4

Марат 

Таких, как я, называют аудиторами. 

Я тот, кто решает проблемы. Разгребаю завалы для тех, кто хорошо за это платит. Сделки, компроматы, политика и крупный бизнес — я на этом собаку съел. Практически буквально.  

Дорого платят, но и работа не сахар. Всегда в напряжении, на стреме. Готов к труду и обороне. Впрочем, обычно это одно и то же. Род Стрельбицких — знатная династия царских времен. Ее сыновья не расстаются с пистолетом. Оттуда и фамилия.  

Стрельбицкие. 

Мой дед воевал всю свою жизнь. И его дед — тоже. Дед моего прадеда... Мой отец прошел весь Афган и хотел меня видеть достойным продолжением себя. Он повторял мне, что я должен быть сильным. Должен быть смелым. Должен быть готовым пожертвовать главным ради достижения цели. Вот только я не думал, что самым дорогим в моей жизни станет не собственно жизнь, а женщина. 

Когда мы встретились с ней впервые, то я решил, что Валя чересчур роскошна для меня. Валентина Андреевна. Валентина. Босс. Больше никто ее не звал так, как я. Валей...  

Она была умна, образованна. Вела финансы у известного авторитета. У Шварца. 

Именно он нас познакомил. Я обязан ему многим, если не всем. Когда спецура меня бросила в больнице подыхать, именно Шварц меня вытащил из ямы. Только он один в меня верил. Он видел во мне потенциал и предложил начать все сначала. Забыть о прошлом, забыть о службе в спецназе, забыть об офицерах и полковниках. Теперь он сам был моим полковником. Шварц поставил меня на ноги, и очень скоро я прослыл отменным аудитором.  

Не только в Питере, но и в Ленинградской области. Если надо было, я решал вопросы у московских друзей Шварца. Он был надежен, справедлив. Ценил мою преданность. Ценил то, что я был человеком слова. Если поклялся — обязательно выполню. Каким бы ни было дело. Я брал любой заказ, который поступал от командира. Как в старые добрые времена, когда я был в нашивках с черепом на фоне автомата. 

Стрелок.  

Именно так меня прозвали после армии. Все это имя знали. Все его боялись. Все его уважали. И если кто-то прознавал, что я внес его в свой список посещений... Бежать уже никто не смел. Лучше просто ждать, пока приду. Разве что сходить к нотариусу — время составить завещание. 

— Стрелок, — кивнул мне браток возле входа. — С чего в такое время? 

Небо еще было черным. Мосты развели — они грустно смотрели вверх, но звезд не видно. Где-то над горизонтом разгоралась зорька, но до рассвета было далеко. Сыро. Холодно. Безлюдно. И вот я через полчаса уже стою у входа в логово разврата. Как того желает Шварц — именно сейчас и не часом позже. 

— Босс позвонил. Что-то срочное. 

— А... — кивал браток, растирая кисть в бинтах. 

Он надавил на кнопку вызова, и с минуту на минуту дверь должна открыться. Таков был порядок. Шварц засел в реальном бункере. Укрепточка Сталина. На картах ее раньше не было. Нет и сейчас. А бункер есть. И вхожих очень мало. 

— Что с рукой? 

— Съездил по зубам тут одному, — хихикал парень. — Знатная была заруба... Босс велел нагнуть тут одного предпринимателя. Независимый типа, — отметил он и покрутил пальцем у виска. — В Питере нет независимых. Просто одни платят боссу, а другие — нет. Но это временно.  

— Понятно, — кивнул я без энтузиазма.  

Лезть в эти дела я не хотел. Шварц был сильным игроком, и с таким лучше дружить. Он уважал только силу. Именно потому мы сработались — он видел во мне бешеного мудака, головореза и просто отбитую сволочь. А мне тут было нечего добавить. Каков уж есть, к вашим услугам. 

Я шел по длинным коридорам, и каждая шестерка мне кивала, повторяя одно слово: "Стрелок". Только так. Это был мой позывной, моя визитная карточка. Мой фирменный почерк. Так меня прозвал сам Шварц. А то, что говорил здесь босс, ценилось выше Библии. 

