Глава 28. Мальчик, который не испугался или след из лент.

Замок Бамбург, Северная Нортумбрия

Бамбург стоял, как и века прежде, на чёрном утёсе, нависая над холодными водами Севернского моря. Волны внизу глухо били в скалы, точно напоминая: здесь кончается суша и начинается предел, за которым либо власть, либо гибель. Ветер гнал солёный туман вдоль стен, и знамёна Нортумбрии тяжело хлопали, словно нетерпеливые кони перед боем.

В тронном зале было сумрачно. Узкие окна пропускали скупой северный свет, он ложился полосами на каменный пол, на резные столбы, на массивный трон, где сидел Эдуард Сивард — граф Нортумбрии, воин датской крови, человек, чьё имя внушало страх по обе стороны границы.

Перед ним, склонившись в глубоком поклоне, стоял человек без примет — в тёмном плаще, с надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо.

— Говори, — коротко приказал Сивард, не поднимая голоса, но так, что в нём уже звучал металл.

Человек выпрямился ровно настолько, насколько позволял этикет.

— Узнать много не удалось, милорд. Маккена охраняется крепко. За всеми чужаками следят, будто за волками в овечьем стаде. Но то, что удалось собрать, подтверждает многое из рассказа Магнуса Маклафлина.

Сивард слегка подался вперёд.

— Продолжай.

— Свадьба Йенна Маккены была прямым приказом короля. Наутро после брачной ночи он уехал и отсутствовал более двух лет. Жена его — женщина слабого здоровья, говорили, что она едва не умерла. Мать Йенна, леди Фиона, так и не приняла её в доме.

На мгновение в глазах Сиварда мелькнуло удовлетворение.

— Мак Гилле-Бригте действительно были в замке, — продолжал разведчик. — Там какая-то история с браком наследника на служанке леди… Свадьбы, пиры, хлопоты. Их уже нет в Маккена.

— А Дунканы? — резко спросил Сивард.

— Были и Дунканы. Лорд Ангус с людьми. Но он уже отбыл. Куда именно — выяснить не успел.

Сивард стиснул подлокотник трона.

— Малькольм Маклафлин? — бросил он.

— Бастард, это правда. Но клан избрал его сам. Здесь, милорд, возникнут сложности: клан стоит за ним крепко.

Человек помедлил, словно подбирая слова.

— Есть ещё что-то… Я чувствую это. Нить, которую пока не удалось ухватить. Дайте мне ещё время — и я докопаюсь.

Сивард долго молчал. За стенами завыл ветер, и море ответило ему глухим рокотом. Наконец он заговорил:

— Если всё так, как ты говоришь… возвращайся. Следи зорко. Любое движение — сразу ко мне.

— Слушаюсь, милорд.

Человек снова склонился и, пятясь, исчез в узкой тени за троном, где скрывалась потайная ниша — ход, известный лишь немногим.

Сивард остался один лишь на миг. Его лицо потемнело; в нём боролись ярость и расчёт. Затем он резко ударил ладонью по подлокотнику.

— Позвать Уолтеофа. И советников. Немедленно.

Вскоре в зал вошёл его старший сын — Уолтеоф, высокий, широкоплечий, с тем же северным размахом в движениях, что и у отца, но с ещё горячей, не до конца укрощённой кровью. За ним — старшие вассалы и военные советники.

Сивард поднялся. В этот миг он был не просто графом — он был вождём.

— Слова Магнуса Маклафлина подтверждаются, — произнёс он, обводя взглядом собравшихся. — Макбет опирается на Маккену, а значит, ударим туда, где он считает себя в безопасности.

Он сделал паузу, давая словам лечь тяжело и неотвратимо.

— Готовьте поход. Выступаем через пять дней.

Уолтеоф шагнул вперёд, глаза его загорелись.

— Нортумбрия готова, отец.

Сивард кивнул.

— Тогда пусть Альба вспомнит, что север помнит старые дороги к её сердцу.

И море под Бамбургом, словно услышав это, ударило в скалы с новой, тревожной силой.

Замок Маккена.

Лиам.

Я ещё мал, но мир вокруг меня уже велик, и каждый день в нём случается что-нибудь важное — если, конечно, уметь смотреть внимательно.

