Глава 25. Тайна, которую хранил лорд Эрик и не только…

Ближе к вечеру того же дня, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени легли на каменные галереи замка, лорд Джеймс Корвид принял своих гостей в кабинете — той самой строгой и тёплой комнате, где он привык принимать решения, от которых зависели судьбы людей и земель.

Камин горел ровно, без треска, будто и огонь понимал серьёзность часа. На массивном дубовом столе стоял кувшин тёмного стекла и простые, тяжёлые кубки. Виски, привезённое Ангусом в подарок от Эвелин, было густым, терпким, с тем самым дымным привкусом торфа, который сразу выдаёт север — напиток не для праздных бесед, а для разговоров, что требуют правды.

Джеймс сидел у камина, чуть подавшись вперёд, локти опирались на колени. Напротив — Ангус Дункан, рядом с ним его сыновья, Мэт и Эндрю. Оба молчаливы, сдержанны, как и подобает людям, выросшим среди оружия и суровых решений. Они пили мало и больше слушали — разговор шёл не для молодых ушей, но и скрывать от них правду было уже невозможно.

Ангус первым нарушил тишину.

— Эрик мне всё поведал, Джеймс, — сказал он негромко, глядя не на хозяина замка, а в огонь. — Прости меня. Я был не прав.

Он сделал глоток и на миг сжал кубок так, что побелели костяшки пальцев.

— Если бы можно было вернуть всё назад… — продолжил он, и в этом суровом голосе впервые за день прозвучала усталость старика.

Джеймс медленно поднял голову.

— При нашем разговоре был Макбет, — добавил он, опуская глаза на тёплый огонь камина, словно стараясь собрать мысли.

Джеймс, с лёгкой улыбкой и тихим пониманием, только кивнул, не спеша отвечать.

— А что он рассказал? — уточнил Джеймс, слегка наклонившись вперёд.

— То, что отец Йенна, мой друг Роберт… он сам убил своего брата, когда узнал его паскудную сущность. И сам он умер от раны, полученной от этого паскудника Маркуса… — слова Ангуса звучали тяжело, сдавленно. — А я ещё хотел отдать за него свою дочь, не поверил ей… и отлучил от клана.

Он поднял глаза на Джеймса, полный горечи и надежды.

— Расскажи мне, Джеймс, расскажи всё, я хочу знать все подробности тех далеких дней, — попросил Ангус тихо, но с такой настойчивостью, что казалось, что сам камин заслушался.

Тяжёлое молчание повисло в комнате. Ветер за окном шелестел листьями, подчеркивая интимность момента. В креслах мужчины сидели с горделивой стойкостью, но с сердцами, переполненными памятью и чувствами, которые могли унести их куда угодно — в прошлое, где судьбы решались мечом и честью, и в будущее, где ещё предстояло защищать своих близких.

Каждый глоток виски был как пауза в рассказе, каждый шорох свечи — отзвук тех далёких лет. Кабинет дышал историей, гордостью и тяжестью прожитой жизни, готовый впитать слова Джеймса, как старый друг, молча принимающий тяжесть человеческой судьбы. Воспоминания ожили:

«Джеймсу Корвиду тогда минуло едва ли больше двадцати лет — возраст, когда кровь горяча, а мир кажется полным тайных обещаний. Он ехал в замок Мак Гилле-Бригте на свадьбу младшего брата своего друга Эрика, человека более зрелого летами, но не сердцем: и его, и молодого Макбета связывала с Джеймсом дружба, выкованная в охотах, пиршествах и немногословных мужских клятвах.

Дорога вилась среди холмов Гэллоуэя, где вереск стелился пурпурным ковром, а ветер с Ирландского моря приносил солёную свежесть и глухой рокот далёких волн. Могучие дубы поднимались над тропами, словно древние стражи, помнившие и пиктов, и норвежские ладьи, и первых королей Альбы.

Не доезжая до замка, Джеймс придержал коня. Прозаическая нужда заставила его съехать с дороги; он спешился и, отведя поводья, подошёл к старому дубу, чья крона терялась в туманных отблесках утреннего света.

И в то же мгновение случилось нечто столь неожиданное, что он едва не счёл это проделкой лесных духов: сверху, словно с самой ветви, на него упала девушка.

— Господи… — только и успел вымолвить Джеймс, инстинктивно подхватывая её, прежде чем она коснулась земли.

Она была лёгкой, как птица, и в её взгляде — редком, фиалкового оттенка, будто сумерки, смешанные с цветами вереска, — не было ни страха, ни смущения.

