Глава 26. Тайна, которую хранил лорд Эрик и не только…(продолжение).

Во время утреннего завтрака, когда в большом зале ещё витал запах свежего хлеба и мёда, а лучи солнца, пробиваясь сквозь узкие окна, ложились золотыми полосами на дубовые столы, к лорду Ангусу Дункану подсел лорд Джон. Он внимательно взглянул на хозяина, чей суровый, почти мрачный вид резко контрастировал с мирной обстановкой утра.

— Лорд Ангус, — сказал он с притворной беспечностью, — ты смотришь так, будто ночь принесла тебе дурные вести. Что омрачило твой завтрак?

Дункан нахмурился ещё сильнее и отставил кубок.

— Да вот, — бросил он с досадой, — какой-то наглый англичанишка возомнил, будто может просить руки моей дочери.

Лорд Джон коротко рассмеялся, словно услышал пустяковую историю.

— И только-то? — сказал он. — Так отдай её за доброго шотландского лорда. Вон, хотя бы за Маркуса Маккена.

Дункан прищурился, обдумывая услышанное.

— Что ж, Маккены — люди знатные и не последние в этих землях, да и я дружен с Робертом, — проговорил он медленно. — А ты, как я вижу, дружен с Маркусом?

— Мы давно знакомы, — ответил Джон, слегка улыбнувшись.

— Тогда выясни у него этот вопрос, — продолжил Дункан, и в голосе его прозвучала решимость. — Если он не против, я буду только рад.

Джон склонил голову в знак согласия, а на его губах мелькнула тень улыбки, которую трудно было назвать доброй. За столом снова зазвенели ложки и заговорили гости, но слова, сказанные между двумя лордами, уже начали тихо и неумолимо менять ход чужих судеб.

После обеда, когда день уже клонился к вечеру и длинные тени от башен замка легли на внутренний двор, лорд Ангус Дункан велел позвать к себе дочь. Линда вошла в его покои с покорным видом, но сердце её тревожно сжалось ещё на пороге.

— Линда, — начал он торжественно, словно объявляя решение, не подлежащее сомнению, — лорд Маккен просил твоей руки, и я дал своё согласие.

Слова эти ударили её сильнее пощёчины.

— Нет! — вскрикнула она, побледнев. — Только не Маркус Маккен… он недостоин, отец! Ты не знаешь… ты не знаешь, что он…

Она умолкла, судорожно подбирая слова. В памяти вспыхнули ночные шёпоты, подслушанный сговор, грязь и коварство, от которых её всё ещё мутило. Но язык не повиновался ей: то, что она слышала, казалось столь низким и страшным, что не желало быть произнесённым вслух.

Ангус нахмурился.

— Довольно, — резко сказал он. — Я вижу здесь лишь девичий каприз и страх перед неизбежным.

— Это не каприз! — с отчаянием возразила Линда, делая шаг к нему. — Отец, поверь мне, прошу тебя…

— Я сказал — довольно! — голос его стал суров, как зимний ветер с холмов. — Если ты так непокорна и не желаешь внять разуму, значит, решение будет приведено в исполнение без промедления.

Он выпрямился, словно судья, выносящий приговор.

— Обряд состоится завтра, после завтрака. К счастью, церковники всё ещё находятся в замке Мак Гилле-Бригте.

Линда замерла, словно окаменев, а лорд Дункан отвернулся, давая понять, что разговор окончен. В наступившей тишине её несказанные слова повисли в воздухе тяжким, невыразимым грузом.

Линда бежала по коридорам замка, не разбирая дороги; слёзы лились ручьём, застилая глаза, и каменные своды отзывались гулким эхом её поспешных шагов. Факелы на стенах дрожали, словно сочувствуя её отчаянию, а длинные тени плясали перед ней, путая и без того смятённые мысли.

Навстречу ей вышел лорд Джон.

— О, какая птичка летит мне навстречу, — произнёс он с насмешливой учтивостью. — Я правильно понимаю, это слёзы радости на твоём личике?