Мы с Оливкой растём, как говорят взрослые, в любви и радости. Я не совсем знаю, что это значит, но знаю, что по утрам мама улыбается так, будто солнце встаёт из-за её плеча, и от этого в комнате сразу становится тепло. Она рассказывает нам сказки — про хитрого и ловкого колобка, который не боиться лис, про отважных королей, про девочку в красной шапочке, которая не боялась волка, про мальчика с пальчика, победившего великана и конечно про принцесс. Эти последнии особенно нравяться Оливки. А я себя представляю то хитрым колобком, то мальчиком с пальчиком, то отважным принцем. Иногда мама говорит:

— Лиам, слушай внимательно. В сказках спрятана правда.

Я тогда киваю, хотя не всегда понимаю, где именно она спрятана. Но делаю вид, что понимаю — мама это любит.

Игры она придумывает такие, каких больше ни у кого нет. То мы строим замок из подушек, то прячем сокровища под лестницей. А игрушки… они красивые, гладкие, пахнут деревом и краской. Есть у нас игрушки-подушки, это такие мягкие зверюшки: у меня медведь, а у Оливки заяц. Но всё равно самые лучшие — те, что можно найти самому.

Папа — совсем другой. Он смеётся громко и легко подхватывает Оливку на руки, кружит её так, что она визжит от восторга и кричит:

— Ичё! Ичё, папа!

Меня он так не кружит. Зато даёт мне меч. Пока деревянный, но папа говорит:

— Дерево — хорошее начало. Сталь приходит позже.

Он учит меня держать его крепко, но не зажимать пальцы, ставить ноги ровно и смотреть вперёд.

— Ты мужчина, Лиам, — говорит он. — А значит, защитник. Оливки и матушки.

Я тогда выпрямляюсь и чувствую, как внутри становится что-то большое и серьёзное. Оливка смотрит на меня снизу вверх и шепчет:

— Ты мой лыцаль.

И это, по-моему, важнее любого меча.

Бабушки — это отдельная история. Бабушка Фиона считает, что мы худые и нас надо кормить чаще. Бабушка Оливия уверена, что мы умные и нам всё можно. Они спорят, но обе при этом суют нам в руки сладости и гладят по головам.

— Не бегай так быстро, — говорит одна. — Пусть бегает, у него крепкие ноги, — отвечает другая.

А потом они смеются.

Но самый лучший всё равно дядя Роб.

Он приходит так, будто приносит с собой целый сундук тайн, даже если руки у него пустые. Однажды он показал мне большой гвоздь.

— Смотри, — сказал он заговорщицки, — этим можно копать землю. А ещё… — и он понизил голос, — ковырять сундук.

Мы с Оливкой смотрели на гвоздь, как на волшебную палочку из маминых сказок. И когда дядя Роб отвлёкся, я стащил его. Сначала, чтобы лучше рассмотреть, но потом забыл его вернуть, так и ношу его с собой в кармашке.

— А ещё, — добавил дядя Роб, — если смазать руки маслом, можно выскользнуть из любого хвата.

— Дазе папиного? — спросил я.

Он подмигнул.

— Особенно папиного. Но это секрет.

Я кивнул. Настоящие секреты я умею хранить.

А потом есть Дымка и Пушок.

Дымка — кошка, серая, как туман над рекой. Она сама выбрала меня. Сразу, еще котёнком, посмотрела и улеглась мне на колени. С тех пор это её место. Пушок — светлее, мягкий, как облако, и он не отходит от Оливки ни на шаг. У Оливки есть большая проблема, как говорит наша мама, она суёт нос куда нельзя, залезает всюду, где можно и нельзя.

— Оли, не лезь, незя! — говорю я ей.

Она смотрит на меня серьёзно-серьёзно и отступает. Потому что меня она слушается. Всегда.

Только Тикси, служанка с нижнего этажа, кривится, когда нас видит.

— Опять эти дети, — бурчит она.

Я не знаю, чем мы ей не нравимся. Может, потому что мы смеёмся громко. Или потому что мир для нас пока слишком интересный.

Я думаю, это не страшно.

Ведь у меня есть меч. Пусть деревянный. И гвоздь дяди Роба. Есть Оливка, которую надо защищать. И есть целый замок, полный тайн, которые ещё только ждут, чтобы их нашли.

