Возвращение в прошлое (продолжение)

Из дневника Сони Залесской

Апрель 1986 г.

Здравствуй, дневник. Давненько не брала тебя в руки.

Если честно, то желаний не имелось, да и возможностей. А ведь так много нужно тебе сказать.

Зачем? После моей беды эти откровения дорого стоили. Алексей цитировал их, издеваясь надо мной и собой: «Надо же, в какое наивное болото угораздило меня вляпаться! Хотел, как лучше, а получил…» А знаешь, вроде свободна, а всё равно больно. И это Серёж своих я не вспоминаю. О них писать не смогу. Прости, пусть они просто останутся в сердце.

Год назад я вернулась из Тиши, где прожила без малого пять лет. Прожила чужой жизнью, наполненной чужими людьми, чужими мыслями, чужими делами. Господи, сколько же всего мне нужно тебе рассказать!

Буду писать понемножку. Потому что болит. Да и времени нет. Привыкаю к новой жизни. Своей. И не только своей. Я окончательно прозрела, когда старый доктор Карпыч разрешил выходить из палаты. Вернее, пришла в себя. И вернулась к жизни.

Долго не могла примириться с потерей ребёнка. Винила себя, Алексея, его отца, а заодно и всех тишинцев, вместе взятых! А потом почувствовала облегчение — поняла, что Серёжка не должен был родиться в неволе. И не родился. За облегчением пришла апатия. Я бездумно слонялась по усадьбе. Часами сидела в своей светёлке, уставившись в хмурое пустое небо. Никого не замечала. Никого не слышала.

Вокруг хлопотали, двигались, переговаривались люди без лиц и имён. Тормошили без толку. Рассматривали (а каково это рассматривать, не имея лица?). Сердились. Оставляли в покое. Приходили снова.

День сменял ночь. Тьма сменяла холодную небесную серость. Тепло сменяло холод. Холод — тепло. И только пустота оставалась рядом. Холодная, липкая, вкрадчивая. Бездонная. Безнадёжная. Наполненная вакуумом отчаяния. До отказа. Как хочешь, так и понимай.

А понимать не хотелось. Хотелось просто уткнуться в угол. И ждать смерти. На этом свете меня больше никто не задерживал.

— А кто тебе сказал, что на том свете хорошо? Да и живым в могилу не ляжешь. Потерпеть придётся. Немало потерпеть — первые слова, дошедшие до моего потухающего сознания, были высказаны какой-то старухой. Кажется, знакомой.

Где мы могли пересекаться? В прошлой жизни? Или в этом аду?

Кажется, здесь… Уставшая бездельничать память разложила пёстрым веером картинки-фотографии. Деревня под скалой. Просторный двор с катанным из огромных древесных стволов домом. Самовар на крылечке. Дородная баба с пирогом на подносе.

— Кристина?

— Она самая. А ты кого ждала? То-то и оно, что никого.

Тихоновская нянька наклонилась и заглянула мне в глаза:

— Жить надо. Ты здесь ох как нужна. Ты ж доктор почти, ради того тебя и привезли.

— Как доктор? Я? Ах, да…

Мир тяжело поднялся, перевернулся вверх дном и также тяжело плюхнулся мне под ноги. Почти доктор, значит, а любовь и всё такое прочее досадное приложение. И Серёжка тоже…

— Маленький мой…

— О сыне болеешь? И болей! Это никогда не пройдёт. Только что чуть притихнет. Сына не вернёшь. А других народить сможешь, молодая ещё. Я ж тебе троих напророчила…

— Нет!!!

— Ну-ну, нельзя тебе так резко вскакивать. Недели три не евши. Ты полегоньку, полегоньку. Вот так, я сейчас чаю с молоком принесу. А вечером куриного навару. Пора в себя приходить, девка. Наш-то лекарь с хворями весенними не справляется. Да и сам недалеко ушёл, пьяница проклятый! Круглые сутки без просыпу зелья свои лакает, чтоб ему подавиться!

И вот вскоре после этого разговора в просторной хате, отведённой под лазарет, объявилась новая «докторша». В пяти палатах двадцать семь больных. У большинства осложнения после бронхита. Трое пострадали во время охоты. Девочка на седьмом месяце с кровотечением. Малыш с опухшим лицом. Осыпанная чирьями старуха…

— Это кто же их так перемешал? — возмутилась я. — Сплошное издевательство над людьми и медициной.

— А чего делать прикажете, если Карп Карпыч мозги пропил? — развела руками худенькая женщина средних лет в белой косынке с красным крестом и белом же фартуке. — Я в диагнозах мало что понимаю. Помощницу докторову женские дела прихватили, знахарки наши на шахтах вторую неделю сидят. Вот меня и попросили за болящими присмотреть.

— А вы кто?

— Я-то? — женщина поправила косынку, потом фартук. Задумалась. — Я Анисья. У попа в прислуге. Дом на мне и готовка. Ну и мелочь всякая.

Сколько же их встретилось на моём пути за эти годы чужих и совершенно не нужных женщин — Анисий, Татьян, Оксан и Алевтин. Забитых и сломленных, влюблённых и счастливых, ненавидящих и надеющихся. Значимым в бесконечном мелькании дней и ночей оставалось одно — больных и здоровых. Первых было много, вторых — единицы. Деревня нуждалась в генетическом обновлении. Появляющихся в Тиши мужчин не хватало, девушек женили на родственниках и проклинали за рождённых уродцев.

Часть вины возлагали на меня, самозванную «докторицу», напрочь позабыв, что у старого доктора таких случаев бывало не меньше.

— Ведьма.

— Лгунья.

— Чужеземная наймитка…

Как только не называли меня «благодарные» родственники спасённых в трудных родах пациенток.

— Своих детей не имеет, так на других отыгрываться вздумала!

— Уморить тишинцев собралась, да так мы и дались!

— Нас голыми руками не возьмёшь!

— Не отдадим своих дочерей и невесток в лазарет, пущай теперь дома рожают!

И только Кристина жалела и оберегала мой покой.

— Прости их, — кланялась она в пояс, — сами не ведают, что говорят. Беда у них. Младенчики мрут. Или болеют бесконечно. Бабы наши из-за того на работу выходить не могут. Глава сердится. Мужики бесятся.

— Могли бы объединиться, — волновалась я. — По всей стране давным-давно садики детские существуют. Ясли. Санаторные группы. А тут — каждый сам за себя. Из-за забора выглянуть боятся, с соседом радостью и бедой поделиться, за столом вместе посидеть. Бирюки настоящие! Целая деревня бирюков! Да они сами собой повымрут скоро, без напряга.

— Дурные слова говоришь, девка, — с осуждением качала головой старая нянька. — Нелюдские. Жизнь у нас в Тиши суровая, оттого и люди такие. Здесь нежным да ласковым не прожить. В рог бараний скрутят. Жилы вытянут. По себе суди.

