Возвращение в прошлое

В низинах ожидаются незначительные заморозки — от нуля до минус трёх градусов. Днём — без осадков, ветер слабый, воздух прогреется до десяти-двенадцати. Естественно, с плюсом. Солнце обещаем вам по-настоящему весеннее, яркое и капризное. А посему на таёжных полянах и склонах у верховья Тишинки ожидается цветение ургуя. Так что поздравляю вас, дорогие забайкальцы! Похоже, с зимой мы распрощались. По прогнозам синоптиков, вторая половина апреля выдастся тёплой и погожей.

Из метеопрогноза регионального телерадиовещания на 17 апреля 2000 г.

— Ну вот, что я говорил? Скоро рассвет! И в прямом, и, очень надеюсь, в переносном смысле. Эх, собрать бы старых друзей да отправиться на пикничок, — ухмыльнулся водитель «Джетты», выезжая на главную дорогу. — Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Даже диктор тот же. Интересно, чем меня встретит Спокойное?

Мужчина раскрыл окно. Поёжился: весна в Забайкалье, так вкусно расписанная метеорологами, существенно отличалась от белорусской. Там уже неделю назад вдоль дорог зацвела мать-и-мачеха, в прошлогодней траве деловито суетились скворцы, а воздух сладко пах набухшими почками. Здесь же ни намёка на почки: пахнет талым снегом и холодом.

— Десять-двенадцать говорите? Преувеличиваете, дамы и господа! Существенно преувеличиваете…

Он попенял на чрезмерный оптимизм местной метеослужбы. Затем переключился на халатность дорожников. Затем ещё на что-то незначительное, но спасительно отстранённое от главной темы дня. Чувствовал, что разболтался. Но не мог остановиться: наедине с тревожными мыслями ехалось некомфортно.

— Прикинь, ласточка, я в этих местах двадцать лет не был. А будто вчера по тревоге нас собрали… Надолго… С тех пор меня мало что с Забайкальем связывало. Кроме воспоминаний. Противоречивых, большей частью приятных. До определённого момента. Супруга последняя расстаралась. Благо, что достать меня не смогла.

Сколько я прослужил в ЗабВО? Три? Пять? Дай Бог памяти… Прости, слукавил. Четыре с половиной. И две недели. И три дня. Даты, отсчитывающие время пребывания в Спокойном, зависли в памяти красиво вырубленной арабской вязью. Почему именно вязью? Вообще-то это государственная тайна. И думать о ней мне ещё лет двадцать не захочется. Было и было. Будем считать, поросла она чертополохом, полынью и прочим быльём.

А вот и Серые горы! Ну, привет вам от белорусских и среднерусских равнин! Большой и горячий! Вот что осталось неизменным, хотя… Нет, вы только посмотрите, не иначе вертолётчики промахнулись. Или артиллеристы после большого праздника устроили учения. На свою голову. Это ж надо, такую махину свернуть! А я думал, что горы вечные… Да, вот как получается, порой простые смертные живут дольше горной тверди…

Он остановил машину у небольшой стоянки. Поднялся на холм и долго рассматривал отколовшийся от скалы кусок базальта.

— Подходящий размерчик. С небольшой аэродром. И как тебя угораздило?

— Взорвали паразиты, — рядом нарисовался смешной старичок в сдвинутом на затылок сомбреро. — Шумы понаделали, а толку…

— Кто взорвал, вояки? — поинтересовался приезжий.

— Какое там, — махнул рукой дедуля.

И тут же придержал шляпу, плохо державшуюся на лысой голове. Выразительно крякнул в сторону придорожного кафе. Кашлянул для ускорения умственных процессов чужака.

— Присядем?

Присаживаться не хотелось. Нечаянного собеседника несло дальше. Мимо природных катаклизмов и прочей неинтересной шелупони. Несло норовистым горным потоком. К главной цели дальней и непростой поездки.

— Прости, дед. Тороплюсь. А сам-то выпей… — незнакомец протянул дедку купюру.

— Вот оно как… — прошептал дед, почёсывая затылок через толстый войлок, — щедрое подношение. За что пить буду?

— За здоровье. За мир. За что пьют-то у вас теперь?

— А за что и пили. Бывал, что ли, мил человек, в наших краях прежде?

— Бывал. И пивал. Ты вот что, помяни моих… Кого помню и люблю.

— Всех близких, значит…

— Типа того.

— Ну… — дедок что-то прикинул, пошелестел бумажкой, — за такие дела не пить, а молиться надо. Так и быть, уважу просьбу — сначала в церкву схожу — у нас новый батюшка с год как нарисовался, церкву из праха, почитай, возродил. Даже я уверовал. Стало быть, забегу. Свечку поставлю, Богоматери словечко на ухо шепну. А уж потом не взыщи, отмечу это дело полынной наливочкой. Тутошняя буфетчица знатную наливку ставит. Только для постоянных клиентов. Могу словечко замолвить…

— Не стоит, за рулём и спешу. Спасибо, дед!

