Глава 11

Артём стоял посреди холла и тоскливо смотрел по сторонам. Присесть здесь было некуда. Ждал он уже полчаса, и букет из тридцати бордовых роз начинал ощутимо оттягивать руки. Пришла даже мысль положить цветы на пол, но тогда придётся поднимать их, когда Флоранс наконец появится. Как-то не слишком красиво это будет выглядеть.

А Артёму хотелось её поразить. Хоть чем-нибудь уже.

Моник открыла ему дверь уже полчаса назад и пошла наверх, чтобы позвать свою дочь. С тех пор со второго этажа не донеслось ни звука.

Уснули они там, что ли?

Ухаживания за юной и привлекательной француженкой напоминали ему осаду неприступной крепости. С каждым свиданием Артём всё больше увязал в этом противостоянии. Добившись лишь двух поцелуев. Сладких, но недостаточных.

Флоранс дразнила его, изводила ожиданием, обещала, не словами, но каждым движением, жестом, взглядом, что вот-вот, ещё немного, и крепость падёт. А Артём окажется в райских кущах и вкусит наконец этот недоступный, но такой притягательный плод.

Он дарил цветы, водил её по дорогим ресторанам и интересным местам Анапы.

Даже как-то вытащил её на пляж. Они почти весь день провели вместе, загорали рядышком, слегка касаясь полуобнажёнными телами, катались на водном мотоцикле.

И под конец Артёму пришлось прикрываться полотенцем, чтобы окружающим не бросалось в глаза его чересчур возбуждённое состояние.

Но Флоранс это только рассмешило. Она легко приобняла его и поцеловала в кончик носа, прошептав только одно слово:

– Скоро…

И Артём размяк, как малиновое желе, позволяя чертовке и дальше изводить его.

Теперь для него стало делом принципа уложить эту недотрогу в постель. Он чувствовал, что ночь с ней будет очень жаркой. И ждал исполнения своего уже ставшего заветным желания.

Да сколько можно?

Артём снова взглянул на часы, решив, что если они не спустятся через минуту, он сам пойдёт искать Флоранс.

Но она словно прочитала его мысли и появилась наверху лестницы. Словно желая, чтобы он лучше оценил её вид, девушка на несколько секунд застыла, глядя на Артёма сияющими глазами.

Эта женщина была прекрасна. И её стоило ждать.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль о другой ещё более прекрасной женщине, но Артём отмёл её и помотал головой, возвращаясь в реальность.

* * *

В конце дня Василию позвонила тёща и сообщила, что он может приводить свою протеже. Говорила она так громко, что даже я слышала скрипучий старческий голос. Пожилая женщина, уже представлявшаяся мне ведьмой со спутанными седыми, свисающими паклей волосами, ехидно заявила, что если молодка будет у неё под присмотром, то меньше возможностей для начальника наставить рога своей жене.

Я замерла с открытым ртом.

Кажется, уже начинала жалеть, что отказалась смотреть квартиру на другом конце города. Там хотя бы жила одна, а не с милой бабушкой – божьим одуванчиком по соседству.

Милой, разумеется, в кавычках.

Василий смотрел на меня с виноватой улыбкой. Кажется, и сам понимал, что поторопился найти мне жильё таким обманчиво простым способом.

Вечером я оглянулась на пришедшего в себя и запертого в клетке Джека, провожавшего нас тоскливым, полным вселенской грусти взглядом, я закрыла на замок обливавшуюся слезами сожаления совесть, а следом за ней захлопнула дверь клиники, два раза повернув ключ.

Прости, дружок, придётся тебе пока пожить в не слишком комфортных условиях. Жаль, что твой хозяин оказался таким мерзавцем.

Шли пешком. В семье Василия была всего одна машина, и сейчас на ней Лизавета уехала в Краснодар. А мой Жук теперь, всеми забытый, стоял в папином гараже. Я тяжело вздохнула. Всё же успела к нему привязаться. Но так будет лучше.

Мне не нужны подачки от постороннего человека.

Пусть обладательнице красной помады дарит Жуков. А я птица гордая, лечу сама по себе. На своих двоих. При тридцати пяти градусах в тени.

Злиться у меня не получалось. В сердце прочно поселилась тоска и острое чувство одиночества. Я снова вздохнула и почувствовала, как Василий легонько толкает меня в плечо.