И я судила. Когда выдавалась свободная минута, шла на утёс. Усаживалась над обрывом. Дышала и надышаться не могла. Глядела и не могла наглядеться.

— Эх, мне бы крылья…

Тяжёлые, налитые свинцом облака цеплялись за остроконечные верхушки могучих кедров и елей. Наваливались на обидчиков своей серой массой, рвались в клочья и тянулись к горизонту, горделиво пузырясь снежнобелыми шапками. Мощные стволы деревьев уходили далеко вниз, теряясь среди сотен себе подобных.

На закате их пушистые тёмно-зелёные макушки меняли цвет, окрашиваясь то в оттенки рыжего, то бурого, темнели чернильно-синими тонами. И наконец, чернели вместе с небом, чуть отливая меркнущей на глазах платиной. Ночь поглощала цвета и очертания с достоинством всесильного космоса. Обостряла, словно смеясь над условностями, звуки и запахи. Выворачивала наизнанку чувства…

— Нет бы превратить меня в невидимку. А ещё лучше — в крошечную клетку, — шептала я, — в бесчувственный атом. Песчинку. Камешек. Каплю росы. Что молчишь, сил не хватит? А мне их откуда взять? Чем подпитаться? Одна. Среди сотен несчастных и тем несчастьем озлобленных. Господи, за что? Все мы грешны. Но за свои грехи я готова ответить хоть сейчас. Хочешь, спрыгну? Не выйдет! Мне к Серёжкам своим добраться надо. А их ты, похоже, в рай определил. Придётся ждать. И верить.

И я верила. И старалась, несла свой крест. Пока не нашла выход.

Пять лет. И три месяца. И семь дней.

— Ну вот, хотела немножко написать, а получился целый роман. Вернее, почти глава. Зато на душе как-то легче стало. Будто исповедалась. Или с хорошим собеседником поделилась, — вздохнула Соня, закрывая дневник.

— Чем занималась, солнышко? — в комнату заглянула Дора Лазаревна.

— Душу облегчить пыталась, — вздохнула гостья.

— Дело хорошее. На тебе вон лица нет. Одни глаза светятся.

— Хорошее-то хорошее, да несвоевременное. Мне спрятаться надо, пока в Спокойное хозяева мои не нагрянули.

— Хозяева? Так мы им напомним, что живём по советским законам. Как следует напомним…

— Не стоит. Там и без нас разберутся, — поморщилась Соня. — Им до наших законов, что нам до Марса. Лететь и лететь. Тишинские царьки по своим правилам живут. Деньгами немереными себе дороги прокладывают. И тут проложат, пока наши законники до них доберутся. Спасибо огромное за поддержку, но осложнять вам жизнь я не хочу.

— Да как же ты одна? Без документов, без родных.

— Поеду домой. Поживу у тётушки или у подруг. Напишу заявление о потере паспорта. Иван Иваныч обещал насчёт восстановления в университете похлопотать. Он же когда-то списался с ректором гродненским. Хвалил меня очень. О заочном обучении договаривался. Даст Бог, получится и с дипломом. А там… Даст Бог, наладится, забудет обо мне муженёк, тогда и к вам вернусь.

— Даст Бог… — задумчиво повторила хозяйка. — Как же ты изменилась, девонька. Будто не пять лет прошло, а тридцать…

— Целая жизнь мимо меня прошла, Дора Лазаревна, — опустила глаза Соня и поправилась: — Не мимо, а сквозь. Ранила пребольно. И не раз.

— Тогда открывай свою тетрадку, лечи свою душу, пока Николаев маршрут тебе прокладывать будет. Без паспорта-то из наших мест просто не выбраться…

«Николаев, — грустно усмехнулась Соня, — мой доблестный рыцарь. Жаль, не тот, который покоя не давал когда-то. С самим Алексеем Нилычем соперничал. Благо, не знали о том соперничестве ни один, ни другой».

Иван Иванович обещал за пару дней проблему с переездом решить. А о домике Доры Лазаревны Алексей не знал. Выходило, что пара дней отдыха ей достанется. Может, и правда, последовать совету мудрой наставницы и выложить свои переживания на бумагу. А потом убрать куда подальше, не только от глаз, но и от сердца.

— И начать жить заново, — прошептала она, раскрывая дневник на новой страничке.

Из дневника Сони Залесской

Апрель 1986 г.

Поначалу было особенно тяжело. Алексей не мог примириться с потерей ребёнка. И моим предательством. Видимо, сильно нарушила я его планы. Врывался в комнату среди ночи. Хватал за грудки, тряс. Больно впивался ногтями в кожу плеч. Допытывался:

— Ты сделала это специально?! Специально же. Признайся. Змея! После всего хорошего…

Срывал одежды. Брал силой. Целовал взасос до синяков. Кусал губы до крови. Выворачивал руки. Снова брал. Рычал. Матерился. Плакал. Хлестал по щекам. Пинал ногами. Снова плакал. Поднимал бережно. Укладывал в постель. Укачивал, как маленького ребёнка. Ласкал. Просил прощения. Засыпал на моей, самим же истерзанной груди.

Уходил под утро побитой собакой. Дня три не показывался. Потом устраивал очередной сеанс издевательств и унижений. Добивался признания и покаяния. Не дождался. Исчез.

— Стал Главой и утёк в подходящий момент, — пояснила длительное отсутствие Алексея Кристина. — Скоро не объявится. В свои любимые заграницы укатил. На отдых. И ты отдыхай, дочка. И молись. Забьёт ведь до смерти, ежели не остынет. Они, Тихоновы, на расправу горячи больно.

Но ведь и сама виновата. Могла бы притвориться. Приласкать. Повиниться. Много ли мужикам надо? В постели мягко, на столе вкусно, на лице мило. Эх, учи тебя, учи, а толку никакого. Сама ж выбирала…

— Не выбирала я никого, ошиблась просто. Теперь вот плачу по счетам. Даст Бог, до конца жизни выплачу. А притворяться не собираюсь, не дождётся он! И я не дождусь. Так мне и надо.

Позже в душе поселился покой. Серый, туманный, безразличный ко всему. Почти безразличный. Меня никто не беспокоил. Хочешь — живи в главном доме, не хочешь — ищи себе место сама. Главное, чтобы на глазах была. И думать в сторону не смела. Думать было рано — периметр деревни тщательно охранялся. Ни один человек не покинул эти места живым без ведома «святого» семейства. Нравы в Тиши отличались простотой и чрезвычайной строгостью.

Через месяц после отъезда Алексея вызвал меня к себе седобородый старик, двоюродный брат укатившего в тёплые страны Главы:

— Не буду лукавить: ты нужна деревне. Медичка хорошая, оттого и держим. Раз уж попала сюда, здесь век свой провекуешь. И чтоб не распространялась о благах внешнего мира.

— Пугаете?

— Предупреждаю. У нас народ тёмный. На том весь наш бизнес держится.

— Что-то на тёмного вы не слишком похожи, говор у вас не местный.