Разговор, который никто не услышал.

Первая половина октября уже принесла с собой ранние сумерки. Вечер лег на замок холодным плащом: влажный ветер шевелил облетевшие листья, луна то показывалась из-за туч, то снова пряталась, будто и сама подслушивала людские тайны. За конюшнями, у старой каменной стены, где тень была гуще, чем свет, встретились двое.

— Долго ты сегодня задержалась, моя цыпочка, — негромко проговорил мужчина, кутаясь в плащ и оглядываясь на тёмные окна.

— Да всё эта чертова Агнес, — с усталым раздражением ответил молодой женский голос. — Совсем нас сегодня загоняла. Еле вырвалась, мой милый.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше расчёта, чем нежности.

— Ничего, скоро у меня будет полно денежек, — сказал он мягко, почти ласково. — Я заберу тебя отсюда. Ты достойна лучшей жизни, чем выносить чужие горшки, моя цыпочка.

Женщина вздохнула; в этом вздохе смешались надежда и страх.

— Я верю тебе… — прошептала она. — Только скажи, что мне делать.

Мужчина приблизился, понизил голос ещё сильнее.

— Ты должна мне помочь. Вот, — он вложил ей в ладонь два небольших мешочка. — В беленьком — порошок. Его подсыплешь в питьё лорда. А в сером… — он на миг замолчал, подбирая слова, — …в питьё малышей. Когда в замке начнётся переполох, ты будешь должна…

Он не договорил.

Из-за угла донёсся звук шагов, затем — приглушённые голоса, смех, звон металла. Кто-то шёл по двору, не подозревая, насколько близко прошёл к чужой тайне.

Мужчина резко отступил в тень.

— Тсс… — прошипел он.

Женщина сжала мешочки, спрятала руку в складках юбки. Оба замерли, будто стали частью каменной стены, холодной и безмолвной.

Шаги приблизились, потом удалились. А ночь, как и прежде, хранила молчание — но уже не невинное, а отягощённое замыслом, которому суждено было вскоре выйти на свет.

Эвелин.

Время близилось к обеду. День стоял ясный, но уже по-октябрьски прохладный: в окнах замка дрожал бледный свет, а в саду золото листвы смешивалось с густой зеленью вечнозелёных кустов. Дети с няней гуляли на детской площадке — оттуда доносился звонкий смех и размеренный голос, читающий им считалку. Я на миг задержалась у окна, вслушиваясь, и сердце моё было спокойно.

В замке же каждый был при деле. Я хлопотала по хозяйству, отдавая последние распоряжения к обеду; Йенн, как и подобает господину и воину, занимался осмотром оружия — металл звенел, клинки поблёскивали, словно напоминая, что мир хрупок даже в часы кажущегося покоя.

И вдруг — протяжный сигнал с вышки, резкий, но не тревожный.

— Всадники! — донеслось со двора.

Через несколько мгновений стало ясно: вернулся мой дед, Ангус Дункан, и с ним — дяди и кузены, что уезжали в Камбрию. Их появление было быстрым, почти поспешным. Пыль дорог ещё не осела на плащах, но они уже приводили себя в порядок, смывая путь с рук и лиц, и мы без промедления направились в кабинет Йенна.

Кабинет встретил нас знакомым полумраком и запахом дерева, кожи и старых свитков. Я села в кресло у стены; на колени мои запрыгнула Дымка — тёплая, тихо урчащая, будто сама искала уюта перед разговором, что обещал быть нелёгким.

Йенн, не говоря ни слова, подошёл к шкафу, достал графин и стаканы и разлил мужчинам немного виски — аперитив перед обедом, дань дороге и напряжению.

И тут всё случилось вдруг.

Дымка резко вскочила, выгнувшись, громко мяукнула — звук был пронзительный, не похожий на её обычный голос — и одним прыжком оказалась на столе, прямо под руку Йенна. Один из стаканов опрокинулся, янтарная жидкость разлилась по тёмному дереву. Кошка мгновенно лизнула лужицу.

— Дымка, ты тоже хочешь виски? — рассмеялся Роб. — Смотрите, всего капля, а она уже пьяна!