Пройдя штук пять постов охраны, я вошел к самому шефу. Правда, он склонялся к мысли, что я друг ему, даже брат. Но никак не подчиненный. Что-то в этом было. 

— О, Стрелок... — произнес он довольно и дал знак потаскухам.  

Они прошлись по мне голодным взглядом и ушли за дверь. Меня такой типаж ничуть не радовал. Если б я хотел пердолить грязную шваль, то не искал бы сложных путей. Я прекрасно знал, где валом проституток. Шварц держал отменный бордель. 

И по иронии... о Валентине я узнал также от него. Хоть она и на каплю не была шлюхой. 

— Шварц, — кивнул я и сел за стол. — Что за спешка? Отчего такая вакханалия? 

— О... — качал он головой, откинувшись на спинку кресла. — Стрелок наш зол. Небось я разбудил тебя? 

— Разбудил? Пф... — было мне просто смешно. — В последнее время как-то не спится. 

— Понимаю, — кивал он, опустив глаза. — Понимаю, Марат. Соболезную. Мне очень жаль, что так вышло с Валентиной. Пусть я знал ее просто как специалиста, сотрудника и надежного друга... я и на йоту не был с ней так близок, как ты. Но я тебе сочувствую всем сердцем, брат. Это огромное горе. Она ведь была еще и беременна, верно? 

— Да, — произнес я тихо. — Да, была беременна. 

Эта тема — просто боль. Она колола мое сердце до кровавых полос на лице.  

Валя меня восхищала, я носил ее на руках, видел в ней идеальную женщину. Уверен, такой она и являлась. Умная, красивая, гордая, неприступная как крепость. Когда я впервые ее увидел, то подумал, что со мной она не будет никогда. Я урод, я жесток, я груб. Жизнь из меня высекла топор — идеальное оружие. Просто аппарат для удаления мусора, сорняков. Покажи мне пальцем на человека — я его испепелю. Как в переносном смысле, так и буквально. 

А она... Я сидел и снова думал о ней. Смотрел на большой прозрачный стол из закаленного стекла и словно видел в его бликах Валентину. Эти белые волосы, укладка, макияж, сверкающие влагой губки. Она была словно мечта, словно обложка. Будто... недосягаемая звездочка на небе. А я возле нее — как кусище говна. Ублюдок, что и знает только то, что разрушать, делать больно, отбирать, угрожать. Сеять горе.  

Наша связь была хрупка, но я так сильно мечтал о ребенке, о наследнике. 

Я был последним в роду. Династия Стрельбицких — она иссякала. Воины живут недолго. А после того, как Шварц меня чудом достал с того света, я всерьез подумал о семье. О верной жене, о ребенке. О детях. О сыне. Мне так захотелось стать отцом и увидеть свою копию. Обучить малого рукопашке, научить его стрелять. Отшлифовать в нем лучшее, что есть во мне. Найти волшебные точки — превратить ребенка в культ, посвятить ему остаток жизни. Уберечь его от ошибок, дать совет, подготовить к испытаниям и защищать от врагов, пока не окрепнет. Пока не станет на ноги и... не скажет мне однажды: "Батя, я уже большой. И могу за себя постоять. Береги себя, я вернусь..." 

И когда я понял, что Валя беременна, то чуть не сбрендил. Я реально слетел с катушек: запускал салюты, ездил бухой и орал на небо Питера, что я самый счастливый человек на свете. 

Но потом мы поссорились. Мы поскандалили. Она меня бросала.  

Это не было связано с тем, что я нажрался или матюкнулся. Или был похож на грязную свинью. Я вообще не бываю похож на грязную свинью — я ненавижу грязь, я ненавижу пятна. Пятна — моя фобия, мой главный триггер. Этот страх шел аккурат вторым после измены. 

Я очень боялся трех вещей: пятен на белой рубашке, неверности жены и... Я боялся потерять ее. Потерять Валентину. И мой худший кошмар стал реальностью. 

