Глава 13 Йенн.

— Милорды, прошу вас в кабинет, там можно спокойно обо всем, что вас интересует поговорить, я дам полный отчет по этим двум годам, — предложил мой управляющий, сэр Дональд.

— Хорошо, только распорядись чтобы разгрузили телеги, сундуки с подарками и свертки пусть снесут в кладовые, но и распорядись, чтобы разместили наших воинов и воинов отряда лорда Хокона.

— Уже милорд, я уже распорядился, взял на себя такую смелость,—важно произнес сэр Дональд.

Кабинет встретил нас полумраком и запахом старого дуба. Сквозь высокие окна кабинета лился щедрый летний свет — ровный, тёплый, почти золотой. Новые остеклённые рамы, ещё пахнущие смолой и свежим деревом, пропускали солнце без искажений, и потому комната была залита ясным сиянием, в котором каждая деталь — резьба на мебели, гербы на стенах, узоры ковров — выступала отчётливо. Тени были мягкими, не тревожными, и даже камин казался здесь лишним в этот светлый час.

Я сделал шаг внутрь, опираясь ладонью о спинку резного кресла, и вдруг тихо, но решительно вошла леди Фиона.

— Вот ты и дома, Йенн, — сказала она, останавливаясь напротив меня. — Мы тебя ждали.

— Я знал, что вернусь, матушка, — ответил я. — Но не думал, что меня не будет столь долго.

Она улыбнулась, но в глазах её блеснула влага.

— Служба у короля — честь, — произнесла она твёрдо. — Но для матери нет службы важнее, чем дождаться сына. Я рада, что судьба была к тебе милостива.

Лорд Хокон, прислонившись к стене, кашлянул, привлекая внимание.

— Ну что ж, — сказал он с привычной хитринкой во взгляде, — вижу, мне здесь места не осталось. Дела замка — не моё дело, это забота клана Маккена. Он подошёл ближе и, понизив голос, добавил, подмигнув мне: — А я осмотрюсь вокруг. Говорят, в таких местах иногда водятся канареечки — поют красиво…

— Смотри, не спугни, они поют лишь для тех, кто умеет слушать — ответил я.

Хокон хмыкнул и направился к двери, но в тот же миг она распахнулась, и внутрь, едва не сбив его с ног, влетел запыхавшийся Роб.

— Прости, лорд, — выпалил он, а затем уставился на меня широко раскрытыми глазами. — Йенн?.. Он шагнул вперёд, схватил меня за плечи и рассмеялся: — Клянусь небом, это ты!

— Я, брат, — сказал я и обнял его крепко. — Живой и, как вижу, не забытый.

— Как же забыть! — вмешался Дональд, подходя ближе. — Мы тут каждый день вспоминали: «Вот бы Йенн увидел, что теперь в замке делается».

Роб отпустил меня, но тут же начал говорить, размахивая руками: — Ты бы видел хозяйство! Эвелин всё переменила. Амбары полны, люди сыты, а работы — хоть отбавляй.

— И всё по уму, — добавил Дональд. — Она сказала: «Порядок — лучшая защита замка». И ведь оказалась права.

Я слушал их, а перед глазами у меня стояла моя жена. Я не мог поверить своему счастью, моя жена и есть красавица с реки, «Персик», как с легкой руки Хокона я в мыслях называл это дивное видение.

«Это ли не божий промысел?»

Я вспомнил, как солнце жадно обрисовывало ее изящные движения, превращая каждую каплю воды на ее коже в сияющий алмаз, прозрачные струи подчеркивали ее грацию, а намокшая ткань, прилипнув к телу, лишь усиливала мое воображение. Как облако каштановых волос, потемневших от влаги, рассыпалось по плечам, вызывая желание дотронуться и ощутить их тяжелую, прохладную шелковистость. Как на короткий миг, показался чувственный овал груди...

Когда я и Хокон вошли зал, перед нами возникло дивное видение — наши речные нимфы шли нам навстречу, осторожно толкая перед собой повозку, в которой сидело двое славных малышей и котята. — «Канареечка!» — «Персик!» —воскликнули я и Хокон одновременно. Я так растерялся, что не сразу понял, что «Персик» и есть моя жена… Эвелин, моя жена — Эвелин.

Удивительное чувство собственности охватило меня, мне захотелось остаться наедине с этой молодой женщиной, глядя на нее, я испытал страстное, непреодолимое желание.

Она улыбалась мне и я был счастлив.