Но я уже не смеялась.

Я всматривалась в Дымку — в то, как она дрогнула, как странно повела головой. Мысли молнией пронеслись в моей голове, складываясь в страшную, отчётливую картину.

— Поставьте стаканы. Не пить! — закричала я так резко, что все вздрогнули.

Стаканы немедленно опустились на стол.

— Никто не выпил? — спросила я, чувствуя, как холод пробегает по спине.

— Да нет, не успели, — ответил Грегор, уже нахмурившись.

Я подошла, наклонилась и осторожно понюхала напиток. Ошибки быть не могло.

— Аконит, — произнесла я тихо, но твёрдо. — Всё так, как рассказывала мне бабушка.

В комнате стало глухо, словно стены сдвинулись ближе.

— Дымка всех спасла, — продолжила я, погладив кошку. — Она выживет, отлежится только. Милая… — я наклонилась к ней, — ты получишь самое лучшее молоко, обещаю.

Я выпрямилась и обвела взглядом мужчин.

— Итак, милорды, предатель объявился. Он решился на серьёзные действия. Значит, скоро следует ждать вестей и о Сиварде.— Произнес Грегор.

Слова его ещё не успели осесть, как в дверях появился Пушок. Он громко мяукал, настойчиво, тревожно, будто звал за собой, и смотрел на нас так, словно понимал больше, чем позволено животному.

Мы переглянулись.

— Он нас зовёт, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Значит, произошло ещё что-то.

И в тот же миг мысль, одна на всех, ударила, как клинок.

— Дети! — воскликнули мы с Йенном одновременно.

И кабинет, ещё минуту назад наполненный рассказами и виски, вдруг стал тесным и опасным, словно сама судьба подслушивала нас из каждого угла.

Детская площадка.

Начало октября выдалось на редкость тёплым и ясным, таким, какие случаются на севере нечасто и потому особенно памятны. Солнце стояло невысоко, но свет его был мягок и золотист; он ложился на влажную после ночной росы траву, на дорожки сада, на резные спинки скамеек. Воздух был напоен запахом яблок, земли и едва уловимым дыханием моря.

Детская площадка располагалась в глубине сада, защищённая от ветров живой изгородью. Здесь стояли низкие качели, горка, деревянная лошадка и песочница, окаймлённая гладкими, отполированными от заусенцев брёвнами.

Няня Мия — девчушка двенадцати лет, бойкая, румяная, с быстрыми глазами и уверенными движениями — сидела на скамейке так, чтобы видеть детей сразу. Ей нравилось это место, нравилась её служба и, больше всего, нравились сами малыши. Лиаму и Оливке было всего по два года, но они были необычайно смышлёными и говорили для своего возраста удивительно ясно, хоть иногда и спешили, путая окончания или проглатывая звуки.

Лиам стоял у песочницы, широко расставив ноги, и с серьёзностью взрослого воина строил укрепление. Он аккуратно наполнял деревянную форму песком, прижимал её ладонью, затем переворачивал.

— Мотли, Мия, — сказал он старательно, — это замок, ольшой и башня.

— Очень хороший замок, большой — одобрила Мия. — Прямо как настоящий. А кто в нём живёт?

Лиам на мгновение задумался, нахмурив брови — в этот миг он был удивительно похож на отца.

— Мама, папа… — сказал он и, подумав, добавил: — И Оли. И я. Я лыцаль.

Оливка тем временем раскачивалась на маленьких качелях. Она крепко держалась за верёвки, ножки её болтались в воздухе, и каждый раз, когда Мия слегка подталкивала качели, девочка заливисто смеялась.

— Ичё! — требовательно сказала Оливка. — Ичё, Мия, выше!

— Выше нельзя, — мягко ответила та. — Леди не должна летать слишком высоко.

Оливка на секунду задумалась над этими словами, потом кивнула с видом человека, принявшего важное решение.

— Олошо, — сказала она рассудительно. — Я леди.

Лиам обернулся к сестре.

— Оли, — позвал он, — иди сюда. Тут лов.

— Олошо Ли, иду, — откликнулась она.

Мия сняла ее с качелей и Оливка решительно зашагала к песочнице. — Я плинесу камысек. Для класоты.