— А ты меня с тишинцами не ровняй, — презрительно изогнул губы старик. — Наш род имеет определённые привилегии. И всегда имел. Не зря мы тысячу с лишним человек кормим и содержим. И потом, чтобы держаться на плаву, деревне необходимы мозги. И хорошее образование. На это Тихоновы средств никогда не жалели.

— МГУ? — попробовала догадаться она.

— Плюс Гарвард, — снисходительно кивнул старик. — И ещё двенадцать лет на руководящих постах в Свердловске. Горнорудное дело. Не зря: наши прииски и шахты на мне уж полвека висят.

— А мой соколик, стало быть, социальной сферой ведал.

— Ошибаешься. На Алексее финансы, потому из-за границ и не вылезает. По нынешним временам валютные счета гораздо стабильнее. И доходней. Можно, конечно, и отсюда тишинскими денежками управлять, но…

— …не пришёлся ко двору конкурент?

— Скорее, мы не пришлись. Избалован твой муженек донельзя. Приходится тетешкаться. Так что сидеть тебе, баба, в гордом одиночестве. Похоже, тебя это устраивает. Лишний раз беспокоить не станем. А сама побеспокоишь — накажем.

— В темницу бросите?

— Ну, — старик вытащил из широкого рукава рубахи платок и громко высморкался, — здесь имеются варианты: можно на муравейник посадить, можно в клетке в Тишинку отпустить рыбам на съедение, можно по рукам шахтенцев пустить, они до баб охочи, можно…

— Можно без подробностей. Я поняла.

— Ну, тогда Бог в помощь!

Я была готова работать с утра до ночи. Лишь бы не думать ни о чём. Лишь бы не трогали. Похоже, трогать и не собирались. Потому как через две недели после моего появления в лечебнице старый доктор пропал. Поговаривали, что запойного лекаря отправили в шахты, дабы не тратиться на перевозку больных и раненых наёмников.

— Можешь считать, что легко отделалась, — подвела итог жизненным перипетиям своей подопечной Кристина. — Теперь больными нашими займись. И роженицами. Уж сделай такую милость! Не то народ вымрет скоро. Тяжело живётся Тиши. Видно, грех на нас большой висит. Всем миром отмолить не можем.

Работа поглощала с головой. На чувства и лишние мысли времени не хватало. Тишинцы страдали ревматизмом, бесконечными инфекциями, тяжёлыми простудами. Помимо климатических и бытовых особенностей была обнаружена возмутительная причина иммунодефицита.

— Вы только подумайте! — взорвалась как-то я, рассматривая перечень больничных лекарств. — XXI век на носу, а людей вообще не прививали. Ни разу! Ни от одной инфекции. Да ведь это настоящее преступление! Они даже от меня заразиться чем угодно могут! Я же на себе тысячи вирусов привезла. И не одна я. В деревню регулярно приезжают люди. Правда, существует какой-то карантин. Кажется, неделя. Или две. Плюс душ с переодеванием. Но многие вирусы живут гораздо дольше. Господи! Да всех срочно следует прививать! От туберкулёза, дифтерии, столбняка…

И чуть было не напоролась на выволочку. Кому нужны революционные инициативы в этой рукотворной глуши? В самую последнюю минуту ноги сами собой повернули от крыльца в сторону утёса. К месту гибели Серёжки. Присела на камень. Долго смотрела вниз.

Нет, идти напролом было нельзя. Следовало брать хитростью. И профессионализмом.

«Думай, голубушка, думай, — шептали губы. — Ищи пути…»

— Тётенька…

Я повернулась на голос, намереваясь высказать своё возмущение. И тут же оставила свои намерения. Тщедушное, измазанное с головы до ног существо как-то не вязалось с возмущением. Или, напротив, очень даже вязалось: и какая сволочь довела ребёнка до подобного состояния!

— Ты кто?

— Не знаю… — малышка пожала худенькими плечиками, вытерла нос обрывками рукава, жалобно шмыгнула носом. — Я есть хочу. Не дадите ли хлебца кусочек? Или яичечко…

Это самое «яичечко» сыграло роль последней капли настороженности и сомнения. Я шагнула к девочке, прижала к себе.

— Ты ж раздетая почти, а на дворе холод собачий. Скорей в дом!

И через несколько минут уже вела её по лестнице главного дома. В свои «апартаменты». По дороге позвала Кристину и велела приготовить чистую одежду и бельё для девочки.

— И супчику ей налей немного.

— И ведь всякую нечисть в дом тащат, прости господи, — проворчала старая нянька, сурово поджимая губы. И тут же расплылась в улыбке. — Рыбак рыбака… Уж Фиска своего не упустит!

Перекрестилась и поспешила на детскую половину.

После появления в моей жизни Анфисы в окружающий мир вернулись цвета и оттенки. Девчушка стала моим хвостиком. Часами просиживала у дверей кабинета. Упорно осваивала кушетку в спальне, категорически отказываясь от подготовленной в соседней комнате кровати.

— Там пущай болящие отлёживаются, — твердила она, укладываясь на неудобном сиденье, — а мне и здесь хорошо. Буду всегда рядом, вдруг понадоблюсь. Мало ли — воды роженице поднести. Или судно вымыть. Я многое могу, вы не сомневайтесь, и лекарства разнести, и полы помыть, и на кухню сбегать. А ежели что, и спасу…

Двенадцатилетняя сирота, невесть как прибившаяся к деревне, тянулась ко мне всей душой. Норовила оказаться как можно ближе. Прикоснуться. Задержать свою руку в моей. При этом обе замирали от теплоты расплывающегося внутри давно не испытываемого чувства.

«Милая, милая Фисушка, — таяло моё сердце. — Теперь я без тебя никак.

Нашла себе отдушину. Не отпущу ни за что…»

Именно Анфиса стала причиной возрождения моей смелости. Буквально заставила вернуться из облюбованного душевного небытия. Взглянуть на мир иными глазами. Осознать свою причастность к происходящему. Вынудила искать выход. Я просто не имела права лишить ребёнка настоящего!

Иногда я сбивалась, называла её Серёжкой. Девочка круглила глаза. Но молчала. Чувствовала, как важно в этот миг побыть этим самым Серёжкой. Для меня. Да она бы не то что Серёжкой Тимошкой бы согласилась побыть ради меня, что так явственно читалось на девичьем личике. И не миг, а постоянно. Хоть и терпеть не могла этого толстого конопатого мальчишку из поповского дома. Зато меня хотела утешить любой ценой. Выпросить или вынудить улыбку. Подвернуться под тёплую пухлую ладонь. Уткнуться в тёплую мягкую грудь. Так и жить. Долго. Вместе.