И тут я совсем не понял, почему Эвелин вдруг резко помрачнела, улыбка сошла с её губ, розовые щёчки побледнели, сказала эту сухую речь и собралась уходить. “Хорошо хоть я успел обнять своих детей. У меня дети, они восхитительны! Лиам такой умный и важный, а Оливия просто удивительная! Ладно, я дома, разрешу все трудности, выясню все тайны.”

Роб и Дональд всё говорили, и говорили мне, а я сидел и мечтал о Эвелин. Как вдруг за дверью послышались тяжёлые шаги, и та распахнулась так резко, что солнечный свет дрогнул на стекле. Лорд Хокон вернулся — лицо его было мрачнее тучи, а в глазах горел сдерживаемый гнев.

— Йенн, — бросил он, не утруждая себя поклоном, — олень ты безрогий, ты что натворил!

Я обернулся к нему, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутренне уже напрягся.

— Что случилось? Говори, Хокон. Ты не из тех, кто ходит вокруг да около. И почему я олень, да ещё и безрогий.

Он шагнул ближе, так что свет из окна лег резкой полосой на его лицо.

— Ты бы поосторожнее выбирал слова, — сказал он резко. — Надо думать, кому и что ляпаешь. А безрогий, потому, что жена у тебя святая женщина и истинная леди.

— Я сказал ничего, за что пришлось бы краснеть,— ответил я.

Хокон сжал кулак.

— Может, тебе и не за что, — процедил он, — а вот мне за тебя стыдно. Меня так ещё никто и никогда не отчитывал. Если у тебя самого репутация… скажем так, не самая чистая, то думай хотя бы о друзьях.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Дональд нахмурился, а Роб невольно сделал шаг ко мне, словно готовый встать рядом.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс я, глядя Хокону прямо в глаза, — что мои слова могут лечь тенью на твоё имя?

— Я хочу сказать, — ответил он глухо, — что тень уже легла. И если ты дорожишь моей дружбой, впредь будешь думать, прежде чем говорить.

— Да говори уже, в чём дело?

— Дело в том, что я пошел искать свою «Канареечку», слуги мне сказали, что она пошла за лекарственными травами в сад. Я вышел в сад, выбрал и срезал самую красивую розу и стал поджидать её. Долго ждать мне не пришлось. Она шла по дорожке, такая вся манящая, нежная. Я обратился к ней с самой изысканной речью, с самыми благочестивыми намерениями… А она мне, понимаешь, МНЕ —отворот - поворот!

Я засмеялся, поняв, что он злой, потому что его отвергли.

— Хокон, дружище, ну причём здесь я?

—Она меня спрашивает: «А скажите, милорд, лорд Йенн — ваш друг?» Я отвечаю: «Самый настоящий“». А она мне и говорит, что она девушка порядочная и честная, и с такими, как я, у неё ничего общего быть не может. И, как говорит её лучшая подруга Лин: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.» Вот и получается, из этого, что я, лорд Хокон, — кобель блудливый.

Я стоял как помоями облитый. Спрашиваю: «Это почему же так?» А она отвечает: «Так сам лорд Йенн всё и рассказал. Он хоть и кобель, но честный кобель. Он сам и поведал, что вы вчера первым делом не в замок, до которого оставалось часа четыре езды, поехали, а к этой потаскухе Айрен завернули. Хорошо там отдохнули, поспали, вкусно поели — в общем, отметили своё возвращение. И ему, вашему другу, не стыдно было всё это жене рассказывать! Он-то и эти два года, конечно, монахом не жил.»

«Так вот, лорд Хокон, — заявила она мне, — не для вас мама ягодку растила!»

И ещё отчитала за то, что я розу сорвал без спросу: её, оказывается, Лин выращивает и рвать не разрешает. Сначала розу не взяла, а потом всё же забрала со словами, что они с Лин сейчас мыло делают, и тот цветок, что я для неё выбрал, как раз на мыло и пойдёт. Мой цветок —и на мыло!».

— А кто такая Лин, я не понял? — спросил я.

И тут я услышал дикий хохот, это смеялся Роб.

— Ну ты, братец, и правда олень! Лин, это Эвелин, твоя жена, так её только Сара и я могут называть.

— Это ж с чего вам такая честь? — удивился я.

— С того, что Сара ей как сестра, а я ей брат.

И всё встало на место, я наконец понял, почему Эвелин помрачнела и так сухо повела со мной. Я действительно что-то сказал про Фергюсона и что мы отдохнули и сыты, но я же просто хотел как можно дольше находится в обществе жены, не отвлекаться на суету вокруг нас.

