Глава 11: И ещё один день и ещё одна ночь.

Дорога до дома была не так длинна, как извилиста, и вот уже шестой день отряд продвигался сквозь лесистые склоны и гористые тропы. Все — и лорды, и их воины — ехали верхом, копыта глухо стучали по мягкой земле, а седла скрипели под тяжестью доспехов. Ночь за ночью они ставили лагерь среди деревьев, разводили костры, прислушивались к каждому шороху, готовые к внезапной угрозе.

Лорд Йенн ехал рядом с лордом Хоконом, и разговор завязался сам собой, неспешно, как ровное течение горного ручья.

— Шесть дней в пути, и всё же сердце не расслабляется, — сказал Хокон, поводья слегка дернув, чтобы конь поднял голову. — Лишь недавно я слышал, что кланы на севере снова пытаются проверить прочность границ Маккена. Войны, набеги… кажется, никогда не бывает покоя.

— Так и есть, — кивнул Йенн. — Я сам видел на службе короля, как в одно утро целый отряд соседнего клана был перебит или разбежался. Но скольких людей приходится терять, прежде чем враг узнает цену дерзости!

— Истина твоя, — ответил Хокон. — И всё же… есть что-то в этих битвах, что заставляет кровь быстрее бежать по венам. Думай не о смерти, а о том, что защищаешь — земли, людей, честь.

— А честь, — улыбнулся Йенн, — это и есть закон сердца. Без неё ни один меч не станет истинно карательным.

Они ехали молча, погруженные в раздумья, пока лес не стал расступаться, открывая дальние склоны, где тропы вели уже на земли Маккена. Затем Хокон, почти шепотом, переключил тему:

— А что до женщин, Йенн, — сказал он с хитрой усмешкой, — я когда-то был влюблён, но девушка предпочла другого, так и не узнав, что я наследник клана. Теперь доверяю лишь вдовушкам — они знают цену жизни, не играют с сердцами.

Йенн фыркнул, поводья слегка подёргав:

— А я женат, но видел супругу лишь один день; тогда она была слишком юна, чтобы возбудить желание. Да и всё же… в сердце пробуждается удивление там, где его не ждёшь.

— Верно, — усмехнулся Хокон. — Путь покажет истину, Йенн: верность и любовь идут рука об руку. Но знай, дома тебя ждёт не просто жена — там ждёт женщина, сильнее любого меча.

Йенн сжал поводья крепче. Дымок замка Маккена уже поднимался среди зелёных склонов, и сердце его наполнилось тревогой и предвкушением: путь почти завершён, и скоро он увидит дом, Эвелин и детей.

— Слушай, Хокон, — сказал Йенн, — кажется, мы едем не столько по лесам и горам, сколько через сердца и судьбы. Каждый день на пути — как проверка: готовы ли мы к дому, к семье, к тем, кто нас ждёт.

— Так тому и быть, — кивнул Хокон, — и помни: путь к дому — это не только дороги и леса. Путь этот — сердце, и оно не прощает легкомыслия.

Конные шаги раздавались ровным, гулким строем, и тёплый ветер, наполняя легкие ароматом хвои и земли, казался предвестием близкого дома и новых свершений.

Впереди открылся пригорок, на котором стоял сад, уже одарённый первыми ранними яблоками, и низина, где тихо извивалась река, мерцая в утреннем солнце. За рекой, на высоком берегу, возвышался замок Маккена — родной и долгожданный.

— Не искупаться ли нам? — предложил Хокон, спуская поводья коня и глядя на прозрачные воды реки.

Йенн кивнул, и оба спешились, опускаясь к берегу сквозь заросли. Но едва они скрылись за листвой, как их уши уловили звонкие, светлые голоса, доносящиеся с другой стороны реки.

Там, на другом берегу реки, плескались и веселились две молоденькие девушки. Они пели что то очень забавное, про то что жениться по любви не может ни один король, хоть короли и всё могут. Напев был полон озорства и дерзкой шутливости, словно сама река играла с их голосами, что сердца мужчин невольно замерли.