— Кто ты, лесная фея? — вырвалось у него, прежде чем рассудок догнал язык.

Девушка рассмеялась, и смех её был чист и ясен, словно серебряный колокольчик в горной часовне: нежный, переливчатый, живой.

— А ты сам кто такой? — ответила она, с любопытством оглядывая его лицо. — И будь добр, поставь меня на землю.

— Я — Джеймс Корвид, — сказал он, не без сожаления разжимая руки. — Друг лорда Эрика.

Она коснулась земли легко, поправила выбившийся локон и на мгновение задержала на нём взгляд — долгий, внимательный, словно старалась запомнить черты.

— Друг лорда Эрика… — повторила она задумчиво, но имени своего не назвала.

Подобрав юбки, она метнулась прочь, исчезая по узкой тропинке, что вела к замку Мак Гилле-Бригте и терялась среди деревьев и тумана.

— Постой! — крикнул Джеймс, но ответом ему был лишь шелест листвы да далёкий крик жаворонка.

Он ещё долго стоял под дубом, глядя туда, где между стволами мелькнул последний отблеск светлой ткани. Холмы Гэллоуэя вокруг казались тише обычного, словно сама земля затаила дыхание.

— Я найду тебя, моя фиалка… — прошептал он наконец, и в этих словах было больше клятвы, чем мечты.

А ветер подхватил их и унёс к замку, где судьба уже начинала плести новую нить.

В тот же вечер, когда в залах замка Мак Гилле-Бригте вспыхнули факелы и длинные столы прогнулись под тяжестью мяса, хлеба и кубков с тёмным вином, Джеймс вновь увидел ту, кого уже втайне называл своей Фиалкой.

Пир гудел, словно улей. Менестрели выводили старинные баллады, щиты и мечи поблёскивали на стенах, а смех гостей перемежался гулкими ударами кубков о дубовые столешницы. В этом шумном и пёстром великолепии девушка выделялась особенно: жизнь в ней била ключом, движения были быстры и свободны, а лицо светилось открытой, почти заразительной радостью.

— Кто это? — спросил Джеймс, наклоняясь к Эрику.

— Линда Дункан, дочь лорда Ангуса, — ответил тот негромко. — И запомни, друг: её отец не любит англичан. Лучше тебе на неё не смотреть.

Джеймс лишь усмехнулся, не отрывая взгляда от девушки.

Ну, это мы ещё посмотрим, — сказал он про себя.

Когда начались танцы и зал наполнился ритмом шагов и звоном украшений, Линда легко закружилась среди прочих дам, словно искра в пламени праздника. И Джеймсу показалось — или он слишком хотел в это верить? — что её фиалковые глаза на миг задержались на нём дольше, чем того требовали простые приличия.

В тот же самый час, когда музыка и смех наполняли своды зала, Линда, заметив пристальный взгляд незнакомца, называвшимся Джеймсом, ощутила тихое, но настойчивое беспокойство в сердце. Любопытство — то самое, что часто ведёт юные души к судьбоносным поворотам, — овладело ею. Он запал ей в душу без слов и обещаний; до нынешнего дня никто не заставлял её сердце биться так часто, а щёки — вспыхивать румянцем при одном лишь воспоминании о взгляде зеленых глаз.

Танцы ещё были в самом разгаре, когда отец, лорд Ангус, сурово, но не без заботы, велел ей удалиться ко сну. Линда слишком любила и уважала его, чтобы спорить: она тотчас покинула зал, где огни факелов отражались в золоте кубков, а звуки скрипок ещё долго гнались за ней по каменным коридорам.

Галереи замка были погружены в полумрак; лишь редкие светильники бросали дрожащие пятна света на древние гобелены. По дороге ей встретилась компания подвыпивших молодых людей, слишком шумных и самоуверенных для позднего часа. Они попытались заговорить с ней, но Линда, сохранив достоинство и ловкость, увернулась от их навязчивого внимания и скрылась в одной из ниш, где камень был холоден, а тени — гуще.

Она уже собиралась выйти и продолжить путь к приготовленной для неё комнате, когда до её слуха донеслись шаги. Затем — приглушённые голоса, лишённые весёлости пира и проникнутые чем-то мрачным, недобрым. Линда замерла, прижавшись к стене, и стала невольной свидетельницей разговора, который не предназначался для чужих ушей и сулил беду.