Порой косилась на меня с подозрением. Примеривалась. Что-то прикидывала. И расплывалась в лукавой, понимающей больше, нежели позволяла скупая на радости реальность, улыбке. Однажды не выдержала:

— Сонь, а вдруг ты моя мама? Ну, просто ты меня потеряла когда-то. И забыла, что потеряла. Говорят, такое бывает…

Забыла?! Да разве можно забыть про собственного ребёнка? Или можно… Как же мне хотелось, чтобы малышка оказалась права. А если… если меня обманули? Нет, не может быть. Какой резон лишать будущего наследника рода? Да и возраст у детей не совпадает никак. Ерунда. Бессмыслица.

Ну и пусть ерунда, пусть бессмыслица. Мне так хотелось, чтобы это оказалось правдой. Нашей маленькой и самой важной тайной.

— Серёженька… — крепко прижимала я к себе худенькое тёплое тельце.

— Ммм… — шептала девочка в ответ, изо всех сил стараясь не спугнуть нечаянную ласку.

На маму не хватало смелости. И уверенности. Анфису так часто бросали и предавали, что она почти перестала доверять людям. Впрочем, без исключений не бывает правил. И маленькое, истерзанное болью сердце уже готовилось распахнуться навстречу большому доверию и привязанности.

Я боролась за девочку долгие четыре года. И не только за неё. С появлением Анфисы пришло понимание и сочувствие к судьбам простых тишинцев. Люди без будущего, да и без настоящего имели право на жизнь. Нормальную, не ограничивающуюся затерянным в горах и тайге плато. Дети имели право учиться, играть, смотреть телевизор и фотографироваться на память. Имели право путешествовать. Писать и получать письма. Звонить друг другу по телефону. Кататься на велосипеде. И мечтать о собственной машине. О профессии. Интересной работе. Да мало ли о чём мечтается современным детям!

Хотя и понимала, что вторжение цивилизации приведёт к гибели большей части населения деревни. Читала когда-то о печальной судьбе Лыковых. Торопиться не следовало. Необходимо было всё тщательно обдумать. Договориться о поставках вакцины. Провести курс вакцинации детей и взрослых. Понятно, что клан главы рода не позволил бы сделать это в открытую.

— Но существуют же обходные пути, — настраивала я себя. — Думай, «докторша», думай! Человека подходящего ищи. С возможностями».

Поиск нужного человека растянулся на два года, которые промчались мимо со скоростью реактивного самолёта. Впрочем, не мимо. Удалось добиться нового корпуса для лечебницы. Теперь мест хватало для всех больных. Я упросила управляющего всеми делами деревни Павла Дмитриевича выписать мне новые книги по практической медицине, отправить на учёбу двух талантливых ребят. Особенно трудно оказалось заказать оборудование для родильного зала, электролечения.

— Побойся Бога, женщина! — горячился тот, представляя стоимость заказа и реакцию Главы на представленный к оплате счёт. — В Тиши отродясь электричества не было, что я людям скажу?

— Да что захотите, то и скажете, — стояла я на своём. — Не мне вас учить. Давно пора провести линию по всей деревне. Неужели эти несчастные не заслужили элементарных удобств? Они ежегодно приносят вам миллионы прибыли, а живут хуже заключённых. Ни света, ни телевизора, ни горячей воды! Это вам пора давным-давно Бога бояться!

— Стоп! На чужую территорию ты не лезь. Не позволю! Не посмотрю, чья жена. Сгнию заживо. И деваху твою заодно. Усекла?

— Ваша взяла, — я проглотила очередную порцию унижения, но сумела настоять на своём. — Но оборудование вы мне доставите. Или нормального доктора ищите, с высшим образованием и опытом. Я-то всего лишь фельдшер, меня ни хирургом, ни стоматологом, ни знахаркой быть не учили. И потом вам же не трупы нужны, а здоровые сильные работники. Да я половину деревни на ноги поставлю одними электрофорезами. Сами-то из соплей не вылезаете. Наверное, и запахи перестали различать.

— И что твои форезы? — заинтересовался управляющий. — Помогают?

— Не помогали, я бы унижаться не стала. Здесь список. Нужны все четыре аппарата. Один от простуды избавляет, второй — от ревматизма и артрозов, третий раны заживляет…

— Ты часом не волшебница? — недоверчиво прищурился Павел Дмитриевич, которого, как и большинство тишинцев, мучали боли в суставах.

— Надо же, догадались! А к оборудованию я список медикаментов приложу. И чтобы купить строго по списку, не то выбросите свои деньги на ветер.

— Была не была! — решился управляющий, увлечённый заманчивыми перспективами чудесного исцеления. — Давай свой список.

Вместе с оборудованием в лечебницу поступила партия вакцины для детей. Через год я добилась вакцинации взрослых. Переходный период длился два года. Теперь я могла считать свою миссию в Тиши выполненной.

Миссия — не слишком ли громко сказано? Нет, я не хвастаюсь, просто цепляюсь за то, что не позволило мне наложить на себя руки в «сладком» плену, остаться человеком.

И всё это время я искала способ подачи сигнала о существовании деревни в большой мир. Понимала, что это путь ко спасению. И не только моему. К тому же и тут приходилось торопиться — Анфиса подрастала и нуждалась в нормальном образовании. Ежедневные вечерние уроки со мной давали не так много, как хотелось бы. Занятия в тишинской церквушке, организованные новым батюшкой, давали ещё меньше. Просьбы же отправить девочку на учёбу в город натыкались на непробиваемую стену. Я понимала, что Анфиса стала для Тихоновых орудием сдерживания моих стремлений к свободе.

Дни сплетались друг с другом в недели, месяцы, годы вынужденного смирения. И всё же помог случай: в лечебницу с дальней шахты доставили раненого. Мужчина средних лет. Открытая рана бедра. Тяжёлый перелом со смещением.

— Сама не справлюсь, — упёрлась я перед управляющим, средним братом Алексея. — Везите старого доктора в помощь.

— Да он там озверел совсем!

— Звери ничем не хуже людей, если не лучше. Везите. Операция нужна серьёзная. Или умрёт ваш работник от кровопотери. Хотя к чему такая канитель? Вы тут же замену найдёте. Для вас люди — что кедры в тайге — пока шумят, вы их используете. А перестанут, тут же в печи спалите.

— Ладно, — прорычал деверь, недовольный замечанием, — привезём тебе доктора. Только, чур, мужика этого мне на ноги поставить через месяц! Он нам позарез нужен. Такого не заменишь — инженер с Большой земли, ценный кадр. Во взрывах — Бог! На нём весь забой держится, а ты — кедры. Пора бы научиться в людях разбираться. Глядишь, и жизнь свою бабью устроила. Ты ж молодая ещё, гладкая…

Запыхтел и потянулся ко мне. Я отскочила в сторону, ухватила с подоконника горшок с цветком:

— Эй, полегче, Остап Нилыч, полегче на поворотах! Меня моя бабья жизнь более чем устраивает. Как бы не зашибить незадачливого ухажёра ненароком. А если заскучаю, дам вам знать.

— Дура! Жалеть будешь… — зашипел тот, пятясь к двери. — Думаешь, в очередь к тебе такие мужики выстроятся? Ну и жди.

И выскочил из кабинета.