Он протянул руку, желая схватить её за запястье, но Линда, движимая страхом и отчаянной решимостью, вывернулась и рванула прочь. За спиной раздались быстрые шаги — он почти настигал её. В последнем усилии она свернула за угол и вдруг увидела приоткрытую дверь.

Не раздумывая, Линда метнулась внутрь и захлопнула её за собой.

Сердце билось, как у загнанной птицы; дыхание сбивалось, слёзы продолжали стекать по щекам. В полумраке комнаты она оперлась о стену, пытаясь прийти в себя.

И именно такой — заплаканной, дрожащей, с отчаянным блеском в глазах — её увидел Джеймс Корвид.

Да, Линда оказалась в его комнате.

Радость Джеймса была неописуемой: его Фиалка, его тихая мечта и внезапно обретённая душа стояла рядом, под его кровлей. Но восторг мгновенно сменился тревогой — слёзы на её лице, дрожащие руки, сбившееся дыхание говорили громче любых слов.

— Линда, душа моя, что случилось? — воскликнул он, делая шаг к ней. — Кто осмелился нанести тебе обиду?

В его голосе прозвучала такая искренняя забота и гневная готовность защитить, что у Линды подкосились колени. Слова, которые прежде застревали в горле, вдруг сами рвались наружу. Она взглянула на него — и увидела не праздного гостя и не чужака, а человека, которому можно доверить самое страшное.

И тогда она рассказала ему всё, без утайки.

О решении отца, вынесенном сурово и поспешно, словно приговор. О назначенном на утро обряде, от которого у неё стыла кровь. О разговоре двух любовников, случайно подслушанном в галерее: о жадности и зависти Маркуса Маккена, о его грязном сговоре с лордом Джоном, о планах, столь коварных и низких, что ей было трудно произносить их вслух.

Слова лились вместе со слезами, и по мере того как она говорила, лицо Джеймса темнело. Его сжатые кулаки и сурово сдвинутые брови выдавали бурю, поднимавшуюся в душе.

Линда говорила сбивчиво, торопясь, словно боялась, что слова вновь застрянут в груди, если она замолчит хоть на миг. Она передала Джеймсу и тот разговор — тот самый, от которого у неё холодела кровь.

Она рассказала, как лорд Джон уверял Маркуса в своей преданности, клялся, что не предаст его ни при каких обстоятельствах, и как с пугающим хладнокровием они рассуждали о её будущей участи. В их речах не было ни уважения, ни чести: лишь намерение унизить её, превратить в безмолвную тень при собственном муже, лишённую права на любовь и достоинство.

Затем — и это Линда произносила почти шёпотом, опустив глаза, — они говорили о наследнике. Не как о даре Божьем, но как о предмете расчёта и извращённого замысла, где сама она должна была стать всего лишь средством, а не матерью. Их слова были полны мерзкого самодовольства и такой тьмы, что, по признанию Линды, ей казалось, будто стены галереи сжимались, не желая быть свидетелями подобного.

«—Маркус я тебя люблю и ты знаешь, никогда не предам. Мы твою жёнушку сделаем нашей служанкой. Она не достойна твоей любви и ласки. Но Маркус, нам с тобой нужен наследник и это будет наш с тобою ребёнок.

—Наш? Как, как это возможно?

— Я всё продумал Маркус. Я брал тебя не один раз и это самое большое наслаждение. Но ради нашей цели... я так и быть трахну твою жёнушку. Потом мы предадимся любви при ней, чтоб она увидела настоящую любовь и смочив свой жезл в твоем семени, я возьму ее ещё раз. Так будет зачат наш сын, от смешения наших плодоносных соков.

—О Джон, ты как всегда дальновиден и умён! »

— А в конце… — голос её дрогнул, — они говорили, что когда цель будет достигнута, от меня просто избавятся.

Она замолчала, не в силах продолжать, и слёзы снова выступили на глазах. Джеймс слушал, побледнев; каждое её слово ложилось ему на сердце тяжёлым камнем. В его взгляде уже не было ни тени сомнения — лишь глухая ярость и твёрдая решимость не допустить, чтобы подобный замысел когда-либо стал явью.