– Эй, ты чего нос повесила? Не хочешь идти к старой ведьме? Так и скажи, вернёмся в клинику. Скажу ей, что ты уже нашла жильё…

– Нет-нет, – перебила я его и постаралась улыбнуться. На мой собственный взгляд, не слишком убедительно. – Всё нормально. Я хочу посмотреть дом.

– Ну тогда мы пришли, – Василий остановился перед невысоким, до пояса, дощатым заборчиком, выкрашенным в зелёный цвет.

Вдоль всего забора снаружи висели округлые горшки с разноцветными петуниями. А вдоль внутренней части белели высокие гладиолусы. Дальше росли два раскидистых грецких ореха, с ветки одного из них свисали качели, состоявшие из доски, привязанной с двух сторон толстой верёвкой.

Меж орехами шла выложенная плиткой дорожка, прямая как стрелки на брюках офицера. Она упиралась в дом и обходила его с двух сторон, стремясь дальше, на задний двор.

На дорожке стояла женщина.

Сообразуясь с новой политикой правительства нашей страны, она была совсем молодой, ещё даже не достигшей пенсионного возраста.

А я её старухой посчитала…

– Здравствуйте, Серафима Анатольевна, – ненатурально заулыбался Василий, открывая калитку и кивая мне головой, чтобы шла за ним.

Тёща бородача была высокой, довольно крупной. Её рост ещё больше увеличивала красноватая копна начёсанных волос, очень похожих на парик. Яркий вызывающий макияж напоминал боевой окрас.

А от приветливого выражения лица Серафимы Анатольевны хотелось присесть на задние лапы и попятиться.

На ней была надета обтягивающая телеса и складки футболка с крупным цветком на не менее крупной груди и красные шорты до середины бедра.

Я сглотнула.

– Вот, привёл вам жильца, – Василий подвинул меня за плечи вперёд и выставил перед тещей, словно живой щит.

– Здравствуйте, – на моём лице расцвела та же ненатуральная улыбка, от которой вскоре свело челюсти.

Серафима Анатольевна окинула меня пристальным взглядом. Сначала просканировала с головы до ног, а потом обратно вверх. У меня в голове всплыли кадры с терминатором, который сравнивал с собой размер одежды крупного байкера. И я с трудом удержалась от нервного смешка.

– Пойдём, – наконец произнесла она глубоким грудным голосом, и я окончательно уверилась, что у Васи неполадки с динамиком в телефоне. Серафима Анатольевна ну никак не производила впечатления древней старухи. Вовсе даже наоборот. – А ты подожди тут, – она развернулась и припечатала пальцем в двинувшегося было за нами бородача. Тот вздрогнул и остановился.

Признаюсь честно, мне тоже хотелось остаться где-нибудь за забором. Подальше от гостеприимной хозяйки.

Но я послушно шла за ней, боясь, что, если сбегу, может быть хуже.

Большой одноэтажный дом был сложен из белого кирпича. Со всех сторон его окружали большие окна. На зелёной, в цвет забора, крыше ловила сигнал телевизионная «тарелка».

С обратной стороны дома находился ещё один вход, отделённый от улицы малюсенькой, метр на метр, верандой без двери, того же зелёного цвета, к которой вели две ступеньки.

Серафима Анатольевна поднялась по ним, повернувшись ко мне задом. Я охнула и опустила глаза, увлечённо рассматривая орнамент на плитке, которой был выложен пол веранды.

Какой бы ни была Серафима Анатольевна, она, определённо, смелая женщина, которую не волнует мнение окружающих о её фигуре.

Она открыла дверь и прошла внутрь. А я последовала за ней.

– Ну, – произнесла она своим грудным голосом, – как тебе?

Я огляделась.

Мы стояли в узкой, но длинной кухне. Справа, в углу у самой двери, втиснулся холодильник, дальше расположилась газовая плита, за ней – стол, покрытый светло-зелёной клеёнкой в цветочек. И во втором углу – раковина.

Слева от неё – «гардеробная» – двустворчатый шкаф и вешалка для одежды, а под ней – обувная стойка.

Вход в комнатку прикрывали занавески, тоже в цветочек, но слегка отличавшиеся от клеёнки цветом и формой.

