Глава 2: Ужин у лорда Торберна.

К вечеру лорд Торберн повелел дать большой ужин — не показной пир ради чужого взгляда, но достойное собрание дома, знающего себе цену.

Зал был высок и широк, опирался на массивные каменные столбы, между которыми горели факелы в бронзовых держателях. Пламя дрожало, отбрасывая на стены тени зверей и гербов, словно сама история этого рода встала на стражу. Над высоким помостом висели щиты предков — потемневшие от времени, с насечками от ударов, не скрываемыми, а почитаемыми.

Двор лорда Торберна поражал не столько пышностью, сколько уверенностью в себе. Здесь не было суеты и раболепия — каждый знал своё место и держался с достоинством, будь то седой вассал или юный оруженосец.

За главным столом сидела семья лорда. Его старшие сыновья — Эндрю и Олаф — были крепкими, рослыми мужчинами, в которых легко угадывалась кровь воина. Их жёны — женщины с прямыми спинами и спокойными взглядами — держались сдержанно, но без робости. Внуки, приученные к порядку, сидели тихо, лишь изредка переглядывались и улыбаясь друг другу.

Особое место занимали внуки старшей дочери Торберна — Торы, ставшей женой самого конунга Харальда Сурового. Их присутствие ощущалось почти физически: как напоминание о широте связей этого дома и о том, что его власть простирается далеко за пределы этих каменных стен.

Леди Эвелин, приглашённая на почётное место, невольно отметила, как естественно здесь переплетаются суровость и богатство. Убранство зала было великолепным, но не вычурным: тяжёлые ткани глубоких оттенков, длинные столы из тёмного дерева, серебряные кубки, отражающие свет факелов, и резные блюда, наполненные угощением.

Эвелин усадили по правую руку от лорда Торберна — место почётное, говорившее больше любых слов. В высоком зале под сводами, украшенными резьбой и старыми щитами, гул голосов, звон кубков и тихая музыка менестрелей сливались в единый, торжественный шум.

Стол поражал изобилием.

Жареное мясо дичи, запечённая рыба с травами, хлеба разных сортов, сыры, фрукты, сладкие пироги — всё это было привычно для знатного двора. Но взгляд Эвелин вдруг зацепился за иное.

Котлеты.

Не грубые мясные лепёшки, какие иногда подавали в простых домах, а аккуратные, подрумяненные, с хрустящей корочкой, поданные с чем-то, удивительно напоминавшим соус. Рядом — сэндвичи: ломти хлеба, между которыми лежали мясо, сыр и зелень. Чуть дальше — миски с нарезанными овощами, заправленными лёгкой, свежей смесью масла и трав.

Эвелин на мгновение замерла, забыв о разговоре рядом.

«Не может быть…» — мелькнуло в голове.

Это было слишком знакомо. Слишком… не отсюда.

Она осторожно попробовала один из салатов — и сомнений не осталось. Ни одна местная хозяйка не стала бы резать овощи так, не сочетала бы их именно в такой пропорции. Это была не случайность. Это была память о другом мире.

Её сердце забилось быстрее.

«Значит, в этом доме… есть ещё один», — подумала она, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

Лорд Торберн, сидевший рядом, заметил, как изменился её взгляд. Он не повернул головы, но чуть склонился к ней и негромко сказал:

— Вижу, ты внимательна, внучка Ричарда.

Эвелин вздрогнула от этого обращения.

Менестрель как раз закончил песнь о древних походах, и лорд Торберн поднялся со своего места. Шум в зале постепенно стих.

— Друзья и вассалы, — произнёс он звучно, — сегодня в моём доме гостья, чьё имя мне дорого. Леди Эвелин Маккена — внучка Ричарда Корвида, моего лучшего друга, с которым мы делили хлеб, меч и кровь.

В зале прошёл гул — уважительный, внимательный. Многие повернули головы, вглядываясь в молодую женщину, пытаясь уловить сходство с легендарным именем.

Торберн посмотрел на Эвелин уже открыто, и в его взгляде мелькнуло нечто тёплое, почти отеческое.

— Его кровь жива в ней, — добавил он. — А значит, она под защитой моего очага.

Это были слова не только гостеприимства — это было признание.

Эвелин склонила голову, принимая честь, но мысли её были далеко от пира. Она ощущала, как вопросы роятся в голове, как догадка всё крепче пускает корни.

Откуда здесь эти блюда? Кто принёс их в этот дом? И жив ли он — тот, кто помнит другой мир?

Торберн снова сел и, словно между делом, негромко произнёс, не глядя на неё:

— Я вижу, у тебя много вопросов, девочка.

Он сделал глоток из кубка.

— Не здесь. И не сейчас. Мы поговорим об этом позже.

Его голос был спокоен, но в нём звучало обещание — и предупреждение.

Эвелин медленно выдохнула и позволила себе улыбнуться, возвращаясь к роли гостьи. Но внутри уже всё было решено.

Менестрели сменяли друг друга, словно соревнуясь в искусстве: одни пели о древних битвах, другие — о любви и дальних странствиях, третьи — о славе рода Мак Гилле-Бригте. Их голоса то взлетали под своды, то мягко стелились над столами, создавая ощущение праздника, где прошлое и настоящее сидят рядом.