— Это за что ж? Я ж ещё ни духом, ни шагом…

— За понимание. Да, и за солнышко глотни. Не помешает.

Мужчина сел в машину и завёл двигатель.

— М-да, — глубокомысленно заметил старик, — потрепала мужика жизнь. Основательно потрепала. А торопиться всё одно не следует: кто знает, где найдёшь, а где потеряешь. Где скорей окажешься, а где вернуться придётся.

Он покосился в сторону кафе. Вздохнул. И засеменил по тропинке к стоящей у подножия гор церквушке.

— И чего несусь? И куда? — нервничал мужчина, направляя машину к перевалу. — Столько лет прошло, никто и не вспомнит. Гарнизона практически не существует. Сослуживцы разлетелись по стране. Иных уж нет…

Чуть в стороне от дороги расположилась уютная стоянка. Скамейки, столики, несколько беседок, санузел. Мангал. У края бетонной площадки стояло несколько фур. Рядом, у крайней скамейки, примостилась высокая худенькая девчушка. Разложила на куске полиэтилена нехитрый товар — кедровые шишки, пихтовое масло, вяленую рыбу, вязаные носки. В руках у девочки синело пушистое облачко первоцветов.

— Бизнесменша, — снисходительно усмехнулся водитель, — нужно поддержать малявку.

Ему вдруг захотелось кедровых орешков. Сто лет не ел! Даже в голову не приходило. А тут…

— Почем кедраши?

— Двести рублей, дяденька, — белесые ресницы чуть дрогнули в предвкушении барыша. — А за пакетик — тысяча.

— Не дорого ли берёшь? — прищурился покупатель.

— Вот ещё! — девчушка возмущённо вздёрнула веснушчатый носик. — Вы в магазине поглядите, что по чём! Тогда и разговор вести будем.

— Ого, какая смелая! — рассмеялся мужчина и протянул девочке тысячную купюру. — А на сдачу цветочков парочку презентуй. Люблю подснежники!

— Ургуй, — деловито поправила девчонка. — Я за него денег не беру. Это подарок. Для хороших людей. И для настроения.

— Ну, с настроением понятно. А что касается людей — как думаешь, я хороший?

— Ничего себе.

— Это как понимать?

Девчонка шмыгнула носом:

— Да мы же с вами только что встретились. Как тут разберёшь — хороший ли, плохой ли. Худыми словами не ругаетесь, денег не жалеете, с виду тоже ничего, только что седой очень.

— Цветов-то подаришь?

— Берите уж, не жалко. Может, носки купите? Ночи апрельские холодны, простудиться легко.

— Сколько?

В зеленовато-серых, отчего-то очень знакомых глазах заплескались золотые лужицы. Девчонка приосанилась, засветилась волнительным внутренним светом:

— За три берите!

— Опаньки! — мужчина хлопнул себя по бёдрам и присел перед разложенным товаром. — Ну и цены у вас. Это ж, почитай, десять долларов!

— Тоже мне деньги! — хмыкнула девчушка. — Зато качество! Сплошной козий пух!

— Ну разве что пух… А расцветка девчачья. Негоже мужику такие носить.

— Погодите! Я другие подберу, — девчонка слетала к ближайшим кустам и принесла пакет с носками. — Вот. Хотите серые, хотите синие. Хотя мужчины теперь и белые берут. Фасонистые. Самому не подойдут, можно в подарок взять. Они ж целебные — боль с ног снимают. Что артрит, что ревматизм, что подагру.

— Ничего себе консультация! — покупатель с интересом взглянул на продавщицу. — Мама врач?

— Нету мамы. Крёстная научила.

— Крёстная… — мужчина пристроился на скамейке. — Ты здешняя?

— Можно и так считать, — девчонка уселась рядом. Вытащила из кармана свёрток с бутербродами. — Хотите? Самое время перекусить.

— Спасибо, я недавно ел.

— Как знаете. А вообще-то я здесь недавно живу. Два с половиной года. Раньше там, — девочка махнула в сторону горного обломка, — жила. Всей деревней там жили. Староверы мы. Дикие, как здешние говорят. И правильно говорят. Мы ж ни машин, ни телевизора в жизни не видали. Да что там телевизора! Электричества не знали, отопления. Печку топили да свечи палили. У нашего старосты керогаз был и лампа керосиновая. Остальные завидовали только.

Девочка покосилась на сидящего рядом: тот слушал внимательно. Можно было продолжать — не каждый день попадается благодарный слушатель.

— Так вот. Жили себе и жили. Папку убили на шахте. А потом мужики устроили погром. Сожгли склады тихоновские. Гору взорвали. Ну и шуму было! Тихоновы с приятелями через пещеру ушли. А к нам военные на вертолёте (это я потом узнала, что вертушка железная вертолётом называется) прилетели. И другие всякие. За ними ещё людей море. К полудню следующего за взрывом дня в деревне чужаками кишмя-кишело. Устроили, понимаешь ты, революцию.

— Революцию? — ошеломлённо прошептал собеседник белеющими на глазах губами.