Йенн и Хокон не решились выходить из укрытия; они стояли, затаив дыхание, поражённые лёгкостью, красотой и грацией незнакомок. Одна девушка с длинными волнистыми волосами, одета была в персиковое нечто: это нечто только слегка прикрывало её аппетитную попку и полную грудь. Было видно как брызги воды стекают по ее нежному и подтянутому животику. Другая девушка с длинной русой косой, была одета точно так же, но в ярко лимонном. Этот наряд подчеркивал их живую, юную красоту. Вода блестела на их волосах и плечах, и каждая капля, падая с ветвей и плескаясь в реку, казалась частью чарующей гармонии момента.

— Какая дерзкая простота, — прошептал Хокон, и Йенн молча кивнул, испытывая странное сочетание восторга и удивления: девушки казались ему воплощением свободы, радости и молодости, тех сил, что могли очаровать и тронуть сердце воина сильнее любого меча.

И вдруг, словно почуяв невидимых зрителей, девушки замерли на месте. На мгновение время словно замедлилось: шелест листьев, плеск воды, пение птиц — всё это слилось в одно тревожно-прекрасное мгновение.

Словно почуявший опасность ветер, одна из девушек мгновенно подхватила свою лёгкую одежду и, со смехом, тихим, звонким, но полным решимости, побежала к тропинке, увлекая за собой вторую. Их силуэты мелькнули среди деревьев, и вот они уже скрылись из виду, растворившись в зелёной глубине леса.

Йенн и Хокон остались стоять, затаив дыхание. В груди обоих ещё долго стучалось что-то странное: смесь восторга, удивления и лёгкого, почти детского любопытства.

— Как будто ветер унес их, — сказал Йенн, всматриваясь в заросли, где ещё мгновение назад были девушки.

— Лишь на мгновение — и вот уже нет, — ответил Хокон с улыбкой. — Будто сама река забрала их у нас.

Оба молча наблюдали за тихой рекой, где только что плескалась жизнь и веселье, и каждый почувствовал странное, едва уловимое чувство: как мгновение, столь краткое, может оставить в сердце память, которая ещё долго не отпустит.

Мужчины ещё долго стояли в тени кустов, не смея нарушить этот хрупкий мир, наслаждаясь видом и звуками, словно за мгновение перед ними открылся маленький, невиданный уголок счастья и света.

Сначала они ехали молча, лишь шорох копыт раздавался над тропинкой, петлявшей между кустов и камней. Весна окутывала склон мягким теплом, а река тихо журчала внизу, словно одобряла каждое их движение.

И вдруг Хокон не выдержал:

— Чур моя канареечка! — выкрикнул он с улыбкой, не скрывая радости и задора.

— Канареечка? — переспросил Йенн, от неожиданности.

— А тебе кто запал? — продолжил Хокон, поглядывая на друга искоса.

— Мне… — Йенн замялся, смущённый самой мыслью, но всё же выдавил: — Мне персик.

— Персик? — удивился Хокон, и между ними проскочил звонкий смех, лёгкий и искренний, который вскоре перешёл в дружное хохотание, эхом разлетевшееся над лесистым склоном.

Хокон ехал, улыбаясь и рассеянно оглядываясь по сторонам, наслаждаясь мгновением. А Йенн помрачнел:

— Что с тобой? — спросил Хокон, заметив перемену.

— Да какой к чёрту персик, — пробормотал Йенн, — когда я еду к жене и детям.

Но в глубине души образ той девушки, с её нежным персиковым одеянием, весело и непослушно бегущей по берегу, засел и не отпускал его. Даже среди радости предстоящей встречи с семьёй, в сердце Йенна тихо жило это маленькое, дерзкое воспоминание.

Вечер медленно стекал с неба, окрашивая дорогу в тёплые, тягучие тени. Кони шли ровно, отряды растянулись вдоль тракта, и впереди, за пологим холмом, показались крыши.

Хокон прищурился и кивнул вперёд.

— А что там за коттедж впереди? — спросил он.

Я всмотрелся и сразу узнал это место.

— Коттедж и ферма сэра Тома Фергюсона, — ответил я. — ранее вдовы Мак Нила. Старый добрый дом, крепкие стены.

