Глава 6

– Да все уже, все. Не трясись ты, как в брачную ночь, больше не укушу. Я так, считай, любя-шутя-нарочно.

Сашу знобило. Трясло так, словно ее с размаху швырнули в январскую прорубь: кругом хрустел лед, и мир был насыщенно-синим с проблесками голубого и мазками золота. Так было легче. Так можно было не думать о том, как гвозди вылетели из портупеи Дениса и черно-серые языки тумана расплескались по улице. Упырей рассыпало грязными лохмотьями пепла, а Зоя…

Когда Зоя рухнула на асфальт, захлебываясь криком и кровью, то Сашу подхватили под руки и поволокли прочь. Обернувшись, она успела увидеть, как отовсюду бегут люди, вставая между ней и Денисом, давая время, рассыпаясь по асфальту. Улицу наполнило ревом и воем, и Саша увидела, как вывернувший из-за угла седан виляет на асфальте, пытаясь свернуть и скрыться: никому не хочется попадать в чужие разборки. Она так и не поняла, получилось ли у него это.

Знакомый упырь был в той же самой футболке с пирамидами, в какой она увидела его в первый раз; он перехватил Сашу, обнял, прижимая к себе, и иссиня-черные крылья поднялись до небес.

«Денис», – только и успела подумать Саша.

– Соскучилась по мне? – глумливо осведомился упырь и издевательским козлетоном пропел ей на ухо: – Крутится-вертится, хочет упасть, кавалер барышню хочет украсть! Давай держись, не падай.

Все было похоже на какой-то липкий кошмар, из которого не было выхода. Саша билась в нем, пытаясь освободиться, и не могла. Вспоминалась лужа крови, которая растекалась из-под груди Зои, и чудовище, которое стряхивало с себя Дениса, словно старую одежду. Это было безумие, и в какой-то момент Саша особенно отчетливо поняла: отсюда нет выхода. Нет и никогда не будет.

Она не вернется. Мама так ее и не дождется.

– Давай не трясись уже. Подумаешь, куснул. Я же не грыз, а так, от избытка чувств. А я бы мог! – произнес голос упыря. – Я, между прочим, уже давно на голодном пайке сижу, на свиной кровушке. А от нее толку-то. Разве что ноги не протянуть. А вот человеческая, от такой юной да свежей…

– Заткнись уже, придурок, голова от тебя гудит. Не сидишь ты на свиной кровушке, тебе донорскую дают.

Сашу похлопали по щекам, и она почувствовала клевок шприца в руку. Сразу же сделалось легче: тошнота отступила, голова просветлела, пришли запахи каких-то лекарств и почему-то сырой земли. И нахлынули звуки: механическое попискивание приборов, звяканье медицинских инструментов в кувезе.

– Вот, умница. Давай открывай глаза. Поднимайся, Спящая красавица.

К искреннему удивлению Саши, это у нее получилось. Она обнаружила, что лежит на больничной койке: от правой руки тянулась трубочка капельницы, над головой мигали палатные мониторы. Упырь расположился на соседней койке, сидел, беспечно болтая ногами. Увидев его, Саша испытала мгновенное обжигающее желание вцепиться ему в глотку обеими руками, и писк от монитора сделался тревожнее и громче.

– Ну подумаешь, куснул! – осклабился упырь.

К Саше подошел врач – рыжеволосый здоровяк в светло-зеленом комбинезоне, – подкрутил колесико капельницы, и она вдруг вспомнила, как они с Денисом завивали березку.

Жив ли он? Хоть бы он был жив, хоть бы Зоя была жива – тогда они смогут вытащить ее отсюда.

– Посидела бы ты на этой свиной дряни, тоже кусалась бы. Я не вытерпел! – Упырь явно паясничал, наслаждаясь ситуацией. Его забавляло все это: и Саша на койке, и то, что гвозди вылетали из портупеи Дениса золотыми кометами, и то, как Зоя упала, когда ее хлестнуло туманное щупальце.

Он-то держался в стороне. Пустил свою армию на Дениса и, пока тот распылял упырей, выжидал удобного момента, чтобы схватить Сашу и убраться прочь.

– Заткнись уже, Павля, достал, – процедил врач, и упырь закивал и приложил палец к губам: дескать, молчу, молчу.