Она подняла с дорожки гладкий серый камешек и торжественно положила его на край песочного замка.

— Класиво, — пояснила она.

— Олошо, — серьёзно согласился Лиам. — Это тепель наш дом.

Мия слушала их, не скрывая улыбки: дети говорили просто, но в их словах уже чувствовался характер, упрямство и нежность — всё то, что делает людей теми, кем они становятся.

В этот момент по садовой дорожке быстро прошла служанка. Её шаги были торопливы, юбка чуть приподнята, лицо напряжено. Подойдя к детской площадке, она остановилась и негромко окликнула:

— Мия.

Та тут же поднялась.

— Что случилось?

— Тебя зовёт леди Эвелин, — сказала служанка. — Срочно. Прямо сейчас.

Мия нахмурилась.

— А дети?

— Я побуду с ними, — поспешно ответила та. — Не волнуйся, я дождусь тебя здесь.

Мия наклонилась к малышам.

— Мне нужно ненадолго уйти, — сказала она спокойно. — Я скоро вернусь. Лиам, ты присмотри за Оливкой, хорошо?

Лиам выпрямился.

— Да, — уверенно сказал он. — Я могу.

Мия ещё раз оглянулась, убедилась, что служанка подошла ближе, и поспешила к замку, её шаги быстро стихли среди аллей.

Служанка осталась с детьми. Она посмотрела на них сверху вниз, улыбнулась — улыбкой ровной, но холодной. Она наклонилась к детям с нарочитой лаской, той самой, что звучит мягко, а смотрит пусто. В руках у неё был кувшин и два маленьких оловянных стаканчика, поблёскивавших в солнечном свете.

— А вот и угощение для вас, — проговорила она сладким голосом. — Вкусный сок, тёплый, осенний. Леди Эвелин велела, чтобы вы выпили. Ну же, скорее.

Лиам насторожился не сразу — он был ещё слишком мал, чтобы сомневаться в словах взрослых, но в нём уже жила та внутренняя чуткость, что достаётся детям воинов. Он взял стаканчик обеими руками, понюхал и сделал маленький глоток. Лицо его тут же сморщилось.

— Бяка… — сказал он с усилием, будто слово это было тяжёлым. — Голько.

Оливка уже поднесла стакан к губам.

— Садко? — спросила она, глядя на брата.

— Оли, неть, незя! — вскрикнул Лиам вдруг резко, по-детски, но с неожиданной силой. Он ударил ладошкой по её руке, и стаканчик вылетел, плеснув жидкостью на траву.

Но было поздно. Они оба уже сделали по глотку.

Служанка резко выпрямилась. Лицо её на миг утратило притворную мягкость.

— Ах вы… — начала она и тут же осеклась.

Лиам пошатнулся, словно земля под ногами стала мягкой и ненадёжной. Он схватился за край песочницы.

— Гоова… — прошептал он. — Кутися…

Оливка присела на корточки, прижав ладошки к груди.

— Спать очу… — сказала она тихо, и глаза её потускнели.

— Вот и ладно, — холодно произнесла служанка, оглядываясь по сторонам. — Так даже лучше.

Она резко подхватила детей — по одному под каждую руку. Их маленькие тела обмякли, сопротивление было слабым, почти призрачным.

— Тихо, тихо, — шептала она, таща их по дорожке. — Сейчас всё закончится.

Калитка в саду была приоткрыта. За ней, в тени старых кустов, стоял мужчина. Высокий, в тёмном плаще, с надвинутым на лицо капюшоном. Его силуэт казался частью сумерек.

— Милый, — с торжеством сказала служанка, переводя дыхание, — я всё выполнила, как ты велел. Напиток, думаю, выпил не только милорд Йенн, но и гости, что прибыли сегодня.

Она улыбнулась, ожидая похвалы.

— Цыпа, — ответил мужчина негромко, — ты у меня молодец.

Он сделал шаг вперёд.

И в тот же миг его рука метнулась, как змея. Клинок блеснул коротко, почти незаметно, и вошёл ей в живот.

— Милый… почему?.. — выдохнула она, широко раскрыв глаза.

Слова оборвались. Женщина осела на землю, как тряпичная кукла, и трава под ней быстро потемнела.

