Глава 3: Йенн. 1049 год..

Весна 1049. Разговор у костра (время попадания Ирина в тело Эвелин).

Весна пробуждала лес, но холод зимы ещё не покинул Атолла. Снег под ногами хрустел, ручьи журчали меж деревьев, ветер щипал лицо, а вдали волчий вой рвал тишину.

Мы с моим собратом по оружию лордом Калдуном устроились у костра, и огонь, как редкий друг, согревал замёрзшие пальцы. Калдун смотрел на пламя, словно пытался угадать в нём мои мысли.

— Йенн… давно не приходили письма из дома? — спросил он, тихо.

Я достал из сумки немного смятые свитки, хранившиеся от дождя и ветра.

—Последние приходили от матери Фионы… и от Роба, — сказал я, ощущая тяжесть слов.

Леди Фиона держала хозяйство крепкой рукой, и это чувствовалось в каждом её письме. Она не признавала Эвелин как хозяйку замка, её тон был строг и иногда сдержанно суров:

«Эвелин тяжело перенесла беременность. Родила с трудом. Болезнь затянулась, боюсь, она может совсем зачахнуть».

Но внукам Фиона радовалась. Особенно мальчику — наследнику клана.

Моя мать, леди Фиона, женщина с твёрдым взглядом и железной хваткой, держала замок в своих руках. В её письмах сквозило недовольство Эвелин, которую она не считала достойной хозяйкой. Болезнь невестки после тяжёлых родов раздражала леди Фиону, и её письма были полны горечи, а не заботы.

Письма Роба были теплее: он писал о том, как охраняет земли, бережёт клан, о том, какая тихая и добрая Эвелин, о славных племянниках. И о том, что Эвелин приходится нелегко под свекровью.

«Мы ждём тебя домой, Йенн», — писал Роб.

Но с конца весны 1049 года писем не было уже давно. Пустота от их отсутствия давила сильнее любого врага.

— Ты смотришь на огонь и, кажется, видишь дом… — улыбнулся Калдун.

Я тяжело вздохнул и признался:

— Да… о письмах, которых нет… о Эвелин и детях.

Калдун, взметнув искры, усмехнулся:

— Ты раньше был охоч до женской ласки. Молодые вдовы и девицы находили у тебя приют в постели. А теперь мечтаешь лишь о доме?

Я посмотрел на языки пламени, чувствуя, как холодный ветер терзал кожу, и тихо ответил:

—Нет… теперь я хочу домашнего уюта. Семьи. Любящей жены и детей. Но жена у меня почти ребёнок, едва распустившаяся в жизни.

Он усмехнулся и плеснул снегом на огонь. Пламя треснуло и осыпалось искрами.

—Эвелин? Я помню ее в день вашей свадьбы. Она два года назад была ребёнком, красивым ребёнком. Теперь родила близнецов. Сколько ей уже? Девятнадцатый? Так что если тебя и ждёт дома жена, то она уже должна расцвести… войти в пору, как наливное яблочко.

Я отвёл взгляд, не желая возвращаться мыслями к брачной ночи — грубой, холодной, под надзором королевского стража, когда моё сердце металось между данью долгу и Айрен, ласковой вдове, чья любовь казалась мне истинной. Память понесла меня в март 1047 года, когда судьба королевства Альба, ещё юного и непрочного, вплелась в мои собственные испытания.

1047 года: свадьба и назначение карательным мечом

Король Макбет правил Альбой уже с 1040 года — семь лет спокойного правления, редкость для этих земель, где каждый клан и род держал меч наготове. Макбет пришёл к власти после смерти короля Дункана, и его правление было признано большинством вассалов, что было не так уж обычным делом в Альбе, где родовые распри случались едва ли не чаще, чем смена времен года.

Король повелел мне жениться на Эвелин Корвид, дочери английского лорда, ради укрепления союзов и границ. Личное отступало перед политикой, ибо Альба всё ещё оттачивала своё место среди соседей и соперников.

Ночь свадьбы оставила горький осадок. Я был напряжён и пьян, наблюдатель от короля следил за каждым движением. Моя рука была грубой, долг исполнен, но сердце томилось. Именно в ту ночь мои мысли чаще всего обращались к Айрен, чья доброта и ласка казались мне более настоящими, чем любая королевская интрига.

На следующее утро приказом меня вызвал король:

—Йенн, стань моим карательным мечом. Вассалы мятежны, Кринан Данкельдский и его сторонники подстрекают недовольных. Эдуард Сивард, граф Нортумбрии, замышляет трон. Действуй решительно.

Я кивнул и отправился в путь, оставив клан, замок и молодую жену зная, что королевство Альба держится не на одном лишь законе, но на силе руки тех, кто решается держать меч.