Саша отвернулась. Тело казалось чем-то ненастоящим – ватной игрушкой, которую выпотрошили и набили заново, и теперь надо было привыкнуть к свежей начинке, как-то двигаться, жить дальше, но она не могла.

Зоя. Денис.

– Все, все, не плакать, – сказал Павля, спрыгивая с койки. Он прошел к дверям; увидев, что упырь собирается уходить, врач вздохнул с видимым облегчением: Павля ему не нравился, Саша это видела. – Конфеты будешь? «Коровку»? Тебе надо повышать уровень сахара в крови. Или барбарысок кулек? Скажи, я принесу по старой дружбе.

– Я бы эту «Коровку» тебе в задницу засунула. Вместе с барбарисками, чтоб башка не шаталась, – прошипела Саша, вложив в едва слышные слова всю свою ненависть. Упырь рассмеялся, послал ей воздушный поцелуй и вышел в коридор. Врач посмотрел ему вслед и негромко сказал, словно говорил сам с собой:

– Шнайдер пятнадцать таких, как он, просто распылил, когда тебя брали. Чудом ушли. Он бы и тебя смахнул, это точно.

Саша решила не комментировать это чудо. Врач посмотрел на мониторы, потом отсоединил капельницу от руки Саши и, ничего не говоря, вышел. Саша хотела было шевельнуться, посмотреть, что еще есть в палате, но тело наполнилось такой вязкой слабостью, что она обмякла на койке и какое-то время просто смотрела в потолок. В голове не было ни единой мысли. Шея чесалась.

Неужели упырь и правда ее укусил? Вспомнился Слава в автобусе, который проверял ее шею, вспомнились старухи, которые испугались, что «спортили девчонку». Вспомнилось завитое березовое окно, испуг и облегчение в лице мамы. Мама…

«Я обязательно вернусь, – пообещала себе Саша. – И с Денисом и Зоей тоже все будет хорошо. Я не сдамся. Ради мамы и ради них – я не сдамся».

Когда открылись двери и в палату зашел уже знакомый врач в компании человека в полном защитном костюме, то Саша отчеканила:

– По какому праву вы меня здесь держите?

Незнакомец рассмеялся: наверно, Саша выглядела крайне забавно, когда говорила о правах, и это его умилило – так умиляет ребенок, когда с серьезным видом говорит о взрослых вещах, которых не понимает. Костюм делал его похожим на космонавта, маска скрывала лицо и искажала звуки – Саша видела только его глаза, цепкие и холодные. То ли он был болен, то ли боялся что-нибудь подцепить в палате, то ли не хотел, чтобы Саша узнала, как он выглядит.

– По праву владения, Сашенька, по праву владения! – весело сообщил он. – Вы, моя хорошая, теперь в определенном смысле моя собственность, а такую собственность, как вы, не разбрасывают без присмотра. Шнайдер может подтвердить, вон как он за вас сражался, даже старую подругу не пожалел. Так что вы мой прелестный сосуд, в который я буду вливать магию. – Он обернулся на врача и полюбопытствовал: – Петр Владимирович, это не слишком предосудительно звучит?

Врач равнодушно пожал плечами.

– Я живой человек! – возмутилась Саша, чувствуя, как к щекам приливает румянец. – Рабство в позапрошлом веке отменили! Вы еще не в курсе?

Незнакомец присел на край койки и дружески похлопал Сашу по руке. Прикосновение заставило ее поежиться и отстраниться.

– Я хочу вам кое-что объяснить, Сашенька, – дружелюбно произнес он, но за этим дружелюбием скрывались холод и ненависть – настолько сильные, что у Саши свело живот. С этим человеком не стоило шутить: сейчас от него катила такая тяжелая, подавляющая волна, что хотелось лечь на пол, свернуться калачиком и закрыть руками голову, умоляя о пощаде. – Все ваши, как вы говорите, права остались в вашем мире. Здесь вы моя вещь. И вы живете до тех пор, пока я хочу, чтобы вы были живы и здоровы. До тех пор, пока вы мне полезны. Вы это понимаете?

Что тут было не понять… В носу засвербело, и Саша поняла, что готова расплакаться от отчаяния. Незнакомец вновь погладил ее по руке и одобрительно сказал:

– Вижу, что понимаете. Вы же умная девочка, Сашенька, правда? Вот и будьте умницей, ведите себя хорошо, и с вами все будет в порядке, это я обещаю.