— Ну да, это крёстная моя так говорит. À она у меня умная. Слыхали, может, тётя Лариса? Тут недалеко кафе и мотель держит. И нас с мамкой заодно. Мы там в подсобке хорошо устроились, рядом с баней. Там хорошо, печка стену греет и пахнет вениками. Нас мамина крёстная в посёлок переехать приглашает, да мама боится, что работу потеряет. И приработок. Нам деньги нужны, на дом собираем. Только на каникулы к крёстной ездим. Там весело, детей много. И вообще…

— Дети — это хорошо. А дом — ещё лучше. Звать-то тебя как, горе луковое? — повлажневшие серые глаза в весёлых морщинках смотрели грустно и тепло.

Веснушчатые детские щёки тронулись румянцем.

— Хватили! Какое я вам горе? Видать, не видали вы горя настоящего на своём веку.

— Ошибаешься. Приходилось. И не раз.

— Вот оно как… — девочка вздохнула по-старушечьи, утёрла нос варежкой. — А одно от другого отличить не можете. Я не горе, я счастье! Самое настоящее! И тёть Лариса так говорит. И мама когда-то говорила. И дядьки-вертолётчики.

— Ну, с Ларисой твоей всё понятно: нашла себе бесплатного сторожа и уборщицу в одном лице. Убираешь, небось, в кафешке-то?

— Даром хлеба никто не подаст, — шмыгнула носом девочка. — А с маслом тем более. Убираю. И посуду мою. Ночь-то длинная, от края до края не переспишь. А днём на трассе торгую. Всё какая копейка в копилочку да падает.

— А что вертолётчики?

— Ну как же… Как разнесло скалу во все стороны, они и налетели. Думали, прям, золота у нас горы наворочаны. Держи карман! А вертушку свою у расселины поставили. Зыбкая там земля. Я и подсказала. Уж как поднимались в небо, так шмат земли с камнями и деревьями вниз пополз. Выходит, спасла дуралеев моя подсказка. До сих пор шоколадки привозят. И тушёнку. Вку-у-у-сная. А хотите, угощу?

Во взгляде незнакомца обозначилась лукавинка.

— Спасибо, в другой раз. Звать-то тебя как?

— Сонькой. Можно Софой, так меня дедушка звал, царствие ему небесное. Нравилось мне очень.

— Софа… София… Сонечка… — мужчина пробовал на вкус разное звучание редкого имени, улыбался, качал головой в непонятном изумлении. — Знаешь, и мне нравится. Поеду, пожалуй, засиделся я с тобой, Софа-революционерка! Будь здорова!

— А куда ж деваться? — рассуждала девочка, провожая мужчину взглядом. — Молода ещё, рано болеть… Ой, как свезло мне сегодня, хороший мужик попался. Три пары носков без торга взял. Орехи опять же. Живём!

Девочка соскочила со скамейки и помахала вслед машине.

— А если всё не так, как я себе обрисовал? — кипел незадачливый покупатель, удаляясь от стоянки. — Если ни в какие заграницы она не мотала, как мне описывали, а осталась здесь. С неё станется! Любой дурак мог уговорить, надавить на жалость, обмануть, в конце концов! Попалась дурочка на удочку — и была такова. Тут же кругом лихой народ шастает. Я ж сам и предупреждал не раз. Но тогда… тогда… Нет, не получается! Мозгов у меня на эти перипетии бабские не хватает. Хотя, по идее, должно хватать. С моим-то опытом.

Он резко надавил на тормоза, уступая место несущейся на большой скорости фуре. Машину повело в сторону. Новенький, сверкающий никелем бампер остановился в сантиметре от острого, лежащего на обочине камня.

— Вот холера! — водитель выскочил из машины. — Ещё бы немного — и всмятку! Расслабился.

Подошёл к бамперу, внимательно рассмотрел блестящую поверхность. — Пронесло. Ни царапинки. В рубашке вы родились, господин генерал! Петухами вышитой.

Сел в придорожную пыль. Опустил голову на руки. Шепнул:

— А по судьбе и не скажешь.

Затих на минуту. Зацепился за ускользающее звено логической цепочки. Попытался пристроить другое. Какое там!

— С бабами всегда так: откуда ни подойди, ни грамма логики. Но чтобы такое совпадение! Не может быть! Ни за что не поверю!

Он сорвался с места. Хлопнул дверцей и развернул машину в противоположном направлении.

Девочка сидела на прежнем месте.

— Привет.

— Ой, а вы чего? — веснушки на бледных щеках напоминали перезревшие ягоды облепихи. — Чур, без возврата! Силой вас никто покупать не принуждал. Да и деньги я уже того…

— Бог с ними, с деньгами! — отмахнулся покупатель. — Ты мне лучше скажи, кто из взрослых с тобой из деревни вниз спустился?

— Как это кто? — удивилась девочка, постепенно успокаиваясь: её бизнесу, похоже, ничто не угрожало. — Да почитай все. Кому в голову придёт жить на развалинах?