— Чёрт, чёрт и три тысячи чертей, Джон! — глухо прошипел один из говоривших. — Этот Роб всегда был любимчиком отца. Теперь у него уже двое сыновей, и судя по тому, как он без устали шпигует своим семенем Фиону, они наплодят ещё с десяток. А главой клана должен стать я! Но мне не хватает монет, чтобы нанять больше наёмников.

Голос его дрожал не от страха, но от ярости и зависти, давно подтачивавших душу. Каменные стены галереи словно сжимались, впитывая каждое слово.

— Маркус, дорогой мой, — ответил второй, мягче, почти ласково. — Успокойся. В этом мире всё можно решить, если знать, за какую нить потянуть. Вот например Дункан…Дункан богат, а у него всего одна дочь. Тебе нужно жениться на ней и получить приданое.

Наступила короткая пауза, тяжёлая, как перед ударом.

— Ты с ума сошёл?! — воскликнул Маркус Маккен. — Как я могу жениться на ней, когда люблю только тебя?

— Очень просто, — последовал холодный, рассудочный ответ. — Я ведь не говорил, что ты должен её полюбить. К тому же… — голос понизился, стал вязким и опасным, — тогда решится и ещё одна проблема.

В этот миг Линда, прижавшаяся в тени ниши, услышала продолжение — слова, столь низкие и страшные в своей откровенности, что у неё помутилось в глазах. Кровь отхлынула от лица, сердце забилось так, будто готово было разорвать грудь. Её тело, не в силах вынести услышанного, содрогнулось; она едва успела отвернуться, прежде чем из неё вырвался не только праздничный ужин, но и всё, что было съедено с утра.

Холод камня под ладонями, гул в ушах и горький вкус ужаса слились в одно. Пир, музыка и огни зала исчезли, словно их никогда не было, уступив место страшному знанию, от которого уже нельзя было ни спрятаться, ни отступить.

Когда последние слова их тёмного сговора растворились в каменных сводах, любовники вышли из галереи и направились обратно в зал, где всё ещё лился свет факелов, звучала музыка и праздник, не ведая о скрытой под ним гнили, продолжал своё шумное торжество.

Линда же, оглушённая и опустошённая услышанной низостью, выбралась из ниши лишь спустя некоторое время. Она шла к себе медленно, почти на ощупь, и каждый шаг по холодному камню отдавался в груди тупой болью. Замок, ещё недавно казавшийся ей гостеприимным и светлым, теперь был полон теней и угроз; стены будто хранили чужие тайны, а воздух — зловещие шёпоты.

Утро выдалось ясным и холодным. Над холмами Гэллоуэя поднимался лёгкий туман, и солнце золотило башни замка Мак Гилле-Бригте, словно стараясь смыть ночные страхи.

Джеймс Корвид, не сомкнувший глаз от волнения, был полон решимости. Сердце его пело, и недавняя встреча казалась ему знаком судьбы. Он отыскал Эрика во дворе замка.

— Друг мой, — сказал Джеймс с тем серьёзным пылом, который не оставляет места сомнениям, — представь меня лорду Дункану. Я прошу тебя об этом как о самой важной услуге в моей жизни.

Эрик посмотрел на него внимательно, потом медленно покачал головой.

— Ты плохо знаешь Ангуса Дункана, — ответил он. — Он человек гордый и непреклонный, а к англичанам питает мало добрых чувств.

— Тем нужнее мне говорить с ним прямо, — твёрдо произнёс Джеймс.

После короткого молчания Эрик вздохнул.

— Что ж… я выполню твою просьбу.

Вскоре они предстали перед лордом Ангусом Дунканом. Тот стоял у окна, опершись на резную трость, и его суровый взгляд был обращён на двор, где слуги уже разбирали следы вчерашнего пира.

— Лорд Дункан, — начал Эрик, — позволь представить вам моего друга, Джеймса Корвида.

Ангус медленно повернулся, окинул Джеймса холодным, испытующим взглядом и коротко кивнул.

— Я слушаю, — сказал он.

Джеймс шагнул вперёд.

— Милорд, — произнёс он, сдерживая волнение, — я прошу у вас руки вашей дочери, леди Линды. Моё намерение честно, а сердце — открыто.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, густая, как утренний туман за окном. Затем лицо Ангуса Дункана окаменело.

— Нет, — отрезал он резко. — Моя дочь не станет женой англичанина. Этот разговор окончен.

Он повернулся спиной, давая понять, что аудиенция завершена.

Эрик молча опустил голову, а Джеймс остался стоять, ощущая, как утренний свет вдруг померк, уступив место тени, упавшей на его впервые обретённую надежду.