Саша все-таки всхлипнула.

– Что вы хотите со мной делать?

Незнакомец вздохнул. Ледяной блеск его глаз несколько смягчился: кажется, ему понравилось, что Саша прекратила возмущаться и перевела разговор в практическую плоскость.

– Скажу сразу: больно вам не будет, не бойтесь. В вас станут переливать чужую магию. Хранить какое-то время. Потом забирать. У Аглаи вы были? Семенихин хотел сделать из нее такой сосуд, но в итоге потерпел поражение. Нужен тот, кто полностью лишен личной магии и не так источен болезнями. Такой человек, как вы.

Он говорил неторопливо, четко проговаривая каждое слово, словно что-то объяснял ребенку или старику и хотел, чтобы его объяснения поняли и запомнили навсегда.

– Но зачем? – спросила Саша. – Кому она нужна, эта чужая магия?

Человек в защитном костюме рассмеялся звонко и весело. Кажется, она забавляла его.

– Магия, Сашенька, это огромный и очень важный ресурс, – произнес незнакомец. – Грубо говоря, как нефть. При правильном обращении она способна, например, исцелять страшные болезни. И вот представьте, сколько заплатит президент какой-нибудь страны за то, что чужая магия гарантированно излечит его близкого человека от смертельного недуга?

– У вас провал в логике, – припечатала Саша. – Вряд ли тот человек выживет, если в него перельют чужую магию. Аглая не справилась.

Незнакомец вздохнул.

– Сашенька, ну вы же умная девушка. Никто ведь не льет в бензобак чистую нефть, правда? С магией то же самое, что и с нефтью. Привези ее на завод, переработай – и получишь бензин, гудрон, пластмассу, синтетические ткани. Семенихин не перерабатывал нефть, а вот я – да. Нашел способ и не рассказал ему об этом.

– То есть я цистерна, – пробормотала Саша. – А это все – ваш завод.

Человек в защитном костюме снова рассмеялся.

– Верно, хотя мне не нравится называть такую милую барышню цистерной. Ну что, мы договорились? Будете вести себя примерно? Если не взбрыкиваете и спокойно делаете то, что велено, то я обещаю вам бонусы. Выход в город, например. Почему бы не сходить в кино, ну там, в парк или на выставку. Шоппинг, опять же. Павел всегда составит вам компанию, а я велю ему вести себя прилично.

– Буду, – вздохнула Саша. Деваться все равно было некуда. Можно, конечно, поиграть в партизана, который не сдается фашистам, но вряд ли это поможет ей отсюда сбежать. Вряд ли она тогда сумеет вернуться домой хоть когда-нибудь.

– Ну вот и умница. Я сразу понял, что вы умница. Павел, кстати, прав, вам надо повысить уровень сахара в крови. Немножко. Хотите сладкого?

– Лучше пиццу, я не люблю сладкое, – сказала Саша и без перехода спросила: – Зоя Воздвиженская умерла?

Она боялась услышать положительный ответ, но без ответа было еще хуже. Незнакомец усмехнулся.

– Нет, хотя ваш общий дружочек ее задел. Она в больнице; говорят, завтра уже выпишется. Шнайдер тоже. Развоплотил пятнадцать моих сотрудников, я уж думал, что его не получится вырубить. Ловкий он парень, правда?

От облегчения хотелось разреветься в голос. Они были живы – а раз сумели выжить, то обязательно придут сюда. Похоже, незнакомец прочитал мысли Саши, потому что добавил:

– Он не придет. Можете мне поверить, Сашенька, и не тешьте себя напрасными надеждами. Как говорит моя секретарша, очки надежды разбиваются стеклами внутрь, и осколки проходят до самого сердца.

Саша стиснула зубы, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, стараясь успокоиться и взять себя в руки, и спросила:

– Как вас зовут?

Ей показалось, что незнакомец улыбнулся под своей маской.

– Можете называть меня Кирилл Петрович, – представился он. Врач негромко кашлянул, и Кирилл Петрович хлопнул ладонями по коленям и встал с койки. – Ладно, я совсем вас заболтал, а вам нужен отдых. Приходите в себя, Сашенька. Работы вам предстоит много.

* * *

Пип. Пип. Пип.