— Эй, Карпыча привезти не забудьте! До обеда жду.

— Девушка, чаю не желаете? У меня и травяной имеется, и брусничный, и облепиховый, — заглянула в пустое купе проводница. — А к часу обед доставлю. Меню посмотрите. Я бы рекомендовала шаньги с грибным соусом да суп-гуляш. Коронка нашего шеф-повара. Хотите, компанию вам составлю.

Соня поблагодарила хозяйку, сделала заказ и вернулась к дневнику.

Как же приятно снимать напряжение в спальном вагоне скорого поезда! Особенно, когда занимаешь купе одна. Трое суток в покое и комфорте. При усиленном внимании скучающей от безделья (три пассажира на весь вагон, поневоле заскучаешь) проводницы.

— Теперь я с Иванычем за всю жизнь не рассчитаюсь, уж так удружил, — улыбалась она своему отражению в вагонном окне. — Обещание вернуться на работу в школу — лишь малюсенькая толика компенсации. Три дня по высшему классу, а из Москвы на машине. И поесть вкусно успею, и с проводницей посекретничать, и дневник дописать наконец. Жаль, рассветы в пути встречать не придётся. Люблю солнышко! Но мне и закатов хватит. На родину они ведут. Домой…

Из дневника Сони Залесской

Май 1986 г.

Операция длилась почти пять часов. Анфиса раз пять заглядывала в окно, истомившись в ожидании. И тут же спрыгивала с завалинки — до ужаса боялась крови, которой был залит мой халат. Заметно одряхлевший в шахтах Карпыч кряхтел, то и дело хватаясь за поясницу. Подслеповато щурился. Путался в инструментах.

— Прости, деточка, — шептал виновато сквозь марлевую повязку, — я в том подземелье последних сил лишился. Ноги почти не держат. Глаза подводят. В висках ухает. Давление зашкаливает. Плохой я тебе помощник.

— Это я ваш помощник, девчонки мои тут бы не справились. Разве что инструмент приготовили да халаты. После операции похлопочу ещё раз, из шахты вас на свет белый вытянуть постараюсь.

— Старалась уже, я в курсе. Да и там тоже люди. Болеют. Мрут…

— А мы наезжать будем. Периодически. Справимся.

— Не отпустит староста.

— Посмотрим. Напомним ему, кто его ребятишек на свет белый доставлял. Заодно с супругой. Сколько у него? Шестеро?

— Семеро, — вздыхал Карпыч, вытирая салфеткой мокрый лоб. — Тяжёлый случай. Все семь, вернее.

— Вот и славно, что тяжёлый. Будет, о чём напомнить.

Раненый долго приходил в себя. Бредил, вспоминая обрывки из прошлой жизни. Сыпал неизвестными техническими терминами. Стонал. Рвался установить справедливость в каком-то главке.

— Вы сами откуда? — задала я вопрос, когда тот очнулся.

— Я? — больной недоумённо обвёл глазами белые потолки, синие стены. — Не помню.

— Неправда. У вас с ногами беда, а голова не пострадала. Так откуда?

— Из Ленинграда, — больной поморщился и закрыл глаза.

— И каким ветром?

Сквозь опустившуюся на палату тишину слышалось птичье пение, шум течения Тишинки и детский плач из послеродовой палаты. Я не торопила, понимая, что человеку нелегко даётся ответ. Я в своё время тоже долго молчала.

Наконец пациент застонал, закрыл глаза руками, прохрипел горько:

— Деньги нужны были. Развели, как щенка. Поманили куском колбасы…

— Какой ещё колбасы?

— Докторской. Или краковской. Это я фигурально выражаюсь. Квартиру строил детям. Подзаработать решил. Почитал объявления. Созвонился. Этот вариант показался наиболее выгодным…

— Деньги-то хоть отправляют ваши?

Мужчина поморщился:

— Поначалу вроде бы отправляли. Потом перестали. Потеряли интерес.

Пациента звали Олегом. Помню, совпадение вызвало у меня едва ли не истерику. Ещё бы! Когда-то уже попадался на жизненном пути Олег. Геройствовал направо и налево. По делу и без. Что это? Добрый знак? Или предупреждение? И шанс не хотелось упускать, и ошибиться было страшно. Не за себя боялась — за Анфису. Милая наивная девочка. Всегда на виду. И заступиться некому.

Олег взял инициативу на себя, что меня тронуло очень — давно не оказывалось рядом настоящего мужчины. Слишком давно…

Поначалу всё больше отмалчивался. Потом просто присматривался. Вопросы задавал. Слушал внимательно. Чётко выполнял предписания. Шёл на поправку. Набирался сил. И смелости. Наконец, пошёл в атаку:

— А вы? Вы ведь не здешняя? По выговору чувствуется. По взгляду.

— И что с моим взглядом не так?

— Чересчур для этих мест независимый. Попадает точно в цель. Пронизывает глубоко. Никогда не думал, что серо-зелёные глаза способны пронизывать. Казалось, это удел чёрных. Или карих. И потом пытливый у вас взгляд. Недоверчивый. И несмотря ни на что, тёплый. Сердце греет. Как солнышко в полдень.

Лицо его преобразилось от неожиданной улыбки. Теперь передо мной лежал задорный мальчишка лет пятнадцати. Ровесник Анфисы. Отважный, задиристый. Такому ни одна преграда не помеха. Знать бы, куда идти. Может, решиться? Всё-таки ленинградец, а они, по слухам, люди порядочные. И отважные.

Зашла издалека:

— Я тут случайно оказалась. Деваться некуда. Одна живу. А вы… Дома у вас кто остался? Вы говорили, дети…

— Да, сыну двадцать три. Дочери двадцать один. Жена. Тёща. Невестка. Вшестером в двушке лет двадцать жили. Хотелось детям лучшей доли. Как раз Серёжке очередь подошла. Женился он у меня рано. В девятнадцать. Теперь, наверное, внуки у меня…

Серёжке…

— И много таких на вашей шахте? Ну, я имею в виду, обманутых?

— Кто его знает, у нас особенно по душам не поговоришь, одёргивают. Разве что в забое, но там у каждого свой маршрут. Да и работы полно. На отдых несколько минут отводится. Только-только дух перевести да воды напиться. Да и нет друг к другу доверия, хозяйские прихвостни так и шныряют. Тут не угадаешь, кто свой, кто чужой. Остерегаюсь, в общем. Хотя, по наблюдениям, половина таких, как я, в шахтах горбится.

— А условия?

— Жить можно. Двенадцать часов работаем, двенадцать отдыхаем. Без изысков. Нас честно предупредили: кормёжка, постель, тайга — вот и все развлечения. Я не в претензии. Кормят неплохо, постель чистая, кровать как кровать. На белый свет выползешь, вымылся, поел. Часок воздухом свежим подышал. И на боковую. К книжкам и телевизору не тянет. А утром снова в бой.

— Телевизор?

