Глава 12 — Тварь такая

Выхожу из тачки. Как побитый щенок смотрю ей вслед.

Хочется проораться…

Хочется идти за ней.

Бесконечно прессовать за этот выбор!

И что-нибудь разнести. Не фонарь. А всех, кто мог прикасаться к ней. Уничтожить нахуй. Стереть! И ее тоже. Тоже, да. Потому что, не принять, не отпустить теперь!

— Аксёнов, ты дебил? — шокированно толкает меня в плечо Волков. — Я что — для этого ее искал?

— Я ей... — сглатываю ком в горле. — В любви признавался... Руки целовал... Я для нее всё готов был... — тру онемевшее лицо.

— Так, а чо она сделала-то, я не понял? — тупит Платон.

— Ты чо, угораешь сейчас надо мной? — разворачиваюсь к нему.

— Не.

Опасливо делает шаг назад под моим осатанелым взглядом.

— Реально не понял.

— И я... не понял, — чешет затылок Волков.

— Ты, блять, десять минут назад на эти елозящие сиськи любовался. И ты как никто другой знаешь, что по щелчку мне любая из них прям в тачке "минуэт станцует", вот здесь! — яростно тыкаю пальцем на стоянку. — А сейчас спрашиваешь меня, что она сделала? Ты еще скажи, что ни одной тут не трахнул!

Мне хочется ему всечь за это. Едва сдерживаюсь!

Но он ни в чем не виноват. Не виноват.

— Так, она может, просто тачки чинит, — настороженно пожимает плечами Волчонок. — Ты ж говорил, что она чинит тачки… Мы ж поэтому и приехали.

— В мойке, блять, чинит?!

— Это сервак.

— Это мойка! — рявкаю я, вспоминая фасад. — Сar wash!

— Это сервак с мойкой, брат. Там просто вторая вывеска не горит. А там, — кивает мне дальше, — тюнинг.

— Да?.. — тяжело сглатываю я.

Охуевше разворачиваюсь, глядя на закрытую дверь.

— А чо вы, мать вашу, стояли глазами хлопали?! Сказать нельзя было??

— Я говорил! — возмущенно взвивается Волков.

— Хуево, значит, говорил!

Психуя, пинаю по колесу.

— Сука... — тру ладонями лицо, пытаясь протрезветь.

— Вы что не могли меня тормознуть? — развожу руками в недоумении.

— Слышь, Аксенов... — быкуют, толкая меня в плечи. — Ты с больной головы на здоровую не перекладывай.

Пытаюсь осознать, насколько нажестил. Но не могу воспроизвести детально. Аффект. Но мне кажется, нормально так...

— За фонарь заплатить надо, — кивает на него Платон. — Вычтут же с девочки. С нее проще, чем с тебя.

— Сейчас я... — сжимаю переносицу. — Слова цензурные подберу.

— А давай не сегодня, а, братишка? Чо-та как-то у тебя масть не пошла, — убеждает Платон. — Мы сейчас вдвоем зайдем с Волчонком, извинимся. Заплатим. Аглае скажем, что...

— Что друг дебил... — поддерживает его Волков. — Но завтра он приедет трезвый и все разрулит, покается.

— Нет... Я трезвый уже. Почти.

Шарюсь в бардачке, вытаскиваю банку минералки.

— Боюсь, завтра заново придется искать. К батарее же ее не вариант пристегнуть, да? — выпиваю залпом полбанки. — Ну и не хочу я ее такой... до завтра держать.

— Какой?

— Убежденной в том, что я невменяемый дебил.

А я не дебил... Мне просто было... невыносимо!!

Убеждают меня, что я пьяный. И не ходить самому.

Но я не слышу. Там Аглая... испуганная, заплаканная, обиженная на меня.

И я все еще хочу убедиться, что я ошибся. Что это никакая, не ёбанная мойка. А всего-то автосервис.

— Волков, поехали, объедем со входа. Масло поменяешь там, — нервничаю я.

— В среду менял.

— Еще раз поменяешь, Тим!

— Ладно! Только попробуй еще неадекват какой-нибудь...

— Да всё. Норм я. В себе. Каюсь.

— Бля… Стекло разбито! — жалобно сводит брови.

— Вот его и поменяем, — щелкаю пальцами.

Поднимаю ее белый, испачканный в грязи зонтик. Зачем-то открываю. На нем серые графичные бабочки. В грязи... Отпечаток моей подошвы. Сломанные спицы.

— Что происходит? — поднимаю глаза в темное небо. — Я не понимаю.

— Это любовь, братан, тварь такая… Хуже чумы.