В какой-то момент Денис услышал пиканье, и это вернуло его в жизнь. Туман ворочался, нехотя укладываясь в жесткие границы человеческого тела, и Денис вспомнил, как когда-то Татьяна Колобаева, его первая начальница, сказала с непередаваемым презрением: «Ты выродок, вот ты кто».

Да. Так и есть. Этого не исправить. Он давно принял эту печальную истину.

Дышать было больно, глотать еще больнее. Челюсть справа ныла так, словно Денис близко познакомился с каким-нибудь боксером. Он шевельнулся, почувствовал прикосновение простыни к голой спине. Портупея была на месте, с него просто срезали футболку, и сейчас он особенно остро ощущал гвозди – все были на месте, а те, которые выпали, торопливо вбили в плоть, не особо заботясь о его комфорте. Не до удобства, когда надо спасать магического выродка и не умереть при этом самим.

Пип. Пип.

Он открыл глаза и увидел палату реанимации, знакомую палату, уже приходилось в ней бывать. Здесь царил сумрак, который едва разгоняла маленькая лампа за столом дежурного врача: за окном стояла непроглядная темень. Ночь. Такая же, как та, которую они с Сашей провели на берегу пруда.

Саша.

Денис прислушался к течению магических полей, которые пронизывали мир, уловил время: без четверти двенадцать. Дернул одну из шафрановых нитей, плывших мимо: Зоя лежит этажом ниже, и все не так страшно, как показалось вначале. Утром ее уже выпишут. Врач оторвался от заполнения карт, одарил Дениса неприятным взглядом и проронил:

– Хватит, Шнайдер, лежите уже спокойно.

Денис вздохнул.

– Попить дайте.

Попить дали через пятнадцать минут – видимо, врачу нравилось его мучить. Он мазнул мокрой палочкой по губам, и Денис выдохнул:

– Вот спасибо. Ящик коньяка поставлю за вашу доброту.

– Я не пью, – отрезал врач, и Денис подумал: «Да, тут меня не любят, как, впрочем, и везде».

Интересно, повесят на него покушение на коллегу при исполнении или нет? Денис шевельнулся, и гвозди, словно в наказание, погрузились в тело еще глубже.

Ничего. Перетерпим.

Он снова пробежался по нитям в течениях магических полей. Саши Ромашовой не было. Она не вернулась в свой мир, но была слишком далеко для того, чтобы Денис мог ее обнаружить. Украли, вырвали из рук… Мысли напоминали позавчерашние переваренные макаронины, и это было хорошо: нет мыслей – нет волнения и напрасных сожалений. Денис шевельнулся на койке и произнес:

– Мне бы по-маленькому…

– У вас катетер, Шнайдер, – издевательски отметил врач. – Лежите смирно.

Вот, значит, как. Полный пансион.

Денис попробовал еще раз прикоснуться к Зое, но у него не получилось. Ладно, он выяснил, что она жива, пока этого достаточно. Хотелось верить, что все это не разрушит их старую дружбу.

Он не знал, что выбило столько гвоздей. Сейчас Денис пробовал вспомнить, что случилось перед тем, как вылетел первый гвоздь, но воспоминания казались блеклыми, неживыми – возьмешь их в руки, и они рассыплются на растрепанные волокна. Но Денис точно знал: на него воздействовали со стороны. Кто-то, стоявший позади главного упыря, который раскрыл крылья над Сашей, нанес удар, и Денис стал растекаться дымящейся тьмой.

Возможно, это был Сапнов. Или его ученик. Или тот, кто организовал похищение Саши из ее мира.

В теле было неудобно. Тело казалось деревянной колодой – невозможно было пошевелиться. Врач поднялся, покрутил колесико капельницы, и Денис вскоре почувствовал, что начинает засыпать.

Ему редко что-то снилось, и сейчас Денис рухнул в сон, словно в ледяную воду; вода вынесла его в маленькую часовню, и на душе сделалось спокойнее. Он знал это место, он приходил сюда в детстве – здесь, под теплыми взглядами святых, он примирялся с собой и начинал верить, что с ним еще все может быть хорошо. Потом в портупею вбили первый гвоздь, его душа стала покрываться ледяной коркой, и тогда Денис понял: молиться больше не нужно. Это уже не поможет.