Она сказала, что уходит. Не объяснила, почему. Не призналась, к кому. Валя не сказала вообще ни слова. Только прощание. "Я ухожу", — бросила та, что превратила меня в тряпку. Превратила в теплого и любящего. Сраного мечтателя. Я грезил счастьем и добром, уютом, очагом. Женой в переднике и парочкой детей. Определенно мальчиков. Но хватило бы одного — очень крепкого, бойцовского пацана. Я бы вырастил солдата, отменного десантника как папа. Как я сам. 

Но Валя просто растоптала это в крошку. Она сдавила все мои мечты железной шпилькой — и мир разрушился. Я не давал ей ходу, не хотел терять. Я ее не отпускал. Она бежала — я преследовал. Уж так меня учили. Не терять из виду то, что делало тебя живым. Делало всемогущим, отбитым от реальности романтиком, которому и море по колено. И слово "нет" — как белый шум. 

Она бежала от меня, а я летел ей вслед. Пытался образумить, пытался отыскать ее в толпе. Пытался убедить, что люблю по-настоящему и готов свернуть ради нее все горы. А потом... я сам же ее и убил.  

Она боялась, что я догоню и найду. Она ехала и ехала навстречу ночи. Пока не врезалась и не погибла. Если б я ее просто отпустил, ничего бы не случилось. Она бы выжила. Пусть без меня, но была бы жива. А в итоге вышло так, что виноват был я. Ее кровь осталась на моих руках. Ее страх, ее ненависть, ее тревоги — это всецело на моих руках. Я ее пугал, она меня боялась. Я урод и ублюдок. Я убил своего ребенка вместе с его матерью. 

Но вместо того, чтобы винить себя, я вымещаю злость на тех, кто стал у нас на пути. Эту случайную девку. Лену. Будь она неладна. Отняла у меня последнее счастье. Это все она — не я. А она. Да, так и есть на самом деле. Валю убил не я, не ревность, не властность, не тяжелый характер жениха. А девчонка с ЛСД под языком.  

Как же я ее ненавижу! 

— Стрелок, с тобою все в порядке? — взял меня Шварц за плечо и заглянул прямо в глаза. — Ты как будто не здесь. Может, тебе взять отпуск? Отойти от дел... 

— Не мели ерунды, — отмахивался я. 

— Что? — нервно усмехнулся Шварц. 

Он любил меня за то, что я не лебезил, не кланялся ему как королю. Мы были на равных. Но временами он не мог это стерпеть, его давило самолюбие. Стрельбицкий раздражал, он его бесил. Но таков уж я есть — остров в себе. Все это "братство" меня не колышет. 

— Во-первых, я похоронил невесту. Это непросто... А во-вторых, — криво улыбнулся я, — какой еще отпуск? Ты ж меня не отпустишь. 

— Конечно, Стрелок. Именно так, — кивал он, прищурив глаза. — Я тебя не отпущу. Ты слишком хорош, чтоб тебя отпускать. Слишком хорош. 

— Давай ближе к делу. Что за заказ? 

— Заказ деликатный. Есть одна бабенка. На рожу ничего, даже сиськи при ней, но вредная пиздец. Короче, сука она и мешает людям работать. 

Он протянул мне фотографию. На ней была девушка моих годов. Широко улыбалась, жала руку оппозиционеру. Я ее где-то видел... Возможно, по телеку. 

— Кто она? Политик или менеджер? 

— Журношлюха, — отчеканил Шварц с презрением. — Ее зовут Азиза Листьева. Может, ты слышал это имя? 

— Слышал, — смотрел я на фото и видел в ней Валю.  

Черты лица той девушки менялись. Цвет волос, фигура, форма носа и губ — они превращались прямо на глазах, возвращая в мир того, кого больше нет. Я не мог с этим справиться, просто не мог. Любая нормальная баба становилась Валентиной — я пытался отыскать ее вокруг себя. Я раз за разом убеждался, что это бред, она умерла и больше не вернется.  