Хокон одобрительно хмыкнул.

— Значит, там и остановимся?

— Именно, — сказал я. — Переночуем. А утром… — я невольно улыбнулся, — а завтра будем уже у меня дома.

От этих слов дорога вдруг показалась короче, а вечер — мягче.

Они подъехали к коттеджу под вечер, когда солнце уже клонилось к холмам, окрашивая камень и вереск в тёплые медные тона. Дом Фергюсонов стоял у дороги, словно нарочно выставленный навстречу путнику: добротный, ухоженный, с низкой каменной оградой и дымом, лениво поднимающимся из трубы.

Айрен увидела их первой.

Она стояла у дверей, будто и не отходила далеко — то ли по хозяйской привычке, то ли по тревожному ожиданию. Когда она различила впереди конных, сердце её глухо ударило, потом ещё раз, и ещё. Она узнала Йенна сразу — по посадке в седле, по прямой спине, по той уверенной сдержанности, которая не меняется ни в дороге, ни в битве.

Йенн… Мысль была почти болезненной.

Он приехал. И первым — к ней.

Йенн заметил её чуть позже, когда уже спешился. Его лицо на миг застыло, будто память настигла его внезапно и без спроса.

—Бог мой, и это Айрен, эта оплывшая, теряющая молодость и красоту потрепанная женщина - Айрен?— подумал Йенн.

Но он тут же взял себя в руки: кивнул сдержанно, по-лордски.

Навстречу им вышел сэр Том Фергюсон — коренастый, крепкий мужчина с открытым лицом и натруженными руками. Он поклонился, как подобает вассалу, и пригласил гостей в дом без лишних церемоний, но с искренним радушием.

— Для нас честь принять вас, милорды, — сказал он. — Дом простой, но крыша крепкая, а хлеб — свежий.

Лорды были размещены в гостевых покоях — скромных, но чистых, с тёплыми пледами и добротными лавками вместо роскоши замков. Слуги расседлали коней, и вскоре в доме запахло ужином.

Стол был накрыт без изысков, но щедро: густая похлёбка, запечённое мясо, хлеб с хрустящей коркой, сыр и кувшины с тёмным элем. Это была еда людей, привыкших к труду и дороге, и потому она пришлась ко времени и месту.

Хокон шутил, благодарил хозяина, отряд шумно, но без грубости насыщался. Йенн ел молча, задумчиво, изредка поднимая взгляд.

Айрен почти не садилась за стол. Она двигалась по комнате, подавая, убирая, словно не могла заставить себя быть просто хозяйкой. Иногда их взгляды с Йенном пересекались — коротко, осторожно, как лезвия, которые помнят старую закалку.

— Признайся, Йенн, — негромко сказал Хокон, когда они остались одни у затухающего очага, — у тебя что-то было с этой Айрен?

Йенн медленно поднял взгляд. Пламя отражалось в его глазах, делая их темнее.

— С чего ты это взял? — ответил он уклончиво, будто речь шла о пустяке, недостойном прямого ответа.

Хокон усмехнулся, покачал головой, как человек, слишком многое повидавший, чтобы верить подобным уверткам.

— С того, как она на тебя смотрит. Так не смотрят на лорда, которого видят впервые за два года. И уж точно не так смотрят на просто гостя своего мужа.

Йенн помолчал. Он подбросил в огонь полено, и треск дерева словно дал ему время собраться с мыслями.

— Было, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Давно. До брака. До всего.

— А-а… — протянул Хокон, без осуждения, но с живым интересом. — Теперь понятно.

Он усмехнулся шире и добавил, уже почти шутливо, но с точной интонацией:

— Да, Йенн… это не персик.

Йенн невольно криво улыбнулся, но улыбка тут же погасла.

— Потому и осталось там, в прошлом. Давай спать, и пусть тебе присниться твоя канареечка.

— А я на ней женюсь, найду и женюсь.—Произнес Хокон.

—На ком?

—На моей канареечке. Так, спать, завтра рано вставать.

И ночь вступила в свои права.