Часовню украшали березовые ветви, и Денис вспомнил: верно, была же Троица… Клепальная суббота, когда упырь прижимал к себе русалку, чтобы осушить ее и увеличить силы в несколько раз, – а за ней Троица. На скамеечках, которые обычно занимали старухи, сейчас сидели куколки из травы, одетые в белые платьица с красной вышивкой. И когда Денис посмотрел на эти традиционные народные игрушки, его вдруг пробрало морозом.

Сейчас в них таилось что-то жуткое. Крестики нарисованных глаз были странно живыми, и Денис чувствовал, что куклы смотрят на него. На одной из них болтался молот Тора, который совсем недавно висел на шее Фила.

Денис поднял голову: в подкупольном пространстве не было росписи, и сейчас он увидел, как по синей краске ползут темные потеки. Это была не кровь, а что-то намного страшнее.

Это живые души испарялись и падали росой из невообразимой высоты. Это их мысли и надежды струились чернотой по синеве.

– Денис…

Он посмотрел туда, где раньше был аналой, и увидел груду шкур – грязных, необработанных, со слипшейся шерстью, покрытой гноем и кровью. Это было безумно и нелепо, и от этой нелепости просыпался липкий ужас. В животе заворочалась тошнота, подкатила к горлу. Оскверненную часовню наполнял болезненный сумрак и запах гниения, словно она стояла не в центре бойкого обжитого квартала, а где-нибудь на болоте, и с самого дна трясины поднимались бесформенные тени мертвецов, что скопились там с начала времен, и шли к распахнутым дверям.

Это было их место. Это был их храм и их утешение. Денис понял, что низкий гудящий звук, который все это время наполнял часовню, был гудением миллиардов мясных мух.

Он обернулся. Мертвецы еще не входили в двери, но в одном из силуэтов, которые толпились снаружи, Денис узнал Аглаю. Призрак Фила стоял рядом с ней, и от него веяло отчаянием и тоской.

– Денис…

Свечи, криво приткнутые в кандилах, вдруг вспыхнули сильнее. Шкуры шевельнулись, и Денис увидел выброшенную из-под них руку Зои. Он узнал ее по простому серебряному кольцу, по шраму на указательном пальце.

– Помо… ги…

Он рванулся к ней, и сразу же часовню наполнили вопли и грохот. Тысячи невидимых рук колотили по куполу, окнам, стенам. Загрохотала дверь, болтаясь туда-сюда, от порога заструилась тьма. Двигаться было тяжело, словно в воде, но Денис все-таки успел добраться до Зои и неимоверным усилием сбросил с нее шкуры.

Он очнулся в ту же минуту, сел, судорожно скользя по нитям в течениях магических полей. Монитор за его спиной захлебывался скулением и писком, и когда в реанимацию вбежал врач, то Денис сумел поверить в его слова: Зоя жива. С ней все хорошо.

Этого было достаточно. Он снова обмяк на койке и закрыл глаза.

* * *

– И что вы с ним делали?

Кирилл Петрович пришел сразу же после того, как Сашу перевели из реанимации в обычную палату. Сейчас на нем не было защитного костюма – его заменила светлая рубашка с коротким рукавом и джинсы, отглаженные, со стрелками. Шапочка и маска остались, и Саша почему-то подумала, что хозяин этого места лысеет и кокетливо скрывает лысину. Или ему просто нравится шапка с машинками.

– Мы завивали березку, – ответила она. Что-то подсказывало, что сейчас лучше не врать и не умалчивать. Саше казалось, что Кирилл Петрович ее проверяет. – Хотели посмотреть в мой мир.

Кирилл Петрович усмехнулся из-под маски. Окно палаты выходило в свежую зелень березовой рощи; Саша не сводила с нее взгляда.

– Да, наша наблюдательница видела вас. И потом у пруда тоже, – ответил он, и Саша поняла, что Денис был прав.

Они стали участниками эксперимента, за ними следили и контролировали. Должно быть, та старушка в розовой кепке с колченогой собачонкой как раз и работала на похитителей Саши. Или тот парень-бегун. Или мальчик, заклинание которого создало золотую рыбку.

– Получилось?

– Вы и сами знаете, – буркнула Саша. – Получилось. Но потом магия Семенихина затянула меня обратно.

– Понимаете, что это значит? – спросил Кирилл Петрович. – Магия будет в вас всегда, даже когда вы больше не станете работать на меня, и Шнайдер это прекрасно осознавал. Вы не сможете вернуться, Саша. Видите ли, вас нельзя опустошить полностью. Всегда останутся капли, нити, кусочки магии, которую вы переносите. Вы уже не вернетесь к такой себе, какой были раньше.