Комната оказалась просторной и светлой. На двух стенах было целых четыре окна.

Слева от входа у стены стояла кровать. Справа – тумба со старым большим ламповым телевизором. В противоположном углу – большое синее кресло.

Обои были в цвет клеёнке и занавеске – светло-зелёные, с цветочками.

И дом, и хозяйка выглядели неожиданно и колоритно. И как ни странно, мне понравилось. Поэтому я обернулась к Серафиме Анатольевне, ожидавшей ответа со строгим выражением на лице, и улыбнулась.

– Здесь очень уютно, – произнесла, почти не покривив душой. Хоть мне и были непривычны все эти цветочки, но в общем и целом всё оказалось не так страшно.

К тому же в доме пахло чистотой. И для меня это стало определяющим.

– Тогда садись и слушай, – Серафима Анатольевна указала мне на стол, а сама нависла надо мною своим цветком, деформированным выдающейся грудью, – чтоб никаких мужиков. Увижу – вылетишь отсюда к чёртовой бабушке. А увижу, что Ваську приваживаешь, убью. Всё понятно?

Не ожидавшая такого собеседования с потенциальным жильцом, я шумно сглотнула и закивала головой.

Ох, ничего себе строгости.

Пожалуй, поищу-ка я себе другой домик.

Но Серафима Анатольевна наклонилась и похлопала меня по плечу, осклабившись в улыбке, которая, наверное, задумывалась как дружелюбная.

– Ты мне тоже понравилась. Думаю, мы поладим, – произнесла она и вышла на улицу, оставив меня ошалело хлопать ресницами. – Спустя несколько секунд до меня снова донёсся её голос: – Иди сюда, санузел покажу.

Из той самой крошечной пристройки перед входом можно было попасть в ванную. Она тоже оказалась крошечной – унитаз, душ и сливное отверстие в полу для воды.

– Не отапливается, – отрезала Серафима Анатольевна. И, видя, что я совсем сникла, тут же добавила: – Но вода-то горячая. Зачем тебе отопление?

Я промолчала. Соглашаться совсем не хотелось. Ведь привыкла жить в комфортных условиях, а тут… Да, чисто, но всё такое… в цветочек и старое.

Я понимала, что, стоит только попросить, и папа купит мне приличную квартиру. Или, как минимум, снимет.

Но ведь это будет совсем не то. А мне было важно начать жить самой, независимо от них…

Я теперь даже в мыслях только так и говорила – «они». О своей бывшей семье.

Было чертовски больно. И приходилось мысленно стискивать зубы, чтобы не разреветься, когда оставалась наедине с собой.

И я кивнула Серафиме Анатольевне. До зимы ещё далеко. Глядишь, что-нибудь и придумаю. А пока поживу здесь. Тем более цена за жильё была вполне символической, и у меня оставалась большая частью зарплаты, с которой я вполне могла начать новую самостоятельную жизнь.

– Я согласна, – произнесла громко и отчётливо, чтобы не передумать.

– Вот и ладненько, – оскал Серафимы Анатольевны, видимо, должен был изображать улыбку.

Я очень надеялась, что мы не будем слишком часто пересекаться с этой во всех отношениях прекрасной женщиной.

Оставив плату за месяц, я получила ключи и вернулась к Василию, сидевшему на траве под орехом, по-турецки поджав ноги.

– Ну что? – на его лице живо отразилось беспокойство, и я почувствовала очередной прилив благодарности. Как же мне повезло забрести в Васину клинику. Всё же я слишком привыкла к опеке семьи… точнее ИХ опеке, чтобы в одночасье научиться самостоятельно решать подобные вопросы.

– Мне подходит, – улыбнулась.

Но к моему удивлению с лица Василия так и не сходило беспокойство.

– Ты уверена? Я тёщу не первый год знаю, она – тот ещё подарок.

– Всё будет хорошо, – улыбнулась ещё раз, чтобы и себя заодно в этом убедить.

Ведь мне предстоял ещё один очень непростой разговор…

* * *

– Зачем тебе съезжать из дома? – папа ходил по гостиной, то останавливаясь у окна, то снова сворачивая к дивану, на котором, скромно сложив руки на коленях, сидела я.