— А где… — дыхание у собеседника срывалось, на висках выступили капли пота, — где они теперь?

— Вам, что ли, плохо? Может, дальнобойцев позвать? У них аптечка есть…

— У меня тоже есть. Не надо дальнобойцев, — вымученная улыбка преобразила лицо незнакомца и окончательно успокоила Софу. — Ты мне покажи, кто из ваших живёт поблизости. Мне нужно очень. Узнать кое-чего хочу.

Софа задумалась: мать строго-настрого приказала с незнакомцами не заговаривать, в машины не садиться. Но этот пожилой и положительный на вид мужчина не вызывал тревоги. По всему видно: человек порядочный. И нуждается в помощи. Её помощи. Последнее уточнение придало уверенности и достоинства: наконец-то Софа оказалась полезной кому-то. Просто так, без мытья полов и ночных обходов. Пора было решаться, иначе человек мог бы найти кого-то другого в помощь. Хотя бы саму крёстную. А Софа…

— Так и быть, — выдохнула она, — к маме не поведу, она чужаков не жалует. Но хату деда Митяя покажу. Только пешком пойдём!

— Да хоть по-пластунски! — обрадовался мужчина. — Я заплачу.

— Только давайте без этого, — серо-зелёные омуты презрительно сузились. — Можно подумать, что я добро за плату делаю! Обижаете!

— Прости, не подумал. Идём, что ли?

— А как же машина? Угонят же!

— Кто? Дальнобойцы твои? — серебристые зайчики закувыркались в серых глазах.

— Им-то ваше добро куда девать? — отмахнулась Софа. — Вы её хоть к фурам отгоните. Да заприте! Ну, мужики пошли, — ворчала она, наблюдая за манипуляциями незнакомца, — ни до чего сами не додумаются. Чисто дети. Такие дела… А ведь дядя хорош, будь помоложе чуток, я б его не отпустила никуда. При себе держала. Пока не вырасту. И не отдала ни за какие кренделя — хоть с маком, хоть с изюмом. Так ведь — как ни глянь — староват. Не дождётся, скорее всего. И что ты будешь делать?

С высоты холма, на который они взобрались, образовавшаяся от взрыва расселина ещё более впечатляла. За пропастью виднелись очертания покосившихся изб, частокола, непонятного назначения столбов и жердей.

— И давно это вас так? — попутчик кивнул головой в сторону деревни.

— Я ж говорила уже, почти три годка. Я вырасти успела — разве не видно?

— Видно, — мужчина не скупился на улыбки. — Практически девушка на выданье.

— Скажете тоже! — вспыхнула Софа и заторопилась вверх по тропинке, огибающей холм со стороны гор. — С выданьем я сама решу: когда, где и с кем!

— Кто бы сомневался…

— А никто и не собирается сомневаться! — раздался скрипучий и странно знакомый голос откуда-то из-за камней.

Тропинка резко повернула за нагромождение обломков горной породы и перед глазами путников возник дедок в сомбреро. От него тянуло свежей смесью вина и табака.

— Опять накулюкался! — возмутилась девочка. — Обещал же! На цепи тебя, что ли, держать, дурень старый! Сил никаких не осталось. И нервов. Теперь только пожалуйся на сердце! В доме запру!

— Нет, вы только поглядите, мил человек, — кланялся в пояс своему недавнему благодетелю старый пьяница, — без спроса и пукнуть не даёт, малявка! А вы: сомневался! Какое там! Чистый нукер татарский — ни встать, ни сесть, ни в сторону шагнуть — тут же заметит.

— Не слушайте вы его, — взмолилась Софа, пропуская гостя через скрипучую калитку в запущенный палисадник. — Стыд-то какой. За спиной два инфаркта, а пьёт, что сапожник! Баба Света к внукам укатила, на меня это чудо-юдо оставила. Любуйтесь: что ни день, то бутылочку уговорит, хоть и знает, что каждая оказаться последней может. А мне что прикажете делать? Хоть ты бизнес бросай и нянчись с этим младенчиком! Ты что же, козёл старый, вытворяешь? Я к тебе человека по делу привела, а ты на бровях кренделишь?

— Человека, говоришь? — дедок отмахнулся от Софиных взываний, как от надоедливой мошкары. — А чё его приводить? Сам мог бы, коли б захотел. Я ж говорил: не стоит торопиться — кто знает…

— Так, — остановила его Софа, — язык-то попридержи. Мы по делу. Человек узнать хочет: как там на Макитском случилось? Ну, кто и зачем наш кряж взорвал. Объясни. Только коротко: вечереет, а человеку до города часа два пилить.

— Я щас! — засуетился дед, обрадованный открывшейся перспективой. — Я мигом!

— А ну стоп! — перекрыла дорогу Софа. — Ишь, разогнался! Небось за заначкой помчался. Не пущу. Всухую рассказывай.

— Так ведь… — расстроился дедок, — так… разговор-то длинным будет. Как же без кваску-то?

— Знаю я твой квас, — не сдавалась девочка. — Три к одному в сторону бормотухи. Я ж тебе сказала: за рулём человек.