— Откуда? Просто к слову пришлось. В прежней жизни я без новостей и футбола спать не ложился. Теперь и думать забыл.

— Домой не рвётесь?

— Пытался. Один раз ноги перебили. Второй — что-то более существенное. Неделю кровью плевался и в уборной на стенку лез. Говорят, легко отделался. От большинства любителей свободы одни воспоминания остались. Я как-то выбрал момент, прогулялся вокруг шахты, серьёзно дело налажено. Пограничная полоса вспахана. Будки через каждые двадцать метров понатыканы. Охрана с собаками. Проволока колючая в несколько рядов. Думаю, ещё что-то есть. Берегут нас, как ценность великую.

— А что в шахте добываете?

— У меня четыре на счету. В первом руднике серебро брали. Богатая руда, практически без шлака идёт. Потом аметисты. Сердолик. Топазы. Теперь — ванадий. Щедра местная земля. И золото, и самоцветы, и металлы редкие. У нас несколько парней с золотых приисков перевели. До сих пор в глазах самородки блестят.

— И что, вы хотите сказать, до сих пор на эти золотые жилы ни одна геологоразведочная экспедиция не наткнулась? Не может быть. Ни за что не поверю.

— Зря. У наших хозяев денег не то, что куры страусы не клюют. Да они, к вашему сведению, на медь и поделочный камень даже внимания не обращают. Что им с этими глыбами морочиться! Серебро по бросовым ценам местным дельцам сбывают, а камни в Европу везут. Вместе с металлами редкоземельными. Зафрахтовал судёнышко во Владивостоке. Затарил доской да брёвнами, а в укромное местечко пару тонн вольфрама положил. Или ванадия. Таможню авансировал, чтобы не сильно вникала. Выгодное дело! Я не удивлюсь, если в близлежащих шахтах цезий с ураном добывают. Мне эти места с института знакомы. На практику с ребятами мечтали сюда попасть. Благо, не попали.

А что касается разведок геологических, так, похоже, у хозяев и тут схвачено. Военные думают, что на кряже заповедник для столичных шишек устроен. А почему бы не подумать, если за это заплачено. Да и антураж соответствующий имеется: я лично видел три заимки покруче вилл американских. И аккуратный частокол по периметру — всё в лучших традициях экотуризма. Местные власти тоже прикормлены. Для них, думаю, своя байка придумана. То ли армейские стратегические объекты союзного значения, то ли зона повышенной радиации. Да мало ли отговорок существует? Тут главное не в выдумке, а в количестве выделенного материального стимулирования. Так что долго нашим господам ничего грозить не будет. К нашему несчастью.

И я решилась. Отошла к окну. Спросила, стараясь не выразить своего интереса:

— Домой попасть хотите?

— Домой попасть все хотят.

Какой вопрос — такой ответ. Но бросаться на амбразуру с голыми руками не следовало. Я не стала торопить события. Долго обдумывала продолжение разговора. Искала пути наименьшего сопротивления. И наибольшего воздействия на угнетённое сознание. Постепенно входила в доверие.

И решилась-таки накануне возвращения Олега в шахту:

— Уйти я отсюда хочу. Не поможете?

— И вы туда же. Я же говорил: все хотят. Но никому не удаётся.

— Это по одиночке не удаётся. А если вместе? Вы же говорите: места знакомы.

— Говорил. И про почки отбитые тоже, и про три ряда колючки…

— Это вокруг шахты. А деревня много слабее охраняется. Однажды я почти сбежала.

— Почти?

— Упала неудачно. Дальше идти не могла. Вернули быстро.

— Хотите повторно на свои грабли наступить?

— Нет, я о том, что бомба дважды в воронку попадает редко…

Набрала воздуху побольше — была не была — и выложила свой план.

— Смело, — оценил пациент.

— Нам терять нечего.

— Нам?

— Анфису я здесь оставить не могу. Она мне почти как дочь…

— Понимаю… — Олег на секунду задумался. — Кажется, и мне терять нечего.

Но и права на ошибку не имею. Живым хочу до Питера добраться. Тогда так: дайте мне вечерок на работу над ошибками. Утром я изложу свой вариант.

Как же я ждала того утра! Как молилась всем своим ангелам-хранителям. Как с Серёжками своими советовалась.

Продолжение разговора получилось неожиданным.

— Нужна взрывчатка. Побольше. Хотя бы на два взрыва.

— Да где же… — начала я и вспомнила: — Будет взрывчатка! Анфиса с Тимошкой подружилась наконец. А у того дед за подрывников на шахтах отвечал. А втихаря на старицах рыбу глушил. Вот только не просить же…

Просить не пришлось. Посвящённая в суть проблемы Анфиса в момент соскочила со скамейки:

— Здорово вы придумали со взрывами! Никого просить и не будем! Пока Тимка с батей на охоту утопали, я в их сараюшке как бы приберусь маленько. Не боись, Соня, не заметят убытку. Там у них арсенала на целую армию хватит. Дед с отцом таскали потихоньку, счёту не вели. Говори, сколько надо…

И притащила заказ в три приёма. Вот только уходить с нами отказалась напрочь:

— Прости, мама Соня, но я тут останусь. С Тимошкой у нас сладилось. Верное говорят люди: от любви до ненависти недолго шагать. Недавно Тимошка невестой меня нарёк. Родители вроде как согласны.

— Девочка моя, какой невестой? Тебе пятнадцати нет. Учиться надо, а не о свадьбе думать.

— Прости. Но я от своего счастья не побегу. Мне семья важней любой учёбы. А вам помогу. И буду помогать всю жизнь. И благодарить за всё, что ты для меня сделала. Кто знает, а вдруг пригожусь не раз. С радостью пригожусь! Говори, что надо.

Ослеплённая надеждой, я проглотила это маленькое предательство. Любит, так любит. По сути, я не имею права настаивать. И только оказавшись в Спокойном, проплакала ночь над, как оказалось, очень важной в моей жизни потерей. Больше терять в Тиши мне было некого: Алексей пропадал за границей, промыслом за него Павел с Остапом ведали. Сам Нил Кондратьич грел старые кости в тёплых краях, куда отбыл вместе с двумя своими жёнами.

Единственное, о ком болела душа, кроме Анфисы, были простые тишинцы.

«Придётся Тихоновым на настоящего доктора раскошелиться, — отпустила я ситуацию. — Да и Карпыча списывать ещё не стоит». И взялась за подготовку побега.

Вещей собрала немного. А вот с закладкой взрывчатки мы с Анфисой помучились. Пока разнесли по трём выбранным Олегом местам, пока подготовили, вечер наступил.

Уходить решили знакомым путём. С одной стороны, знакомым. С другой, уж больно точно здесь караул действовал. Хоть часы сверяй! Мы и сверили: пятнадцать минут путь свободен. Каждые два часа. Должны успеть.

— В темноте не заблудимся? — уточнил напарник.

— Не должны. Главное, чтобы девочка вовремя закладки подпалила. Обещала в точности выполнить твои указания.