Саша настороженно поглядывала на меня из кресла. Гришку по малолетству на семейный совет не допустили, хотя уверена, что он подслушивал. А Тёма опять где-то пропадал. Или, скорее, с кем-то…

– Тебе здесь плохо? – папа устало провёл ладонью по лицу, делая сложный разговор ещё сложнее.

Я только ниже опустила голову. Все свои доводы я уже привела: что хочу пожить самостоятельно, что я уже взрослый человек, и что дом Серафимы Анатольевны намного ближе к клинике.

– У тебя машина в гараже стоит! – не выдержал папа. – На ней весь город за двадцать минут можно объехать.

Он был прав. По всем параметрам прав.

Но я не могла иначе, и не знала, как ему это объяснить.

– Это из-за того, что я не твой биологический отец, да? Ты теперь будешь всю жизнь меня наказывать? – он со вздохом опустился во второе кресло. Теперь они оба сидели напротив меня.

Как судьи или экзаменаторы.

Возможно, если бы папа сейчас присел рядом, обнял меня, прижал к себе, я бы просто разревелась, как в детстве, и позволила себя уговорить. Осталась бы дома… ненадолго. А потом всё равно вернулась бы к прежним мыслям.

Поэтому даже лучше, что так… как пластырь, сразу.

– Я тебя не наказываю, – в голосе застыли слёзы. Я ведь тоже не железная и долго так не продержусь. – Ты ни в чём не виноват. Просто так будет лучше…

Что будет лучше и для кого будет лучше, объяснить я не могла, поэтому снова опустила глаза, продолжая ковырять торчащую нитку на шортах.

В гостиной повисла тишина. Папа исчерпал аргументы. А мои запасы упрямства не источились даже вполовину. Я была уверена, что поступаю правильно. А когда я была уверена, мало что могло меня поколебать.

– Алина, – Саша тяжело вздохнула, и я мысленно взмолилась, чтобы ещё и она не начинала меня уговаривать, потому что даже для моего неиссякаемого запаса это был бы перебор, – пообещай мне только одно…

Она сделала паузу для ещё одного вдоха, и я напряглась – ну вот оно, начинается…

– …ты не станешь нас отвергать. Мы твоя семья, и что бы ты себе ни нафантазировала, это не изменится. Ты – моя дочь, а он, – Саша указала рукой на папу, – твой отец. Мы тебя любим, волнуемся за тебя и хотим быть уверены, что ты счастлива. Если для счастья тебе нужно снимать домик у бабушки, что ж, пусть будет так.

Я смотрела на неё, широко раскрыв глаза и, кажется, рот. Саша всегда умела меня удивлять. И этот раз не стал исключением.

По папиному лицу было видно, что он хотел бы продолжить дебаты и доказать мне мою неправоту, но мачеха поднялась из кресла и мягко потянула его за руку:

– Пойдём, у нашей девочки был трудный день, пусть она спокойно поужинает.

Я осталась одна, всё ещё недоумевая. Вот так просто? И всё? Конец нотациям и уговорам?

Саша – потрясающая женщина.

Жаль, что она не моя мать…

Тёма вернулся, когда я мыла посуду после ужина. Он шагнул в кухню, но застыл в проёме, взглядом наткнувшись на меня. Я тоже смотрела на него и понимала, вот она, главная причина моего ухода. Не могу натыкаться на эти колючие взгляды, пробирающие меня до мурашек, и при этом помнить, что ещё совсем недавно Тёма был самым близким для меня человеком.

– Не бойся, – я постаралась натянуть самую циничную маску из тех, что могла вообразить, хмыкнула, растянув уголки губ в стороны, – я уже ухожу, аппетит тебе не испорчу.

И пошла прямо на него.

Тёма смотрел на меня нечитаемым взглядом, а ведь когда-то я была уверена, что знаю его лучше всех.

В дверях я собиралась изо всех сил толкнуть его боком, чтобы он ударился о косяк. Хотелось, чтобы ему было больно. Так же больно, как и мне сейчас.

Но не стала.

Просто прошла мимо, опустив взгляд в пол. В своей новой жизни я буду счастлива. Назло ему. И вовсе он мне там не нужен. И плакать я из-за него не буду.

Разве что только сегодня.

В последний раз, честное слово…