— Позвольте вмешаться, — проезжий присел на замызганную ступеньку, — я и правда тороплюсь. И за рулём. Мне бы пару вопросов вам задать. И пару ответов получить. Только и всего.

— Все поначалу так говорят, — махнул рукой старик, горестно вздохнул, косясь в сторону заветной дверцы, и присел рядом, обдав капризных посетителей гремучей смесью отвратительных запахов. — А потом сами же на продолжении настаивают.

— Дед Митяй… — напомнила о себе девочка.

— Да ладно тебе! Мала ещё деда понукать! Не запрягла.

Визитёр кашлянул, отыскивая пути продолжения пустого пока диалога. Не прогадал: дедок крякнул, расставаясь с иллюзиями, и сдался:

— Чё ж, ничё ж не поделаешь. Буду всухую балакать — так что не обессудьте. Сам-то я здешний. В горных местах бывал, но на рожон не лез. С приятелями на кабаргу охотился. Сам не любитель, но за компанию могу.

Софа хмыкнула, но встревать не стала.

— Так вот, — боязливо покосился на неё дед Митяй, — за что слышал, за то и продаю. Слушать я тоже умею. В первые дни после взрыва много чего народ порассказывал. И правду, и сказки разные. Со временем сказки сами собой на дно легли, а правда осталась.

В наших краях староверов полно. И косящих под них тоже немало. Удобное, скажу вам, дело: живи себе в средних веках, молись на закопчённые образа, огороды городи и никаких тебе налогов. Сочини себе свою сказочку: хошь про бычка белого, а хошь — про грозного дядьку, что жить другим людям мешает, детей непослушных с собой в горы утягивает, жён любопытных до гурту. Главное, чтоб все слушатели обласканы были.

— Дед… — не выдержала Софа.

— Цыть! — ударил старик по крыльцу широкой грязной ладонью. — И так сократиться стараюсь. А без объяснений никак не понять. Сиди уж, коли пришла.

Так вот… Ховаются эти сказочники по горам и котловинам, чтобы ни один чужак их не нашёл. Свой интерес имеют насчёт этого: золотишко кто моет, кто на дорогих зверюшек охотится. А кто и контрабанду переправляет. Эти-то, — Митяй кивнул в сторону покинутой деревни, — до Первой мировой в горы подались. От царских репрессий, как говорят, прятались. А другие по три века в засадах своих сидят, олухи! Людей насильничают. Свободы лишают. Да что там свободы…

Дед очертил рукой в воздухе многозначительный круг, покосился на ёрзающую в уголке Софу и не стал вникать в подробности:

— Короче. Нашлась среди тёмных, замороченных выжившим из ума попом селян одна досужая вдовица. Устроила там грандиозный скандал и «небольшой» переворот. За дочку, между прочим, старалась. Ту старый дурень женить на себе намеревался. Да, нелегко жёны мужикам даются. Так вот…

Подговорила баба двух рудокопов, подложили они взрывчатку под Макитским кряжем. И бабахнули аккуратно. Во время венчания. Церква-то ихняя в пещере располагалась.

Представляете: чего народ натерпелся? Одних оглушённых три вертолёта еле вывезли. Баба-то думала попа напужать, а вышло, что жизнь деревни наизнанку вывернула. Народ ошалел: кругом телевизоры с компьютерами мозг сушат, а у них там даже керогаз один на всю деревню. Думаете, остался кто?

— Баба Кристина осталась, — встряла Софа, — и поп с попадьёй.

— А им-то куда деваться? Был бы расстрига ваш помоложе — судили. А так — сто лет в обед, на наши законы не распространяется. И что ты будешь делать — как жениться, то в самый раз, а как в тюрьме на всём готовом посидеть — так поздно. Гуманизм, едрень-мудрень, в растакую его канаву! А баба Кристина твоя за Тихоновыми да батюшкой тем, как кабачок со стеблем, всю жизнь рядом, вот и осталась пироги попадье печь с черёмухой. Матушка тишинская за всю жизнь самостоятельно горшка не вынесла, так люди говорят.

— А что женщина эта? — нервно кашлянул гость. — Жива?

— А чё ей сделается? Напустила дыму и в сторону. Девчонку свою отбила у нелюдя, теперь отдыхает. Мужики-то пострадали. Двум ноги оторвало напрочь. Третьего насмерть завалило. Революционеры, едрень-мудрень! Нормально с боеприпасом обращаться не научились.

— А где… — срывающееся дыхание не позволяло мужчине задать вопрос, по серебристым вискам струились тонкие ручейки пота, глаза зеледенели, губы сжались в тонкую сухую линию.

Дед Митяй понял:

— Революционерка наша недалече устроилась. У перевала мотель стоит. Там она с дочкой в прислугах. Работёнка непыльная, заработок слабенький, зато крыша над головой имеется. Что и говорить: сменила хрен на редьку. Хотя, как поглядеть, в мотеле мужиков каждый день немерено, глядишь, и дочку пристроит, и себя не обидит. Баба-то ничего себе, видная. Хоть и немолодая — лет тридцать-тридцать пять — самая ягода по мне. Да и девчонка складная получилась, разве что худая. Так то наживёт, правда, Сонька?

