад… — расстроенно бормотала незадачливая путешественница, пробираясь поближе к обрыву. — Как быть? Стороной обойти? Или найти короткую дорогу?

Проблема усложнялась опускающимися на землю сумерками. И без того серое небо отяжелело, опустилось ниже, отливая тревожным металлическим свечением. Очертания и краски тайги становились расплывчатыми и обманчивыми.

Беглянка постояла с минуту в растерянности. Прикинула — назад дороги нет, на месте оставаться опасно. Вздохнула. Следовало поторопиться. Посмотрела по сторонам — две слизкие тропинки убегали вниз. Подошла к обрыву. Глянула вниз. Отскочила в испуге: пенистый поток нёсся к реке с поразительной скоростью.

— Придётся в обход. Держись, сынок! — Соня перекрестилась и выбрала тропинку, ведущую между камней. Более широкая дорожка показалась слишком крутой и опасной.

Она миновала половину спуска, когда ноги заскользили по мокрой глине. Ухватилась за колючие ветки, росшего неподалёку боярышника. Не удержалась: жалкий кустик выскользнул из земли и полетел вместе с ней вниз. Соня потеряла равновесие. На очередном ухабе упала на спину. Ударилась о камень. И покатилась дальше. Перед глазами замелькали когтистые ветки караганы, неровные полосы горной породы, клочки неба, бурное речное течение, жухлая прошлогодняя трава, снова ветки…

— Ох-ох… ох… ох… — понесло эхо.

Тело, лишившись опоры, вознеслось в свинцовую туманность неба.

— Умираю… — мелькнула среди невообразимо быстрого мелькания камней и веток мысль.

Последней, что она успела увидеть в своей неудачной и до обидного короткой жизни, оказалась лодка. Старая, изъеденная непонятно чем или кем деревянная посудина, одиноко лежавшая на узком каменистом берегу. А дальше… Острая боль пронзила тело, лишив Соню способности видеть, слышать, думать…

— Возможно, это самый лучший выход из создавшегося положения… — прошептала она, ощущая тупую, ноющую во всех уголках израненного тела боль. И облегчение. — Теперь я смогу встретиться с Сергеем. С мамой. С папой. Со всеми… Самыми близкими… Самыми родными…

— Торопишься, девка… — покачал головой встречающий её у ворот рая Бог, благодушный седоволосый старик с красноватым носом и взъерошенными завитками вокруг блестящей на солнце лысины. — Помяни моё слово: торопишься.

Соня обиделась: можно подумать, она напрашивалась на этот визит сама!

Отвернулась. Очень надо ей унижаться. Даже перед Богом! Пускай сам разбирается, куда ей теперь деваться. Она не собирается помогать.

Странно… Райские кущи оказались на поверку куцым садиком из герани и кривых луковых стрелок. Может, она не туда попала? Может, следует снизойти до вопроса? Или набраться терпения и дойти до всего самой? Взгляд переполз с луковых посадок на небесную синь, отчего-то располагающуюся вертикально. Хотя после бесконечных туч и облаков ясное небо радовало в любых положениях. Такое тёплое, такое чистое. Вот-вот и солнышко объявится. Как же давно она не видела солнышка!

Попытка обнаружить долгожданное светило едва не закончилась обмороком: резкая боль прошила тело от кончиков пальцев до солнечного сплетения. Соня откинулась на спину и застонала.

— Я же говорю: торопишься… — Бог склонился над ней с дурацкой ухмылкой. И нестерпимым перегаром изо рта.

«Как, и Боги грешат тем же?!» — возмутилась Соня, неимоверным усилием воли оставаясь в сознании.

Небесная синь осталась слева, уступив место огромному облаку. И никакого солнца! Горестный вздох разорвал лёгкие. Ни в чём нет совершенства. Даже в раю! Ни тебе сада, ни солнца, ни ангелов… Затуманенный страданиями и разочарованием взгляд переместился к центру облака и обнаружил странной формы объект, напоминающий… напоминающий… Соня застонала, силясь определить свою причастность к мутной стеклянной колбе, привязанной к облаку грубой верёвкой. И провалилась в тягучую серую бездну.

Ненадолго. Бог пошлёпал её по щекам и снова ухмыльнулся:

— Не выйдет, Софья Михайловна! Не выйдет. Вы своё отлетали уж. Пора в себя приходить. Супруг-то заждался уж. Который день меня наизнанку выворачивает. Ни тебе выпить, ни расслабиться.

Вместе с отвратительной вонью перегара в сознание Сони ворвался возмутительно резкий запах нашатыря. Она дёрнулась и замерла в ожидании очередного приступа. Прошла секунда. Ещё одна. И ещё… Боль не возвращалась.

— И чего мы ждём? А, боли. И зря! Пять дней на обезболивающих. Морфин, между прочим, колю. С ним не забалуешь.

— Морфин… — перед глазами замелькали страницы учебника по фармакологии. Показания… побочные эффекты… противопоказания… — Как морфин?! Мне же нельзя! Нам же нельзя…

— Вам же? — удивился Бог, почесывая блестящую лысину. — Ах, вам. Ну, тут такое дело…

Он замялся. Поднялся ввысь. Завис над немощным Сониным телом. Для чего-то отплыл в сторону. Ткнул толстым, поросшим седыми волосинками пальцем в небо. Стеклянная колба на облаке засияла пронзительным светом.

— Операционный светильник! — вспомнила Соня. — Откуда?

— От верблюда, — не понял сути её вопроса Бог, — Нил Кондратьич лет уж семь как в лечебнице движок установил. Нам без электричества никак нельзя.