Не вдаваясь в подробности, Джеймс тем же вечером поставил Эрика в известность, что ещё до рассвета они с Линдой покинут замок Мак Гилле-Бригте и направятся в Камбрию, под защиту стен замка Корвидов. Он говорил сдержанно, но в его голосе звучала та твёрдая решимость, которая не оставляет места расспросам.

Однако, когда сумерки начали сгущаться и замок погрузился в обманчивое спокойствие ночи, Джеймс вновь отыскал друга.

— Эрик, — сказал он тихо, — прежде чем мы уедем, я прошу тебя пойти с нами к священнику. Мне нужен свидетель. Я хочу, чтобы Линда стала моей женой этой же ночью.

Эрик внимательно посмотрел на него. В душе его шевельнулось сомнение: шаг был дерзким, поспешным и грозил последствиями. Он знал нрав Ангуса Дункана и понимал, какую бурю может вызвать подобный поступок. И всё же, глядя на Джеймса, он видел не безрассудство, а пылкую, почти отчаянную веру в любовь.

— Ты торопишь судьбу, друг мой, — медленно произнёс он. — Такие решения редко обходятся без платы.

— Я знаю, — ответил Джеймс. — Но иначе я её потеряю.

Эрик вздохнул. Он сам был ещё молод, кровь играла в нём, а воспоминания о собственной юношеской горячности не позволяли осудить другого слишком строго.

— Что ж, — сказал он наконец, — я помогу тебе. Пусть Господь рассудит вас, если люди не хотят этого делать.

И, произнеся эти слова, он взял на себя роль свидетеля — не без тревоги в сердце, но с искренним желанием защитить двух влюблённых птенцов, решившихся бросить вызов миру ради друг друга.

Так Линда и Джеймс стали мужем и женой — в тиши ночи, под сенью алтаря и строгого слова священника. Их путь в Камбрию прошёл без помех, и стены замка Корвидов приняли Линду с редким радушием: там не спрашивали о прошлом, а смотрели на неё как на законную хозяйку и избранницу сердца. Молодые были счастливы, полны надежд и веры в то, что испытания остались позади.

Иное творилось в Гэллоуэе.

Когда до лорда Ангуса Дункана дошла весть о тайном браке, гнев его был подобен буре. Он призвал своих людей и не сдерживал слов.

— Меня обманули, — сказал он сурово. — И в этом есть рука Эрика. Отныне Линда отлучена от моего клана. Пусть не носит имени Дунканов и не ищет моей защиты.

Приговор был произнесён, и от него не отступили.

Лорд Джон и Маркус Маккен, узнав о случившемся, затаились. Маркус хранил угрюмое молчание, но Джон был вне себя. Его ярость рвалась наружу, как пламя, лишённое выхода. Он ходил по покоям, сжимая кулаки, проклиная и судьбу, и людей.

— Всё было продумано, — бросил он сквозь зубы. — Всё должно было сложиться иначе. И этот Дункан… и англичанишка… и Эрик!

Он замолчал, и в его глазах вспыхнул холодный, опасный огонь.

— Ничего, — произнёс он наконец, уже тише. — Месть — блюдо, которое лучше подавать холодным.

И в этой сдержанной фразе было больше угрозы, чем в любом крике.

Прошло четыри года — четыри тихих и счастливых года, каких судьба редко отпускает смертным без расплаты. В замке Корвидов смех ребёнка звучал почти так же часто, как звон оружия во дворе: у Джеймса и Линды подрастала дочь Эвелин, а сама Линда носила под сердцем ещё одну жизнь; через два месяца ей предстояло родить.

И вот в один ясный весенний день, когда солнце ласкало камни стен, а сад был полон свежей зелени и птичьего щебета, Линду не нашли. Ни в покоях, ни в галереях, ни в саду, где она любила гулять, опираясь на руку служанки.