Но проблема была в том, что она внутри меня. Я не мог ее выбросить из головы. Из окаменевшего сердца. Она засела в нем словно в тюрьме и скребла меня кошками каждую ночь, каждое прожитое мгновенье. Я просто выпадал и прокручивал "нас" опять и опять — вспоминал все хорошее, идеализировал, дополнял, дорисовывал... делал его лучшим и последним, что я мог почувствовать в нормальной жизни. 

С ее уходом я погиб. Я просто умирал и становился пропастью — черной дырой. И в эту дыру мог попасть теперь кто угодно. Кто... угодно... 

— Работаем по ней, Стрелок. Дедлайн — эта пятница. Она должна брать интервью у одного петуха. Так вот... — поджал губы Шварц и многозначительно причмокнул. — Этого интервью не будет. Она его не возьмет, не опубликует в интернете. Ты меня понял? 

— Понял, — ответил я сухо, все еще любуясь призраком на фото. — Я тебя понял, Шварц. Работаем по Листьевой.  

— Вот твои бабки, — подсунул он кейс, набитый деньгами. — Все в рублях, как ты любишь. Достойная плата за чистую работу. 

— Хорошо, — кивал я, даже не глянув на деньги. Все смотрел и смотрел на эту Азизу. 

Все еще молодую, полную энергии. Но она была такой же, как и Валентина — обреченной. 

— Стрелок... — был обеспокоен чем-то Шварц. 

— Да. 

— Это просто бизнес. Просто дело, заказ. Она не человек, не смазливая девка — она просто... 

— К ней не будет поблажек, — отрезвился я как после душа. Я взял себя в руки и спрятал фотографию в пиджак. — То, что она баба, ничего не меняет. Я выполню заказ до четверга, никакого интервью не будет... После смерти Вали я стал жестче. Это сделало меня сильнее. Теперь никакой жалости. Ни к кому... Особенно к бабам. 

Я поднялся и хотел уже уйти, но Шварц у меня спросил: 

— Надеюсь, ты уже поквитался с уродами, что это сделали? 

Задумавшись на мгновенье, я кивнул. 

— Да. Почти. 

— В твоих словах я слышу неопределенность. Это не похоже на того Стрелка, которого я знаю. Ты ведь всегда поражаешь цель и достигаешь желаемого... Ты ведь никого не щадишь. Никогда. 

— Все не так просто, — говорил я и думал о Лене, которую оставил дома, словно в клетке. — Убить человека физически — слишком малая плата за такие грехи. 

— О... — потирал руки Шварц. — Месть психологического плана страшнее в разы. Ты убиваешь человека медленно, с наслаждением. Заставляешь его каяться снова и снова... Ну и как успехи? 

— Скажем так — я в процессе. 

— Что ж, — похлопал меня старший брат по плечам. — Желаю, чтобы процесс принес тебе как можно больше удовольствия. 

Когда я приехал домой, было уже утро. Солнце восходило, заливая гостиную светом. 

Я подошел к дивану и хотел ее поднять, но... В последний момент моя рука зависла над Леной. Она лежала на боку, спиной ко мне. И мирно сопела. Девчонка уснула.  

Были сперва мысли разбудить и наконец-то ее трахнуть, как и обещал. Ведь я не трепло. И если что-то говорю, то сто процентов выполняю без задержек. Но это ровное сопение было словно антидот — оно не дало мне сорвать с нее и так уж убитую рубаху. Я легонько тронул ее пальцами. Но Лена не проснулась. Дыхание текло словно ручей: неспешно, едва уловимо, беззащитно. И кристально чисто. 

Мне стало жаль ее будить. И я отступил.  

Лана 

Я лежала на диване с плотно закрытыми глазами. Из последних сил пыталась сделать вид, будто сплю. Будто не слышу его шагов и не знаю, что он рядом.  

Меня трясло мелкой дрожью от самой только мысли, что он здесь. Что он вернулся и опять захочет это сделать. Я лежала и молилась, чтобы он ушел. Чтобы он подумал, что я сплю, и больше не мучил меня.  

Просто уйди. Умоляю тебя. Подумай, что я сплю — оставь меня в покое и уйди...