Так начался путь «карательного меча» Короля.

Король Макбет доверил мне быть «карательным мечом», идти к мятежным лордам, подавлять их и держать Альбу под контролем. Первым был род мак Килларн. Я со своим отрядом шёл через лесные тропы, где снег хрустел под ногами, а ветки скрипели, словно предостерегали о каждом шаге. Ветер обдувал лицо ледяным плащом, смешивая запах хвои, сырости и гари костров, оставленных врагами.

Лорд Калдун шёл впереди, прислушиваясь к каждому шороху.

—Тихо… слышишь? — шепнул он. «За этой кленовой рощей их засада!»

Сквозь туман высветились силуэты врага. Свист стали, крики, падение тел в снег. Металл ударялся о металл, кровь впитывалась в белый снег, волки воем вторили хаосу. Каждый шаг был борьбой с холодом и страхом. Я держал в голове письма Фионы о доме, о том, как Роб охраняет клан и ждёт моего возвращения. Эти мысли давали силы, когда лес казался живым, готовым поглотить нас всех.

После боя костёр на опушке стал убежищем. Воины и слуги пели песни, смеялись, пили мед и вино. Шутки и лёгкий флирт наполняли ночь теплом. Некоторые касались рук друг друга, обменивались улыбками, смеялись над падениями и шутили о храбрости. Я наблюдал за этим, чувствуя тепло в сердце. В мыслях всплывала Айрен, страсть, которую она дарила, мысли о доме — и это давало силы выстоять.

Месяцы шли в походах через леса, болота и горы. Дожди превращали тропы в липкую грязь, ледяной ветер рвал плащи. Каждая ночь была наполнена шорохами, вой ветра, крики птиц и волков, скрежет металла в ночных засадах. Я много размышлял о долге, о лордах, которых нужно было укротить по приказу короля: Камеллан, мак Ларг и другие. Их имена звучали в голове как узлы, которые я должен был развязать мечом, но также как символ власти и справедливости.

—Йенн, каждый лорд — узел, который нужно развязать мечом, — говорил Калдун. — Помни: король ценит тебя. Мы идём за ним и за Альбу.

Когда очередной мятеж был подавлен, костры на опушках леса оживали снова. Песни, смех, напитки, лёгкий флирт между воинами и служанками наполняли ночь жизнью. Я улыбнулся, наслаждаясь редкой радостью.

Неожиданным для событием стало известие о беременности Эвелин. Это едва ли не самое теплое, что моя мать написала о Эвелин.

1048 год: долг, сомнения и суровость

Зима принесла мне тревогу не только из-за слухов о войсках Эдуарда Сиварда, но и из-за долгого молчания с родного дома.

Я разворачивал очередное письмо, нацарапанное строгим почерком леди Фионы, и даже прежде чем прочесть, чувствовал холод её неприязни:

«Сыну моему, Йенну.

Сын мой, пусть это письмо найдёт тебя живым и здоровым. Замок держится, порядок поддерживается. Роб внимательно следит за землями и стражей.

Эвелин родила близнецов. Назвали Лиам и Оливия. Роды были тяжёлыми, но дети крепки и здоровы. Мальчик сильный, девочка любопытная.

Что касается Эвелин, она всё ещё слаба и едва оправилась от родов. Не удивительно для изнеженной англичанки, не привыкшей к суровой жизни в наших землях. Её неспособность к хозяйству и ведению замка очевидна. Надеюсь, твое возвращение поправит положение.

Помни, сын мой, хоть твой меч служит королю, твоя семья нуждается в твоей силе и разборчивости. Возвращайся живым.

С материнской строгостью и заботой о доме, Фиона Маккена.»

Я сжал свиток в руке, чувствуя одновременно облегчение и тяжесть. Дети здоровы — это радовало. Но слова Фионы резали как ледяной ветер, обнажая всю неприязнь свекрови к Эвелин.

Я задумался о долге, который лежал на мне: долг королю и долг семье. Долг короля вел меня через леса, болота и горы, к мятежным лордам, к засадам и боям, где каждый шаг был борьбой с смертью. Долг семьи звонил в сердце, как зов к дому, к очагу, к детям, которым я ещё не мог подарить своё присутствие.

Я закрыл глаза на мгновение и ощутил всю тяжесть своего выбора. Каждый меч, поднятый по приказу Макбета, каждый крик и свист стали шагами к дому, где меня ждут дети, где Эвелин, всё ещё слабая, нуждается в моей защите. Я понимал: победы в бою имеют цену, но даже они меркнут перед тем, что происходит в сердце, где любовь, долг и вина переплетаются вместе.