— Сам ты худой, — фыркнула девчонка.

— Так дочка это… — проезжий ошеломлённо посмотрел на Соню.

— А ты думал! — дед выпустил из ноздрей остро пахнущий дымок от своей папиросины. — Предупреждал же: не говори гоп, покуда не перескочишь. А ты прощеваться надумал.

— Проводишь к матери? — осипшим голосом спросил мужчина.

— Сам доберёшься, — отказалась девочка. — У меня самый торг начинается. А потом деда спать уложить нужно, кур с гусями закрыть. Дел, короче, полно. Ты только маме не говори, что мы встретились. Она с чужими говорить запрещает. А дорогу укажу…

Сумерки опускались на дорогу нежным сиреневым бархатом. Горизонт на западе играл пастельными закатными оттенками. Очертания гор и деревьев смягчались, наполнялись особым философским смыслом.

— Не слишком ли я тороплю события? — водитель новенькой иномарки гнал автомобиль в противоположную прежним замыслам сторону. — Скоро стемнеет, а я как глупый восторженный мальчишка несусь на какие-то кулички за очередной фата-морганой. Мало меня били? Да вроде в самый раз. Ну, принял бы информацию к сведению. Доехал до гарнизона. Устроился. Обмозговал, что к чему, а завтра…

Он понимал, что лжёт самому себе. Что никакие блага мира не заставили бы его отправиться по маршруту после полученных от деда Михея новостей. Он гнал от себя тревожные мысли и совершенно точно знал, что они никуда не уйдут. Не сдвинутся ни на йоту. И все выстроенные за долгие годы терзаний укрепительные сооружения разлетелись мелкой галькой по скользким склонам Серых гор при одном только воспоминании о рассказе Митяя.

— Да лучше бы он мне внешность этой отчаянной революционерки описал! — кипятился мужчина. — Или особые приметы. Или характер — мало ли на земле энтузиасток ненормальных. Ну, есть сходство — и слава Богу. С утречка сложили бы все плюсы и минусы и спокойно прокатились до перевала. Не в темноте же шею на серпантине ломать.

Он говорил много и быстро, звучанием пустых фраз стараясь перекрыть поток эмоций. Получалось плохо. Ещё хуже удавалось справляться с машиной, которую то и дело заносило. То к краю пропасти, то в кучи острого щебня, ограничивающие полосу от уходящей в кусты обочины. Как же просто ему жилось последние годы! Как покойно!

— На немку глаз положил, — усмешка сменилась гримасой отчаяния — «Джетта» едва не вылетела под колёса фуры. — А они по евробанам привыкли зажигать. Прости, ласточка, удружил я тебе под конец марафона.

Снова резкий вираж. На этот раз машина едва не скатилась в ручей. Благо, что не в пропасть!

— …!

Крепкое слово не относилось к машине. Скорее, к самому незадачливому гонщику. И скорость здесь была ни при чём. Как и внимание. Он злился на себя. На собственную трусость и слабость. На тонны вынужденной лжи и оправданий. Никому не нужных обвинений. И подвигов. С последним буквально до мании дошло: раз уж герой, то во всём герой — не больше и не меньше. Как же достал его этот по-юношески максимальный героизм! Вечный бой с самим собой и выстроенными другими и самим собой ветряными мельницами. Только бы не пасть ниже установленной грани. Только бы не признать поражение!

Какой бы та ни была преграда — далёкая, никому не нужная война, опасные военные авантюры, неприступные женщины, ещё более неприступные мужчины — герою требовалась победа. И причитающиеся к ней бонусы: звёзды на погонах, ордена на груди, красавицы в объятьях. А его несло дальше. Хотелось доказать свою героическую состоятельность всему миру. Статьи в газетах. Фото на обложках журналов. Репортажи на телевидении.

И вдруг, в один далеко не радостный момент, герой понял, как надоела ему эта суета, покрывшаяся плесенью вычурности и пузырями воспалённого самолюбия. Да и само геройство. Каждый день, каждый шаг на грани человеческих возможностей. Ради чего?

— Ради одной невообразимой дуры, напоровшейся на ещё более невообразимого дурака! — правда выглядела сморщенной бледной поганкой на фоне грандиозных мероприятий по её прикрытию. — Впрочем, дура не в теме. Для полноты картины хватило бы одного дурака.

Да, он умел смотреть правде в глаза. И не раз рисковал жизнью ради крохотной доли истины. Если честно, до недавнего времени героизм в этом направлении на личную жизнь не распространялся. Но сколько можно играть в прятки наедине с собой? Глупо. Тупо. Насквозь фальшиво.