Мужчина даже не посмотрел на неё. Он деловито огляделся, затем наклонился к детям. Лиам попытался поднять голову.

— Папа… — прошептал он.

Мужчина уложил обоих в большую плетёную корзину, застланную грубой тканью, накрыл сверху мешковиной, потом крышкой и ловко взвалил ношу себе на спину. Корзина чуть качнулась, внутри раздался слабый шорох.

Не оглядываясь, он двинулся к телеге, запряжённой одинокой лошадкой, что ждала в стороне, скрытая за деревьями.

Осенний ветер шумел над садом, и листья тихо падали на дорожки, словно ничего непоправимого только что не произошло.

Лиам.

Я очнулся от скрипа. Сначала подумал, что это старые ворота в замке поют, когда их забывают смазать, но звук был другой — длинный, тянущийся, будто кто-то тянул дерево по камню. Корзина подо мной покачивалась, и от этого внутри всё плыло, как тогда, когда дядя Роб слишком сильно крутил меня на руках.

Темно. Пахнет сеном и лошадью. Я понял — мы едем.

— Оли… — прошептал я и толкнул сестру локтем. — Оли, плоснись. Не спи.

Она зашевелилась, всхлипнула и открыла глаза.

— Ли… — тихо сказала она. — Де мы?

Я не знал, как сказать словами, потому показал ей пальчиком у губ — тихо. Она кивнула. Мы всегда понимали друг друга. Мы же вместе появились на свет, вместе плакали, вместе смеялись, вместе засыпали. Мир для нас был одним и тем же.

Я нащупал в складке своей рубашки твёрдое и холодное.

Гвоздь.

Дядя Роб показывал его мне, когда мы копали в саду. Я тогда спрятал его, потому что хорошие вещи надо иметь при себе. Вдруг пригодятся.

Я достал гвоздь и стал осторожно, очень осторожно, ковырять стенку корзины.

— Ли, — шепнула Оливка, — это гвездь дяди Лоба?

— Оли — потём, — ответил я. — Чичас тише.

Корзина была крепкая, прутья толстые, но гвоздь уверенно подрывал их, и мне казалось, что звук громкий, как колокол. Сердце колотилось так, что я боялся — его услышат.

Наконец появилась маленькая дырочка, потом я сделал её больше. Я заглянул — мелькала дорога, серая, быстрая.

— Оли, дай ленту, — сказал я.

— Неть, — прошептала она и крепко схватилась за свои волосы.

— Дай, — сказал я твёрже, как папа, когда он учил меня держать меч.

Она посмотрела на меня, подумала и вдруг быстро развязала ленту.

— Ня, — сказала она. — У меня ичё еть.

Я взял ленту и просунул её в дырочку, и толкнул с силой наружу. Потом мы ехали ещё, но не так долго и я попросил ещё одну ленту. И ещё. У Оливки их было аж одна, одна, одна и ещё одна. Потом я бросил наши носовые платочки. Я бросал их вниз, как камешки, как в сказке, которую мама читала нам вечерами. У меня в кармашке был сухарик. Но я знаю, что его могут съесть птички, поэтому оставлю его нам с Оливкой.

Я вспомнил Мальчика-с-пальчика. Он не боялся. Он думал. Я тоже решил думать. Ленточек и платочков больше не было.

Оливка смотрела на меня так, будто я был самым храбрым воином на свете.

— Оли, — сказал я шёпотом, — чичас ты будешь пакать.

— Чему я? — спросила она.

— Мачики не пачут, — ответил я, как папа.

Она кивнула, набрала воздуха… и заплакала. Громко. Жалобно. По-настоящему.

Телега резко остановилась.

— Ну что ещё?! — раздался грубый мужской голос.

Крышка корзины открылась, и в неё ворвался свет. Я зажмурился, но Оливка не остановилась.

— Пи-пи! — запричитала она. — Я очу пи-пи!

Я подхватил:

— И я тозе!

Страшный дядька смотрел на нас сверху вниз. Лицо у него было злое, как у волка из сказки, а глаза — холодные. Но я смотрел прямо на него и не плакал. Потому что я — Лиам. И я должен защитить Оли.