«Врет», – подумала Саша, и у нее тотчас же заныло в животе. Липкие пальцы тоски приклеились к лицу.

Нет, он не врал, и Саша прекрасно это понимала. Когда они были в квартире у Аглаи, она случайно поймала отражение Дениса в зеркале, когда он смотрел на нее и думал, что его не видят. Все было как всегда, но во взгляде Дениса плавала такая ледяная алчность, что сразу же становилось ясно: он никогда не разожмет рук и не выпустит свою находку.

Зачем тогда пошел завязывать березку в парке? Возможно, еще сомневался, возможно, еще мог отпустить.

Может, тогда забрать сюда маму, когда все закончится? Мысль была отчаянной и глупой, но Саша никак не могла ее прогнать.

– Вы ведь знаете, кто он? – уточнил Кирилл Петрович. – Видели?

– Знаю, – кивнула Саша и вспомнила осторожное предупреждение Зои: все, что он испытывает, это голод.

Они провели вместе несколько дней, но Денис ничего не ел. Сэндвич в парке надкусил разве что – потом оставил в пакете недоеденным. Неприятное знобящее чувство прикосновения к какой-то замогильной тайне шевельнулось в Саше.

– Такие, как он, никогда не выпускают того, что попало им в руки. Такова их природа, – с мягким сочувствием произнес Кирилл Петрович, и Саша вспыхнула:

– Какая разница? Вы тоже не собираетесь меня отпускать! Зачем тогда мы об этом говорим?

Она прекрасно знала ответ: затем, чтобы окончательно лишить ее воли и надежды на спасение. Внушить, что у нее нет в этом мире друзей, которые отправятся ее выручать. Тогда Саша погрузится в тоскливое оцепенение и будет покорно делать все, что ей прикажут. Из-за бледно-голубой маски донеслась снисходительная усмешка.

– Затем, чтобы вы хорошо работали, Сашенька, – откликнулся Кирилл Петрович, и Саша угрюмо подумала, что не ошиблась. – И тогда у вас тоже все будет хорошо. Сегодня мы попробуем перенести совсем маленькую порцию чужой магии… скажем так, в рамках эксперимента. Если все пройдет так, как надо, то вы начнете работу.

– Скажите своему упырю, чтобы не кусал меня, – пробормотала Саша. Павля не прокусил ее шею, но отпечатки его челюстей налились впечатляющими синяками, и Саша прекрасно понимала, что должно с ней случиться потом. Кирилл Петрович понимающе кивнул.

– Простите его, Сашенька, он переволновался. Павел неплохой молодой человек, вы это узнаете, когда познакомитесь с ним поближе. И вы ему нравитесь, он сразу это сказал.

– Пусть ко мне не лезет.

– Я уже приказал ему быть сдержаннее. – Взгляд Кирилла Петровича сделался спокойным и дружелюбным – ни дать ни взять родственник, который пришел навестить Сашу в больнице. – Пока отдыхайте, Сашенька, собирайтесь с силами. Может, вам что-нибудь принести?

«Принеси свою печень в кляре», – подумала Саша, но, разумеется, не сказала об этом вслух, заявив, что ей ничего не нужно.

На том и расстались. Кирилл Петрович ушел, а Саша вновь встала у окна. По березовой ветке резво прыгала белка, солнце весело светило, заливая деревья ласковыми лучами, и мир казался чистым и открытым: протяни руку, прикоснись, стань его частью.

Вот бы выбраться из этой комнаты в рощу, попробовать завить березку и вернуться домой…

Через полтора часа пришла немолодая женщина в белом халате и позвала Сашу на обед. Выйдя за ней в коридор, Саша поняла, что находится в самой обычной больнице – такие же белые пластиковые двери, такая же стерильность, такой же лекарственный дух, въевшийся, кажется, в каждую трещинку. На одной из дверей была табличка: «Некроформирование, особый отдел. Предъявите пропуск», и Саша невольно поежилась.

В столовой было пусто, если не считать знакомого упыря, который расположился за столиком у окна. «Свиная кровь», – напомнила себе Саша, посмотрев на высокий картонный стакан с трубочкой у него в руках, и подошла к стойке раздачи. Повариха одарила ее очень цепким и пристальным взглядом, словно сравнивала Сашу со словесным портретом, а потом принесла поднос: борщ, картофельное пюре с биточком, два ломтика хлеба и чай.