Двадцать лет он боролся с собой и коснувшейся когда-то сердца фатой-морганой. И пролетевшей мимо. В сорок пять пора бы оставить в покое давнюю, задевшую самолюбие занозу. Ну, было и было. Нашла коса на камень. С кем не бывает? Ну, появилась на жизненном пути записного сердцееда смазливая девчушка. Ну, вздёрнула нос и мимо прошла. По касательной. С кем не бывает? Переступил и дальше пошёл.

— Ладно бы по Кристине страдал, та хоть конкретно предала. Так нет же! — от сильного удара руль немецкой подружки упруго дёрнулся и с трудом вернулся в прежнее положение. — Прости, это я сгоряча. Ну, идиот и идиот. Зацепило меня, понимаешь? Хотя куда тебе русского мужика понять!

Толкусь на одном месте. И ведь сто раз логику ситуации, о которой всеми правдами и неправдами узнать удалось, выстраивал: полетела птичка за ясным соколом в дальние страны. Подвернулся случай — не стала раздумывать. И предупреждать никого не стала. И ослу ясно: не отпустили бы вот так сразу. Тётка бы заохала и заахала, ох ты, ах ты, кровинушка-сиротинушка за железный занавес укатить собралась непонятно с кем. Брат бы заартачился: нечего себе и другим жизнь ломать. Комсомол бы подключился. Профком со студкомом. Или как там его. Словом, не выбралась бы традиционным путём.

У кавалера (и где она его откопать успела. Хотя с её-то энергией…) связи серьёзные имелись. В те времена в капстрану девушку просто так вывезти, как в космос слетать. Если не сложнее. А тут раз — и в дамки. Парой почтовых карточек только и засветилась перед тётушкой: жива, мол, чего и вам желаю, простите, обстоятельства оказались сильнее меня. Если удастся вернуться — навещу, если нет, не поминайте лихом. И все дела! Как отрезала. И нечего убиваться!

Даже Серёжка поверил. Эх, друг-приятель, наивная душа. Да и я не лучше. Послал сомнения куда подальше и подписался на четверть века рисков смертельных. А ведь мог бы хотя бы у сослуживцев местных через ведомство что-то узнать. Хотя где те сослуживцы? Давно по Союзу разбросаны. Так что, уважаемый Олег Евгеньевич, придётся вам лично дело до конца доводить. И уже без лукавства — девица-красавица вам принципиально дорога. И непринципиально тоже. В своё время ценность эта не только дружеским долгом называлась. Но и исключительно личными интересами. А то и чувствами. Что теперь? Будем судить по обстоятельствам. А вот и перевал…

До перевала, открывшегося в розоватой синеве облаков, пришлось добираться ещё минут сорок. Дорвавшиеся до свободы мысли и чувства неслись впереди машины мощным очищающим потоком. Старательно сдерживаемое в душе долгие годы чувство также рвалось наружу, обрастая формой и смыслом. Выстраивалось в нестройную, но вполне приемлемую пострадавшей стороной цепочку.

Романтическая получалась история, хоть и банальная: двадцать лет назад революционерка Соня Залесская задела не знавшего отказа со стороны женского пола Николаева за живое. Чем? Непонятно. Возможно, взглядом. Возможно, непривычными стандартами. Или незаслуживающими внимания мелочами во внешности и характере. Скорее — независимостью. Целеустремлённостью. И потрясающим чувством справедливости.

Оказывается, женщины тоже люди. Способные на поступки. Раньше подобные тезисы на ум как-то не приходили. Теперь дошло: Серёжину сестру он воспринял как равного себе человека. Со всеми вытекающими. И не вытекающими. Воспринял. И принял. В штыки. Потому как сердце, душа и сознание не пожелали прийти к согласию в отношении появившегося на горизонте неудобного препятствия. И возмутились. Со всех сторон.

И повелось. Всё, что бы не совершила Соня, подвергалось критике и остракизму, анализировалось с пристрастием до мельчайших элементарных частиц. Тут бы и святого наизнанку вывернули. Тут и Афган свою роль сыграл. И сымитированное пленение. И последующая за ним долгосрочная миссия. Да и присланная Сергею тётушкой Зиной копия открытки пришлась кстати. Сыграв роль бальзама, наложенного на пульсирующую негодованием душу. Обыкновенная дешёвка, предавшая близких за малую мзду в виде заграничной красивой жизни. А некоторые сомневались! Как к месту пролились целебные капли! Как вовремя.

Сергей не поверил, а Олег вцепился в подсунутую судьбой палочку-выручалочку. И пошёл дальше. Героям не пристало останавливаться на полпути. Кому-то что-то доказывал. Помогал. Наставлял на путь истинный. Удивлял. Восхищал. Сводил с ума. Пытался обрести покой, почувствовать на вкус обыкновенное человеческое счастье. Попробовал не раз — не понравилось. Обретённые в трудах и боях счастья оказались пресными на вкус и блеклыми на цвет. За такое и бороться не стоило.