— Выполнит. Она у вас надёжная.

— У тебя, мы ж теперь партнёры, так что на ты перейти придётся. Да и Анфиса уже не у меня. Остаётся в Тиши. Замуж собралась.

— Тогда дай Бог ей счастья! Ну что, двигаем?

— Погоди. Надо порядок навести.

Я скрутила одеяло, уложила его в кровать, сверху прикрыла вторым. Полюбовалась со стороны. Сойдёт. До утра, по крайней мере, Карпыч ни меня, ни выздоравливающего пациента не хватится. Употребил старик наливочки. А до того я сиделок отпустила.

— Вот и славно. А перед рассветом со стороны приисков бабахнет, потом за деревней. Тут уж не до больницы людям будет. Теперь главное до водопада добраться…

Дома Соню никто не ждал. Соседи сменились. Тётушка с первым теплом укатила на дачу. Хорошо, что по старой привычке ключи старушке с первого этажа отдала. Мало ли, то трубу прорвёт, то электрику замкнёт, то дальняя родня в гости заявится.

— Неужеш, Сонька? — старушка разглядывала визитёршу сквозь толстенные линзы очков, закреплённых за ушами бельевой резинкой. — Не узнать. Худющая, бледнющая. Никак болеешь?

— Есть немного.

— А Зинка хвасталась, что ты по заграницам с кавалером мотаешься. Чи брехала?

— Тёть Зина? Да вы что! У неё на враньё фантазии не хватает, — рассмеялась Соня. — Она у нас патологически правдива.

— А чё ж вид у тебя не сильно заграничный? Ни тебе причёски нормальной, ни одёжки.

— Была заграница да сплыла. Я в тайге фельдшером работала.

— Стало быть, помотало тебя.

— Было дело…

Тётушкина квартира мало чем изменилась за шесть лет. Разве что телевизор да шторы в спальне. В стареньком холодильнике нашёлся НЗ: пачка масла, пара сосисок, банка огурцов.

— Спасибо за заботу, родненькая, — прошептала Соня, устраиваясь перекусить. Следовало обдумать план дальнейших действий. — Для начала в паспортный стол заявление об утере подать. Потом дома прибраться. Потом тётушку навестить. А дальше, как Бог даст. До сентября времени вагон, раньше меня всё равно в университете не восстановят. Ну и работу подыскать. Интересно, сколько паспорт делать будут…

Забота тёти распространилась ещё на несколько приятных сюрпризов: в шкатулке на трельяже обнаружилась «заначка», а на ключнице в прихожей — ключи от родительской квартиры. На всякий случай, оставив записку о заимствованиях, Соня поспешила домой.

В старом доме время будто остановилось в момент её отъезда к брату.

— Шесть лет острейших катаклизмов, да вспомнить нечего. Шесть листов в дневнике да высохший фикус на балконе. Да и чему удивляться — воспоминания не из приятных, а тётушку за уборку только поблагодарить остаётся. Даже окна вымыты. Видимо, верила и ждала, — шмыгнула носом Соня и разразилась очередным потоком слёз.

Перебираясь из комнаты в комнату, выискивала вещи, купленные когда-то мамой. Рассматривала старые фотографии, перебирала одежду в шкафу и плакала, очищая душу от боли, страха, сомнений.

— Да, помотало! Да, побило. И больно. Но домой отпустило. А это главное! Я дома! Дома! Дома!!!

Назавтра она уехала на дачу. И часа два отпаивала валерьянкой тётушку, ошеломлённую неожиданным явлением блудной племянницы. И рассказывала, рассказывала, рассказывала… Почти сказки, щадя нервы и сердце родного человека. Самого родного из оставшихся в этом мире…

Дачное лето заживляло душевные раны размеренным ритмом, физическим трудом, свежим воздухом и задушевными вечерними беседами. Лишь изредка приходилось возвращаться в город, чтобы созвониться с оставшимися в Спокойном друзьями, подать запрос по Серёже в военкомат (вместе с душой дома проснулись и надежды), забежать в ректорат с очередной партией вопросов.

А что дальше? Подобными глупостями Соня старалась не заморачиваться. Училась жить в настоящем.

— Мне бы диплом получить да педстажа капельку заработать. А как всё успокоится, вернуться. Или не вернуться. Чем мне дом родной не угодил? Школ и в Гродно хватает. А от добра добро только дурачки ищут…

Дом родной угождал, как мог. И погодой, и тётушкиной заботой, и вниманием старых подружек. И благополучным восстановлением в университете (Соня за здоровье благодетеля Николаева даже свечи в церкви каждую неделю ставила). Жизнь начала налаживаться.

Диплом защитила на отлично. Госы — тоже. Предлагали на кафедре остаться. Но ей так хотелось в школу. Жаль, заочники должны были устраиваться сами. И тут тётушка подсуетилась — нашла местечко в родной Сониной альма-матер. С октября. На замену декрета.

— Надо же с чего-то начинать. Проявишь себя хорошо, найдётся и постоянное местечко.

Из дневника Сони Залесской

Сентябрь 1987 г.

И опять я в пути. И опять неожиданно. Хорошо хоть с паспортом.

Ой, как же мне не хотелось тётушку расстраивать. Но, как она сама любит повторять, человек предполагает, а Господь располагает. Так и со мной случилось. В один миг мои планы рассыпались. Вернее, в два.

Собиралась в школу на собеседование, а на улице едва не столкнулась с человеком, очень похожим на бывшего тишинского охранника Борьку. Бывшего, потому что за год до моего побега пошёл цепной пёс Павла на повышение. Отправили его учиться куда-то. А потом в главной усадьбе поселили. Кристина как-то проговорилась, что за особые заслуги наместник Бориса к себе приблизил.

Я буквально оцепенела, чувствуя, как старательно уложенное на дальние полки памяти выбирается наружу. Отступила в тень, отвернулась. Прикрыла глаза. Нет, не может быть. Просто показалось. Мало ли на свете похожих людей. Тот деревенский увалень, а этот…

Внимательно пригляделась. Мужчина прошёл мимо, увлечённый разглядыванием каких-то записей в блокноте. Кажется, почудилось. Вполне себе приличный человек. В костюме, с галстуком. В модных тёмных очках. Разве что походка…

«Уже и до походки добралась, — укорила себя, разворачиваясь в нужном направлении. — Того и гляди, Алексей мерещиться начнёт. А за ним Нил Кондратьич с Агатой…»

Сделала два шага и замерла, услышав знакомый басок:

— Фолюш, 15/186 — не подскажете, куда направляться?

Борис назвал мой адрес! Правда, без номера квартиры. Но голос был точно его! Значит, и адрес. Значит, и… Нашли! Приехали, чтобы обратно в Тишь вернуть! Или…

Думать дальше не хотелось. Хотелось действовать. Я свернула к почте, заказала переговоры. Иваныча на месте не оказалось. Дозвонилась до Доры Лазаревны.