Напряжение ещё витало в воздухе, словно натянутая струна, когда в дверь осторожно постучали. Не дожидаясь ответа, створка приоткрылась, и в кабинет въехал маленький столик на колёсиках, ведомый проворной служанкой. Солнечный свет тут же заиграл на оловянном кувшине и трёх высоких кружках, а с двух блюд поднялся такой аромат, что даже каменные стены, казалось, стали мягче.

Я невольно втянул воздух.

— Если это оружие, — пробормотал я, — то самое коварное из всех, что мне доводилось видеть.

Служанка с почтительным кивком остановила столик рядом с леди Фионой и Робом.

— Леди Эвелин прислала лёгкий перекус, — сказала она деловито. — До обеда ещё два часа, а леди Фионе, лорду Робу и сэру Дональду пора подкрепиться.

— Благослови её предусмотрительность, — откликнулась матушка, уже разглядывая блюда. — Запах у этого «лёгкого» перекуса, как у праздника.

Роб наклонился ближе, принюхался и заулыбался:

— Это точно не трава с поля. Эвелин снова что-то выдумала.

Дональд потер ладони:

— Я всегда говорил, что в хозяйстве она опаснее любого военачальника.

Я оглядел столик, потом кружки, пересчитал — и приподнял бровь.

— Прошу прощения, — сказал я самым вежливым тоном, — а где моя кружка?

Служанка взглянула на меня с невинным выражением лица.

— Леди велела накрыть только на троих, милорд.

— На троих? — переспросил я. — А я, стало быть, считаюсь мебелью?

— Нет, милорд, — ответила она серьёзно. — Леди распорядилась: «На лорда Йенна и его друга не накрывать. Они сыты».

Хокон хмыкнул так громко, что едва не заглушил мой ответ.

— Слышал? — сказал он, скрестив руки. — Из-за тебя и я оказывается, уже поел.

— Сыт… — протянул я, глядя на дымящееся блюдо. — Это смелое заявление.

Роб расхохотался:

— Видишь, брат, Эвелин просто заботится о твоей фигуре.

Леди Фиона бросила на меня сочувственный, но явно довольный взгляд.

— Смирись, Йенн, — сказала она. — Если она решила, что ты сыт, значит, так и есть.

Служанка едва заметно улыбнулась, подтолкнула столик ближе к остальным и, поклонившись, пошла к двери, оставив меня под ароматным и мучительным доказательством того, что дома меня помнят слишком хорошо.

Роб уже не выдержал: он подцепил ножом кусочек с ближайшего блюда и, не дожидаясь ничьего разрешения, откусил. Лицо его мгновенно изменилось — сначала недоумение, затем искреннее изумление, а потом почти благоговение.

— Святые небеса… — пробормотал он, медленно пережёвывая. — Это что такое?

Служанка, как раз собиравшаяся отступить к двери, оживилась и обернулась, явно довольная произведённым эффектом.

— Вот это, милорд, — она указала на продолговатый, румяный ломоть, — штрудель. Потом кивнула на второй кусок, более пышный и мягкий: — А это — шарлотка.

— Шар… что? — переспросил Роб, откусывая ещё раз, уже без всякого стеснения.

— Шар-лот-ка, — терпеливо повторила служанка. — С яблоками нового урожая. Только вчера из сада.

Дональд прищурился:

— Яблоки я узнаю. А вот всё остальное — божественно!

— Да, сэр, — с гордостью возразила девушка. — Это всё наша леди. Они с Мэг с самого утра… как она сказала… Служанка на мгновение задумалась, нахмурив лоб. — Сейчас вспомню… а, вот! Симфонию вкуса творили. Это музыка такая.

— Симфонию? Тогда понятно, почему мне захотелось петь.—промурлыкала Фиона.

Роб уже держал в руке второй кусок.

— И это всё — лёгкий перекус? — уточнил он с набитым ртом.

— Так точно, милорд, — кивнула служанка. — Шарлотки и штрудели королевских размеров. Всем вдосталь.

Я посмотрел на блюда, потом на три кружки, потом снова на блюда.

— Всем, — повторил я задумчиво. — Это слово здесь, очевидно, имеет весьма вольное значение.

Леди Фиона улыбнулась уголками губ:

— Йенн, — сказала она мягко, — тебе полезно иногда страдать.

— Если страдание так пахнет, — ответил я, — то Эвелин изобрела новую форму пытки.

— Самую действенную, — добавил Дональд, поднимая кружку. — Добровольную.

— Ну уж нет, я страданий не заслуживаю,—подцепив кусочек шарлотки, произнес Хокон.

Служанка поклонилась, явно довольная собой и леди Эвелин, и вышла, а аромат «симфонии вкуса» остался в кабинете — вместе с моим твёрдым намерением поговорить с Эвелин при первой же возможности.