Страшный дядька буркнул что-то себе под нос и вытащил нас из корзины. Он был высокий, пах лошадью и холодным железом, а рука у него была тяжёлая, как дубовая ветка. Он повёл нас с дороги в кусты, где трава была примята копытами и сыра от утренней росы.

Я шёл и смотрел под ноги, будто просто маленький мальчик, которому надо пи-пи, но в голове у меня всё было как у большого. По дороге я тихонько снял с Оливки её чепчик — тот самый, с вышитым краешком, который бабушка Фиона так любила поправлять ей на голове, — и, будто нечаянно, уронил его у кустов. Не глубоко, а так, чтобы был виден с дороги, если кто-то станет смотреть внимательно.

Оливка ничего не сказала. Она поняла.

Мы сделали пи-пи, а страшный дядька всё это время стоял спиной, но я чувствовал — он слушает. Даже лес будто затаился.

Потом он грубо подхватил нас и снова засунул в корзину.

— Не шуметь, — сказал он хрипло. — А то выпорю розгами.

Я не знал, что такое розги, но слово было колючее, как репей, и я решил, что это что-то очень плохое.

Корзина снова закрылась. Телега тронулась.

Оливка придвинулась ко мне и прошептала:

— Ли… я думала… мы ужим. В лазные столоны. Тода он нас не помает.

Я долго молчал. Телега скрипела, а лошади фыркали, и мне казалось, что весь мир сейчас — это этот скрип и это покачивание.

— Ты орошо плидумала, — сказал я наконец. — Очень умно. Но элиб он догонит не меня, а тебя… я не буду зать, куда он тебя увёз. И што он сделал.

Она тихо всхлипнула.

— Неть, Оли. Я мучина. Как папа. А мы чичас — как Гензель и Глетель. Понишь, мама ласказывала. Они были вместе — они выблались. Элиб лазбежались — плопали бы.

Я взял её за руку. Она была тёплая и маленькая.

Оливка вдруг обняла меня, уткнулась лбом мне в плечо и прошептала:

— Сибо тебе, Ли.

И я понял: пока мы вместе, нас не сломают.

Эвелин.

Мы спешили за Пушком, он периодически останавливался, как будто проверяя, идём ли мы за ним.

И тут на встречу из-за угла вышла Мия, няня детей.

— Мия! — вскрикнула я. — Где дети? С кем они?

Она запнулась, дыхание её было прерывистым, и только с большим усилием произнесла:

— Так, миледи… вы сами меня позвали, — и замялась. — Так… сказала Тикси… она сейчас с ними…

Мир вдруг встал передо мной в жуткой ясности. Тикси — эта робкая, тощая, почти незаметная рябая девица, которая всегда сплетничала с Моли, эта невзрачная и незаметная фигура… вот она и была предателем. Не Моли, а она.

Пушок снова громко мяукнул, торопливо и настойчиво, как будто подгонял нас. Мы устремились в сад,

В саду воздух наполнял запах осенней листвы и теплого солнца, опадавшего на землю первыми золотыми пятнами октября. Листья тихо шуршали под моими шагами, а Пушок, мой преданный спутник, мчался вперед, время от времени останавливаясь и оглядываясь, будто проверяя, бежим ли мы за ним. И мы бежали за ним, но когда мы ворвались в сад, там уже никого не было. Только холодный ветер колыхал деревья и опавшую листву.

Пушок побежал к калитке, и мы, не теряя ни секунды, последовали за ним. И тут, под кустом, мы наткнулись на Тикси. Она лежала среди листвы вся в крови, но еще жива.

Йенн, не теряя ни мгновения, схватил её за плечи и встряхнул. Она открыла глаза, слабые и налитые страхом:

— Где… дети… кто их похитил? — произнес он резко, с ледяным напряжением в голосе.

Тикси взглянула на него и прошептала, едва слышно:

— Марк… это Марк… сын трактирщика…я любила его… — и с этим произнесла последний вздох.

Мы выбежали через калитку, но перед глазами не было никого.

— Телега! — воскликнул Грегор, внимательно осматривая пространство вокруг. — Здесь была лошадь с телегой, так их и увезли!

Только свежие следы на земле, мягко вдавившиеся в сентябрьскую пыль, выдали место, где стояла лошадь с телегой. Они исчезли так быстро, что почти не оставили следов.