Сердце Джеймса сжалось так, словно чья-то холодная ладонь сомкнулась на нём. Он не стал медлить. В тот же час был собран отряд, и всадники помчались прочь от замка, поднимая пыль на дорогах Камбрии.

В одном из поселений Джеймс услышал то, от чего у него потемнело в глазах.

— Да, милорд, — сказал староста, — у нас недавно останавливались чужаки… шотландцы, по виду. Сегодня утром уехали. С собой увозили большой мешок — такой, в каких свиней или ягнят перевозят.

Джеймс не стал задавать лишних вопросов. Он знал.

— Это была моя жена, — глухо произнёс он.

Кто стоял за похищением — Дункан ли, или иная рука, — он не ведал. Но путь был ясен: в Альбу. Отряд повернул на север.

На второй день пути судьба свела его с лордом Эриком. Тот шёл со своими людьми, и, едва услышав о случившемся, не стал колебаться ни мгновения.

— Я с тобой, — сказал он просто. — До конца.

Объединённый отряд продолжил путь, и лишь через пару дней им удалось напасть на след похитителей. След был ясен и тяжёл — и вёл к людям Маркуса Маккена.

Замок Маккена уже находился неподалёку, его тёмные очертания угадывались за холмами. Тогда Эрик, поразмыслив, обратился к Джеймсу:

— Прежде чем идти напролом, давай заедем к Роберту. Он старший брат Маркуса. Кто, как не он, может знать, где тот станет прятаться, если затеял подобное злодеяние?

Джеймс кивнул. В его глазах горела решимость — и страх, который он не позволял себе признать вслух.

Роберт дал Эрику и Джеймсу своих лучших проводников, людей молчаливых и надёжных. Сам же остался стоять во дворе, погружённый в тяжёлые раздумья. Он перебирал в памяти все укромные места, которые знал его брат, все тропы и убежища, где мог бы скрыться человек, решившийся на крайнее злодейство.

И вдруг — словно удар молнии — его осенило.

Не взяв с собой никого, Роберт вскочил в седло и помчался к горному ущелью. Там, на перевале, стояла заброшенная хижина с покосившейся сторожкой и старым, давно не чищенным колодцем. Он подъехал тихо, без шума, оставил коня и осторожно приблизился к хижине. Заглянув в окно, Роберт увидел то, от чего кровь его вскипела, а сердце сжалось от отвращения: внутри творилось богомерзкое и постыдное действо, недостойное ни людей, ни христиан.

Не помня себя, он издал боевой клич и ударом ноги вышиб дверь. Ворвавшись внутрь, он первым же взмахом меча поразил лорда Джона. Тот рухнул замертво, упав к ногам Маркуса.

— Как ты мог?! — взвыл Маркус. — Ты убил мою любовь!

Он выхватил меч и бросился на брата. Сталь скрестилась со сталью, и тесная хижина наполнилась лязгом клинков. В этот миг снаружи послышался шум — приближались люди. Роберт на мгновение отвлёкся, и этого оказалось достаточно: Маркус нанёс ему удар.

— Как долго я об этом мечтал, — прошипел он. — Прирезать тебя.

Но Роберт, собрав остаток сил, вновь ринулся вперёд. Их мечи встретились в последний раз — и Маркус рухнул на землю, пронзённый в сердце.

В хижину ворвался Эрик. Он успел увидеть, как жизнь покидает Роберта.

— Эрик… — прошептал тот. — Дай слово, что о том, что здесь произошло, ты не расскажешь никому… пока это не станет помехой для чьей-то жизни.

— Даю слово, друг, — ответил Эрик.

И Роберт издал последний вздох.

Линду нашли на дне старого колодца. Она была едва жива, но всё ещё боролась — и за себя, и за ребёнка под сердцем. Эрик проводил Джеймса обратно в Камбрию, и там, под родными стенами, Линда прожила ещё две недели. Силы её были подорваны: её бросили в колодец сразу, оставив без воды и пищи почти на трое суток, а холодные весенние ночи завершили своё чёрное дело.»

— Она умерла тихо, во сне, как ангел, — так окончил свой рассказ Джеймс.