— Ой, Сонейка, как же ты вовремя! У нас тут такое творится… Ромку в интернат забирают! Бабушка его заболела тяжело. Ей самой уход нужен.

— Какой Ромка? Какая бабушка?

И тут мне выдала Дора целый роман. Ромка, как же я могла забыть?! Несостоявшийся пасынок моего несостоявшегося героя! Кристина так и не удосужилась оформить его отцовство. В то далёкое лето она привезла мальчика от своей матери. Погостить, отдохнуть, с новым папой познакомить. А тут началось.

Николаева, оказывается, вместе с Сергеем в Ташкент отправили, а потом дальше. Кристина недолго горевала. Подсуетилась, познакомилась с залётным столичным проверяющим. С перспективами. Мальчика опять маме сбыла.

А сама, быстро разочаровавшись в новом избраннике, сменила того на заграничного кавалера. И укатила за рубеж. Уже оттуда оформила опекунство на бабушку. И благополучно растворилась в тумане красивой заграничной жизни.

Бабушка внука поднимала, как могла. Возила по докторам, здравницам, санаториям. Нанимала лучших специалистов, чтобы занимались с ребёнком. Ромка заговорил только в девять, освоил флейту, научился плавать, начинал ходить. Лучших учителей ему бабушка оплачивала. Привозила в Спокойное на каникулах, где с мальчиком Варвара Петровна и Дора Лазаревна занимались. С ними она поддерживала тесные отношения. Консультировалась, радостями делилась, планами.

— …Потому как заболела, мне и позвонила. Мол, нету никого из родни, а в интернат нельзя ему, пропадёт. Нужен медик и педагог индивидуальный.

— А мама?

— Я тебя умоляю, какая там мама! Три года ни единой весточки. Должно быть, в Антарктиде обосновалась наша красавица, никак не ближе.

— Я чем-то могу помочь?

— Можешь, Сонечка, можешь! Я даже представить не могу, кто кроме тебя на такое способен!

— Скажете тоже… У меня спецобразование дополнительным предметом шло. И опыта ноль. Не уверена…

— Ой, да какое там спецобразование! Нам ребёнка до интерната довести никак нельзя! Нам опекун ему нужен. Мне опеку не оформят по возрасту. Иваныча жена со свету сживёт с такой добавкой. А ты… ты нам Богом прямо дана!

— Скажете…

— И скажу! И педагог, и медик, и массажист, и сердце золотое! Мальчишке двенадцать почти. И динамика хорошая. Четыре года потерпеть, а там в училище библиотечное возьмут. Есть у них отделение для инвалидов. Не откажи, ласточка!

Ромка? Николаев? Друг Сергея. И мне не чужой человек. Ну как тут откажешь…

— А как же Тихоновы? Я же уехала, потому что боялась вас подставить…

— Ой! Давно эти ироды к нам интерес потеряли. Видно, надоело без толку на неприятности нарываться. От гарнизона, правда, один пшик остался. Мужиков на юга отправили. Бабы тоже в тёплые края подались, что птицы перелётные. Прям с ума посходили! У нас в школе шесть классов сократили с этими переездами. А всё одно: семь вакансий закрыть некем!

Ой, опять я за своё! Как появились чужие в городке, комэска тут же два дополнительных патруля вывел. С рациями и оружием. Документы у всех проверять стали. Разок пальнули для острастки. Теперь никого постороннего. Да и времени сколько прошло, кому угодно почём зря шпионить надоест.

Сонь, ты только сразу не отказывайся. Иваныч тебе полторы ставки с учётом индивидуального собрал. И защиту обещал классную. С квартирой.

Не вдаваясь в остальные подробности, я понеслась к тётушке. Делиться неожиданной новостью. О встрече с Борисом решила умолчать. О Ромке тоже. К чему лишние переживания будущей бабушке? Вот устроюсь, тогда и в гости позову…

А пока еду, хочу наконец с тишинской историей распрощаться. И забыть. Навсегда. Если получится. Удивительное всё-таки дело: целая жизнь, а в тоненькой книжице легко поместилась.

Попрощались с Анфисой коротко. Обнялись, нашептали на уши признаний с обещаниями. Перекрестили друг друга.

За пятнадцать минут мы с Олегом успели и огороды проскочить, и по склону к реке скатиться. К рассвету миновали и водопад, и следующие за ним пороги Тишинки. Где посуху, где по воде, чтобы собаки след не взяли. Два взрыва, грохот от которых застал нас в тайге, случились очень вовремя.

Мы чуть не напоролись на всадников, сопровождавших какой-то груз. Те ехали позади телег, часто останавливаясь и внимательно поглядывая по сторонам. Казалось, минута — и они увидят два вжавшихся в ствол поваленного кедра тела. Но донёсшийся грохот отвлёк внимание встречных, заставил пустить лошадей галопом.

Помогло нам и то, что Олег хорошо ориентировался в тайге, чувствовал её опасности и поддержку. Он легко обустроил ночлег, укрыв небольшую ложбинку хвойными лапами. Разогрел на небольшом бездымном костерке банку тушёнки. И дал мне возможность поспать. Себе же позволил отдохнуть немного только на рассвете.

— Иду на азарте. На втором ночлеге отдохну, не переживай за меня. Я тот ещё сыч. Ночная птица.

Второго ночлега не понадобилось. К вечеру мы подошли к дороге, где затаились, поджидая подходящую попутку. Выручил военный уазик, спешащий в гарнизон.

— Вы часом не в Спокойное следуете, братцы? — и тут Олег взял на себя важную роль, сумев обаять и прапорщика, и солдатика-водителя.

— Мы-то в Спокойное. А вы, я погляжу, точно не туда, — хмыкнул старший, отмечая наш далеко не приличный вид.

— Ошибаетесь, товарищ прапорщик, — покачал головой мой спутник. — Мы как раз туда. Три дня всем миром искали нашу гостью столичную. Решила, понимаете, прогуляться по лесочку. А масштабов не учла. Одно слово — столичная штучка. Короче, нагулялись все. Не слыхали? Мне, как видите, повезло сократить прогулочную программу. Теперь тороплюсь других обрадовать. Сам-то без связи.

— Да мы вообще-то усть-урийские, — подобрел от смешной истории прапорщик, — к вам карты новые везём. Да тоже в тайге заплутали, опоздали чуток. И бензин на нуле почти. Показывайте дорогу, компенсируем, ежели вы не против, доставкой к месту назначения.

Через час мы были на КПП. Через два Олега устроили в офицерском общежитии, а меня Иван Иваныч отвёз к Доре. Весёлым получилось возвращение: и плакал Иваныч по дороге, и смеялся, и матерился, и в раю поселить обещал.

В общем, сдержал обещание. Две недели покоя в приятной компании — чем не рай. Да и оказаться дома после всего, что довелось пережить, почище любого рая будет. Жаль, ненадолго. А вообще-то не факт! На чём и заканчиваю свой дневник. Новая жизнь новых привычек требует.