Йенн, не теряя ни мгновения, отдал приказы. Мои братья, Роб и Грегор отправляются с ним в погоню, чтобы догнать похитителей.

Меня же не возьмут.

— Эвелин, — сказал Йенн, глядя на меня с тревогой и строгостью, — ты будешь нас отвлекать. Ты должна думать о ребенке, которого носишь.

Сердце сжималось от страха и тревоги, но ум подсказывал верно: сейчас я могла лишь быть тылом, ждать в замке, а не вмешиваться в погоню.

— Я позабочусь о ней и замке, — твёрдо сказал мой дед, лорд Ангус, крепко обняв меня за плечи. — Удачи дети мои. И верните нам наших малышей.

Я кивнула, крепко прижимая ладони к животу. Сердцем я была с ними, но разум понимал — рисковать еще нерожденным ребёнком нельзя. Ветер колыхал верхушки деревьев, солнце висело над замком золотым диском, и я знала: впереди нас ждут тяжёлые часы.

Роб.

Мы выступили поспешно, плотным отрядом, Йенн скакал впереди, как и подобает отцу и лорду, — молчаливый, собранный, с тем особым выражением лица, какое бывает у людей, решивших дойти до конца любой ценой. Я ехал чуть поодаль, вглядываясь не столько вдаль, сколько по сторонам дороги, в кусты, в примятую траву, в каждую мелочь, которую иной глаз счёл бы пустяком.

Следы телеги тянулись уверенно. По направлению было ясно: к землям Маклафлинов. За рекой, у старого тракта, стоял трактир — я знал его, бывал там не раз. «Марк… сын трактирщика», — слова умирающей Тикси снова всплыли в памяти. — Мы идём верно, — сказал я вслух. — Если это Марк, он поведёт туда, где знает каждую тропу.

Солнце стояло уже высоко, но не жгло — тёплый октябрь щедро делился светом, и жёлтая листва тихо шуршала под копытами. Вдруг что-то алое мелькнуло у самой дороги.

Я натянул поводья. — Стойте! — закричал я так резко, что отряд разом осадил коней.

— Что случилось? — нетерпеливо окликнул Йенн. — Роб, ты нас задерживаешь!

Я спешился и подошёл к кусту. Там, зацепившись за колючую ветку, трепетала на ветру маленькая аленькая ленточка. — Смотрите, — сказал я, поднимая её. — Ленточка.

Грегор нахмурился. — И что? Что нам это даёт?

Я поднял голову, и сердце моё вдруг ударило сильнее. — Это ленточка Оливки. И я, кажется, знаю, кто оставил нам этот знак. Йенн вскинул взгляд. — Говори. — Это Лиамчик. Он делает так, как его любимый Мальчик-с-пальчик из сказки. Он метит дорогу.

На мгновение повисла тишина, а потом Йенн перекрестился. — Вперёд, друзья, — сказал он глухо. — И да поможет нам Господь.

Мы поскакали дальше, но уже не вслепую. Теперь каждый куст, каждая кочка были под нашим вниманием. И вскоре — новая ленточка. Потом ещё одна. Тонкие полоски ткани, словно капли крови на зелёно-золотом теле осени, упрямо вели нас вперёд.

— Ты был прав, Роб, — сказал Грегор, и в его голосе впервые за всё время прозвучала надежда. — Мой племянник умён не по годам, — ответил я, чувствуя, как гордость и тревога переплетаются в груди.

Мы ехали дальше. Ленты сменились маленькими платочками, небрежно брошенными у дороги, но так, чтобы их увидел тот, кто смотрит сердцем, а не только глазами. И наконец доехали до развилки. Куда же нам свернуть? И вдруг , у поворота, где дорога свернула вправо и спускалась к низине, мы нашли чепчик Оливки — белый, с вышитым краем, лежащий на траве, словно тихий крик о помощи.

— Воистину, Йенн, — восторженно воскликнул Грегор, — твой Лиам станет великим воином!

Йенн ничего не ответил, лишь сжал кулаки и кивнул. Но я видел: вера его укрепилась. И наша тоже. Теперь мы знали — мы идём по верному следу. А это значит, что надежда жива, и дети ждут нас впереди.