— Нил Кондратьич? — прошептала Соня. — Лечебница? Значит…

— Да, не удалось тебе, девка, вырваться. Как и многим другим. Сотня — никак не меньше — до тебя пыталась отседова выбраться. Ни одному не повезло. Кого собаками затравили. Кого обратно вернули. Теперь на шахте подрываются. Бабы, правда, до тебя не сбегали. Отчаянная жена Лексею попалась. Может, к лучшему. А может…

— А вы? Вы кто? — Соня с трудом приподнялась на локоть.

Новая позиция помогла адекватно воспринять реальность. Небо оказалось выкрашенной в синюю краску стеной. Облако — потолком. Райские кущи — подоконником, заставленным глиняными горшками. А Господь Бог…

— Карп Карпыч, — представился старичок, — лекарь я местный. Травник. Костоправ. Тебя вот до ума довожу. Как доведу, на заслуженный отдых уйду. Давно пора. Устал — мочи нет.

— Лекарь… костоправ… морфин… Что со мной произошло?

— С утёса скатилась. Ушиблась сильно. Ребёночка потеряла…

— Ребёночка… — сознание вяло встрепенулось, забилось испуганной птицей и понеслось к потолку.

— Э, нет, мил моя… — шершавая ладонь больно прошлась по щекам, — нечего пропадать почём зря. Молодая ещё, народишь дюжину. У меня тут выкидышей — по десятку за сезон. И что? Годок отдохнут молодки и за работу. Уж не помню дома, где меньше двух деток по скамейкам лазают. Правда, раньше до десятка доходило. Обленился народ. Эххх… О чём это я? А да, о тебе. Бог дал, Бог и взял. Смирись. Всё лучше, чем урода родить. Это я тебе как специалист специалисту говорю. Ты ж, накуковала мне кукушка, и сама медик…

— Урода…

— А ты хотела? С такими-то выкрутасами! И чего дома не сиделось? У Кондратьича спят мягко, едят вкусно. Спин не гнут. И чем тебе не жизнь? Да и сам Лексей — таких мужиков поискать: и собой хорош, и умом Бог не обидел, и обходительный, многим не чета. От жиру беситесь, вот что скажу. И нечего рыдать теперь — сама нарвалась, себя и кори.

Соня подалась к стене. Перевернуться удалось с третьей попытки. Мешала забинтованная, привязанная к доске рука, что-то внутри. Не поддавалась наполненная расплавленным чугуном голова. Онемевшие ноги. Глаза. Волосы. Ярость. Опустошённость. Гнев. Боль… Теперь уже душевная.

Всё кончено! Серёжка… Серёженька… Сынок… Её любимый и единственный малыш… Её вера, надежда, её любовь никогда не увидит белого света. Никогда не почувствует теплоты материнских рук. Никогда не сделает ни единого шага. Не сорвёт цветка. Не поймает за хвост котёнка. Не задаст тысячи детских вопросов. Никогда…

— Человек без будущего…

— Что ты сказала? — старичок наклонился над кроватью. — Без будущего? В самую точку! У нас тут все такие. Люди без будущего. Да что там! И без настоящего, если хорошенько разобраться! На дворе XX век на закат поворачивает, а у нас хорошо, если XIX начался. Застряли в прошлом, как свиньи в болоте. Ни туда. Ни сюда. Хрюкаем, топчем друг дружку копытцами, да глубже вязнем. Знаю, что говорю: за семь десятков нагляделся. Чё глядишь? Не веришь?

— Верю, потому и присматриваюсь. Надо же и мне как-то в вашем болоте приспосабливаться, раз убежать не удалось. Хотя бы временно…

— Какой там временно! Я ж говорю: ни одному не повезло. Это из простых. А тебя точно ни на шаг не отпустят: нам лекарь новый позарез нужен. Иначе вымрет вся деревня. За пару годов вымрет. Какое там будущее! Нам бы до настоящего добраться. В следующей жизни.

— Я не лекарь, у меня среднее специальное только. Фельдшер-акушер по диплому, — Соня всхлипнула и опять отвернулась к стене. Прощайте, вера, надежда и любовь! С гибелью сына жизнь утратила ценность и смысл. Самое время присоединиться к категории людей без будущего. Раз уж у самой не получилось, необходимо заняться чем-нибудь полезным. Чтобы не быть обузой. И не сходить с ума от боли и горечи утрат. И не просто присоединиться, а так, как она умела, — отдавшись делу целиком и полностью.

— Фельдшер, да на пару с акушером? Обойдёмся и средним специальным! — вмешался в её мысли голос старого доктора.

«А ведь прав Карпыч. Ведь несчастные тишинцы ни в чём не виноваты. Пусть с будущим не получилось, но элементарную медицинскую помощь я оказать могу. Эх, сыночка, придётся маме твоей остаться здесь. Буду молиться за вас с дядей. Помнить. И помогать другим малышам рождаться на свет хотя бы живыми. Если повезёт, здоровыми. Я не я буду, если не взорву этот убогий угол революцией! Обещаю, сынок: местные девочки и мальчики получат своё будущее! Чего бы это мне не стоило!» — революционерка шмыгнула носом и, завернувшись в одеяло, потребовала завтрак.

— Время-то обеденное, — довольно хмыкнул Карпыч, удовлетворённый реакцией пациентки.

— Тогда давайте обед! Нет у меня времени на казённых постелях отлеживаться. Дел по горло. Так и передайте супругу: через два дня я займу мансарду. А ещё через день приду к вам обратно. Будем вместе работать, раз уж выбора у меня нет.