Лорд Торберн наблюдал за гостями из-под тяжёлых век, иногда переглядывался с сыновьями, иногда задерживал взгляд на Эвелин. В этом взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения — лишь внимательное, выжидающее любопытство.

Этот замок хранил не только древние тайны.

Гул зала внезапно изменился — не стих, но словно сместился, потяжелел. Несколько голосов оборвались на полуслове, кто-то обернулся к входу, и даже менестрели, уловив перемену в настроении, сбились с ритма.

В распахнутых дверях стоял ещё один лорд.

На вид ему было около пятидесяти, но возраст не оставил на нём своей власти. Высокий, мощный, с широкой грудью и тяжёлой поступью, он напоминал Торберна так сильно, что сходство было невозможно не заметить: те же суровые черты лица, тот же прямой нос, та же северная сдержанность во взгляде. Разница была лишь в глазах — у этого человека они были темнее и смотрели острее, словно он привык видеть слабости прежде, чем силу.

На нём был тёмный плащ без излишнего украшения, но ткань и покрой выдавали знатность. Меч висел на поясе не как символ статуса — а как вещь, которую хозяин привык пускать в дело.

— Эрик… — тихо пронеслось по залу, как шёпот ветра перед бурей.

Лорд Торберн медленно поднял голову. Его лицо осталось спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась настороженность старого воина.

— Ты всё-таки решил почтить нас своим присутствием, брат, — произнёс он негромко, но так, что слова разошлись по залу.

Эрик шагнул вперёд, не кланяясь, лишь коротко склонив голову — жест равного, а не подчинённого.

— Услышал, что в доме Торберна гостья, ради которой вспоминают имя Ричарда Корвида, — ответил он ровно. — Такое не пропускают.

Его взгляд скользнул по столу, по вассалам, по сыновьям Торберна — и остановился на Эвелин.

Он смотрел на неё пристально, но в этом взгляде уже не было холодной проверки — скорее, живой, почти болезненный интерес.

— Дочь моего друга Джеймса… — медленно произнёс он, словно пробуя имя на вкус. — И малышки Линды? Он резко поднял брови, будто поражён собственной догадкой. — Как там поживает мой друг? Я не ослышался?.. — его голос стал ниже. — Ты леди Маккена?

В зале снова повисла тишина, более напряжённая, чем прежде. Даже огонь в очагах будто притих, потрескивая осторожнее.

Эвелин уже раскрыла губы, чтобы ответить, но Торберн опередил её.

— Ты не ослышался, — сказал он жёстко, почти резко. — И вопросов у тебя слишком много для человека, которого давно не было в Альбе.

Эрик медленно повернул голову к брату.

— Значит, правда… — тихо сказал он. — Джеймс отдал дочь в Маккена? Королю угодно было так распорядиться?

— Королю угодно было многое, — отрезал Торберн. — А тебе, брат, угодно было слишком долго гостить у конунга Харальда.

При имени Харальда Сурового по залу прошёл лёгкий ропот. Это имя уважали, боялись и произносили вполголоса.

Эрик усмехнулся — не обидно, а устало.

— Значит, ты всё ещё сердишься, — сказал он спокойно. — Север велик, но слухи доходят и туда. Я лишь хотел убедиться собственными глазами.

Он снова посмотрел на Эвелин, теперь уже мягче, внимательнее.

— Линда… — повторил он задумчиво. — Она смеялась громче всех женщин, которых я знал. А Джеймс всегда считал, что мир держится на слове и чести.

Его взгляд стал серьёзным.

— Если ты их дочь, — добавил он, — то путь твой не может быть простым.

Торберн ударил ладонью по столу — негромко, но достаточно, чтобы звук прокатился по залу.

— Довольно, Эрик, — сказал он властно. — Ответы ты получишь позже. Не здесь и не сейчас.

Младший брат чуть склонил голову — знак согласия, но не подчинения.

— Как скажешь, — произнёс он.

Он отступил на шаг, позволяя пиршеству продолжиться, но ощущение его присутствия никуда не исчезло. Эвелин ясно чувствовала: Эрик — человек, который запоминает всё и никого не забывает.

Торберн наклонился к Эвелин и тихо, почти не разжимая губ, сказал:

— У тебя много вопросов, девочка. И у него — тоже. Мы поговорим позже. А теперь иди спать, девочка. Завтра у тебя будет трудный день. Спи и ни о чём не волнуйся, — сказал Торберн, глядя прямо в её глаза. — Мы поможем.

Не было в его голосе ни бравады, ни пустого утешения — только твёрдая уверенность человека, привыкшего отвечать за сказанное. Так говорят те, кто уже принял решение и не отступит.

Эвелин медленно кивнула. Впервые за долгое время напряжение, сковывающее плечи, чуть ослабло. Не потому, что опасность исчезла — она всё ещё была рядом, — а потому, что теперь она была не одна. Она понимала: с появлением Эрика история стала глубже и старше.

Когда Торберн отвернулся, возвращаясь к гостям и заботам вечера, Эвелин на мгновение задержала взгляд на его широкой спине. В этом замке, под этими каменными сводами, ей впервые позволили не быть единственной опорой для всех.

И, уходя в приготовленные покои, она подумала, что, возможно, именно здесь судьба впервые дала ей передышку — короткую, но такую необходимую. И нити прошлого, о которых она только начинала догадываться, медленно, но неотвратимо стягивались вокруг неё.

Эрик