С покоем тоже не получилось. Помимо служебных заморочек в глубинных наслоениях души копошились затоптанные доводами и домыслами сомнения. Тысячи «а вдруг?» и миллионы «а если?» сверлили в плотных пластах равнодушия и самолюбия бесконечные лабиринты, вгрызались в костный мозг жужжащими дрелями, проникали в каждую клетку, яркими вспышками освещали сны, являлись болезненными видениями наяву. И сопротивляться нарастающему возмущению подсознания становилось невозможно.

Просьба напарника, продолжавшего работать за рубежом, прокатиться на Дальний Восток для проверки новой информации о сестре, вдохновила мающегося без дела отпускника на новую авантюру. Надоевшие и потерявшие стратегическую ценность преграды вдруг рухнули. И он решился. Дать шанс себе. И ей заодно. Раз уж по-другому не получается.

— Глупо, конечно. Но вдруг? — убеждал он себя давным-давно убеждённого. — Вдруг то письмо фальшивка? Вдруг всё сложилось не так радужно и подло? Как можно столько лет упорно не видеть хорошего? Ведь девочка изначально показалась мне насквозь положительной. Порядочной. Готовой помочь всем и вся.

Я же с Кристиной её не раз сравнивать умудрялся. Естественно, не в пользу последней. Да что там Кристина! С тех пор я многих женщин по Соне мерял! И хоть бы одна… Эх, и почему свет клином сходится в самый неподходящий момент! Столько лет потерять. Кому-то что-то доказывать, лезть сквозь непролазные дебри, терять друзей.

Никудышний из меня разведчик! И факты не проверил, и про то, что Сергей с сестрой сводными были. Отчества у них разные, потому и давала сбой информационная система. Ну, пропал и пропал человек. Как хочешь, так и продолжай. Ну, я той старой легендой всю душу другу просверлил.

А где-то тем временем страдала женщина. Единственная и неповторимая. Ну почему бы и дальше не копать в местных направлениях! Мог осознать своим плохоньким тупым умишкой, что в таёжных глубинках странные дела творятся, что люди лихие вокруг гарнизона не просто так шастают, что интересы свои имеют. Сам же когда-то девчонку и предупреждал. Лишь бы отделаться предупреждал! А мог бы вникнуть, да хотя бы Серёжку в известность поставить. Куда там! Гонору выше крыши.

Тормоза взвизгнули возмущённо. Руль, похоже, потерял ориентацию в пространстве — немудрено с таким-то обращением! Встречный большегруз отчаянно просигналил зазевавшемуся лихачу.

— Да вижу я, вижу! — проорал в открытое окно Николаев. — Нашлись мне благодетели! Справлюсь. Не слепой. Ещё немножко. За поворотом мотель. Там она! Войду. В ноги кинусь. Или нет…

Он сотню раз проиграл возможные и невозможные варианты встречи. Перебрал возможные признания и покаяния. Перелистал мыслимые и немыслимые позы, жесты, взгляды. И остановился у скромного двухэтажного строения с яркой вывеской сбоку. Оставалось лишь войти. Увидеть. Руку протянуть…

Он толком не помнил, как добрался до цели. Как выскочил из машины. Рванул на свет из окна. Опомнился. Вернулся. Сгрёб рассыпанные на передней панели цветы. И пошёл, с трудом передвигая отяжелевшие вдруг ноги.

Что-то толкнул. Куда-то поднялся. Кажется, толкнул снова. И снова поднялся. В висках бренчали медные тарелки, хрипели, распеваясь, саксофоны и кларнеты, скребли мозг запутавшиеся в венах трещотки. Невыносимая какофония не позволяла сосредоточиться. Взмокшие от пота пальцы теряли подснежники один за другим.

— Ничего себе герой… — прорвалось наружу из смеси липкого страха и колючего волнения.

Ослепительный свет ворвался в сознание, заглушая все возможные и невозможные звуки. А заодно и чувства. Только бы дойти, только бы…

Женщина тянулась вверх. Тонкие нежные пальцы легонько дотрагивались до корешков книг, проигрывая какую-то мелодию. Сначала вправо по пёстрой клавиатуре. Затем влево. Остановились почти на середине.

— Ну, здравствуй, Сонейка… — выдохнул он, проваливаясь в образовавшуюся под ногами пропасть. Нет, похоже, не сам. Только сердце. Ну, с сердцем он потом разберётся. А пока…

— Здравствуй…

Женщина замерла. Медленно, будто проверяя на прочность его чувства, обернулась. Мелкие, чуть седоватые локоны по щекам. Голубые глаза. Тонкие, чуть приоткрытые губы.

— Вы…

Он сглотнул преградивший путь воздуху комок. Разжал пальцы, выпустив на волю измученные цветы. Шагнул вперёд. Потом назад.

— Вы кто?

Кажется, вопрос они задали одновременно. Один и тот же. Замерли в двух удивлениях. Одно продлилось чуть дольше. Второе было в одно мгновение погребено под осколками взорвавшейся надежды.

— Простите… Я ошибся… — мужчина неловко повернулся, протиснулся в дверной проём и исчез.

Женщина пожала плечами, на тонких губах вырисовалась гримаса разочарования. Такие мужчины к ней не приходили. Никогда.