Я шёл дальше, снег хрустел под сапогами, ветер рвал плащи, и мысли о доме сопровождали каждый шаг, каждый удар меча, каждый крик врага в лесу. Тоска по дому смешивалась со свирепостью битвы, с гордостью за долг и верность, с отчаянной надеждой вернуться и увидеть своих детей живыми, здоровыми и счастливыми.

Проходили дни, недели, месяцы.

Наступил 1049 год.

Я вел людей через леса и горы. Снег сменялся дождями и грязью, ветви скрипели, а вой волков сопровождал каждый шаг.

Мы сталкивались с родом мак Килларн снова и снова. Мечи свистели в ночи, кровь впитывалась в землю. Я чувствовал тяжесть в душе: карательный меч короля — символ страха и власти. Иногда я сомневался, не стал ли я чудовищем, выполняя закон.

Но ещё опаснее были Кринан Данкельдский и его сторонники — мормэры, интриганты, подстрекатели вассалов к переходу к Малкольму, сыну Дункана. Среди этих вассалов, кто кивнул на сторону Малкольма, были:

Лорд Макдуфф — северо-восточный мормэр, сильный и осторожный, чей союз с Кринаном грозил королю.

Лорд Тарболтон — претендент на земли в Стратклайде, склонный к интригам.

Сэр Рори Маккензи — владелец северных холмов, могущественный, но колеблющийся между лояльностью и личной выгодой.

Эти имена, клянясь в преданности, на самом деле плели сети против короля, готовя новые бунты.

Беспорядки вспыхивали вновь и вновь, угроза Эдуарда Сиварда нависала, как тёмная туча. Часто я задавался вопросом: что важнее — долг короля или человеческая справедливость?

Мысли о Эвелин и близнецах согревали сердце. Я мечтал о доме, о тепле очага, о детских руках на плече. Это желание давало силы, когда лес казался безжалостным, а враги — бесконечными.

Наступило лето, но Альба всё ещё хранила прохладу раннего утра. Солнечные лучи мягко пробивались сквозь редкий лес, озёра отражали голубое небо, а туманные долины казались далекими и спокойными. Я, Йенн Маккена, долго сидел у костра, держа в руках лук и меч, размышляя о весне, о мире, который наконец начал приходить в Альбу.

И вдруг появился гонец. Его конь скрипел на камнях, а сам он казался уставшим и напряжённым. В руках он держал свиток с гербом короля.

—Лорд Йенн, — сказал гонец, — приказ короля. Немедленно явиться ко двору.

Сердце моё сжалось. Уже давно я не получал писем из дома; последнее, от Роба, пришло весной. Я развернул свиток, вспоминая, как трепетала рука при письме Роба:

«Йенн, горячка пришла в замок. Эвелин сильно больна, почти не приходит в себя уже больше недели. Мать тоже слегла. Дети — слава богу, здоровы, и я в порядке. Земли защищены, я собираюсь совершить набег. Жду тебя домой здоровым. Полтора года назад Айрен вышла замуж за сэра Фергюсона и уже родила крепкую девочку. Ей уже пять месяцев, вся рыженькая, в точности как отец».

Я сжал свиток в руке, чувствуя тяжесть долгого отсутствия, тревогу за жену и близнецов. Страх за Эвелин, которая страдала от горячки, переплетался с облегчением, что дети живы. Айрен… и ничего не отозвалось в душе. Все прошло, да и было ли? Семья, жена и дети, дом - вот ради чего надо жить. А письма — больше не было. Лето уже наступило, а новостей из дома не было ни одной.

Я посмотрел на гонца и сказал ровным, но холодным голосом:

—Отправляйся вперед. Я немедленно соберу коней и отправлюсь к королю.

Он кивнул и исчез в лесу, оставив меня наедине с тяжестью ожидания. Никто не говорил, что ждёт король — то ли дело просьба, то ли наказание, то ли новая угроза. Более двух лет войны, интриг и ночных засад научили меня одному: нельзя знать наверняка, пока не окажешься во дворце.

Я поднялся, вскинул плащ на плечи, затянул ремни доспехов и пошёл собирать людей. Мы ехали по тропам, где только что таял снег, через леса, пахнущие летом и свежей землёй, через реки и долины, к месту, где ждала королевская воля.

Каждый шаг отдавался тревогой: что ждёт меня дома? Эвелин? Близнецы? Или лишь письма, которые уже никогда не придут? А ещё — воля короля, неизвестная и непредсказуемая.

Я ощутил тяжесть меча на боку, вспомнил все бои и ночные засады, и понял, что впереди ждёт не только путь к королю, но и путь домой, где тревога за семью переплетается с долгом верности королю.