Снова вспомнилось про голод, о котором упомянула Зоя, и Саша подумала, что их пикник для Дениса был чем-то вроде актерской игры. Не ест, а делает вид.

Может, он не просто магический выродок, а такой же упырь? Что именно его питает?

Стоило Саше устроиться за столом и погрузить ложку в борщ, как Павля покинул свое место и с невероятно довольным видом разместился напротив. Саша бросила на него тот взгляд, который советует убираться подальше на самой высокой скорости, и процедила:

– Я тебя не приглашала.

– Да ладно тебе! – махнул рукой упырь и с омерзительным хлюпаньем присосался к полосатой трубочке в своем стакане. Кажется, ему нравилось производить на Сашу неприятное впечатление. – Мы с тобой коллеги и, считай, родня.

В борще было довольно много чеснока. Саша выловила его и направила ложку на Павлю. В тех историях, которые она записала за время своих диалектологических скитаний, говорилось прямо: чеснок отпугивает кровососов.

– Вали давай, – посоветовала она.

Павля вопросительно поднял левую бровь, а затем нагнулся к ложке и, не сводя с Саши глаз, втянул чеснок в рот по-змеиному быстрым движением языка. Запил из стакана и улыбнулся так, словно отведал блюдо от мишленовского повара.

– А вы, барышня, еще перекрестите меня, – насмешливо предложил он. – Ну давайте, давайте! Только у нас и не только сегодня: упыри рассыпаются от святого креста!

Саша отложила ложку и взялась за второе. После того как упырь прошелся по ней языком, есть ею резко расхотелось. Значит, легенды были только легендами – или этот Павля какой-то необычный упырь. Генно-модифицированный, с исправленными багами вроде боязни чеснока, креста и святой воды.

На спецкурсе по мифологии им рассказывали в том числе и об упырях – заложных покойниках, чья душа после смерти осталась бродить в месте соприкосновения двух миров, потому что не могла освободиться и уйти в ад или в рай. В древнем заклинании колдун призывал себе на помощь упырей – умерших, убитых, с древа падших, заблудящих, некрещеных, безыменных… А еще считалось, что они вызывают мор, неурожай и засуху. И да, им следовало бояться чеснока, креста и прочих вещей, которые сейчас казались Саше наивными. Павля, убитый в продразверстку, не боялся никого и ничего.

– Ты и святой воды можешь выпить? – спросила она.

Павля снисходительно усмехнулся: кажется, Саша забавляла его.

– Как газировка. Пузырики в нос шибают.

– Что, и в храм войдешь?

– С такой прелестной барышней я всю обедню там отстою и лоб перекрещу.

– А осиновый кол?

– Неприятно, но терпимо. Как говорится, это меня огорчит, но не остановит.

– А ромашка тебе не нравится.

– Так точно. Воняет! Но не иприт, конечно, не иприт.

Саша вопросительно подняла бровь.

– Ты иприт нюхал?

Павля осклабился.

– Я много чего нюхал. Долго рассказывать.

– Медведей боишься? – не отставала Саша.

– Их тут с позапрошлого века не видели. Но если у тебя есть, приводи. Всегда хотел погладить.

– А горсть мака?

Улыбка Павли стала шире. Сверкнули зубы, челюсть, кажется, сделалась крупнее. Ему было весело, а Сашу постепенно накрывало жутью. Наверно, когда все кончится и она больше не будет нужна своим похитителям, ее отдадут упырю, и его диета на свиной и донорской крови прервется.

С ней же ведь будут что-то делать после того, как она уже не сможет работать на Кирилла Петровича и его команду. Наивно рассчитывать, что Саше дадут орден за доблестный труд и пенсию.

– Пересчитывать не буду.

– А хвост есть?

Павля осушил свой стакан, облокотился на стол и, придвинувшись к Саше, шепнул ей на ухо:

– Хочешь, покажу? Приду сегодня вечером, постучу, а ты меня впустишь. Я много интересного покажу, тебе понравится. А то что у нас с тобой за жизнь? У меня пиявки да мавки, у тебя… – Он ухмыльнулся, снова скользнул кончиком языка по уху Саши и шепнул с такой опаляющей страстью, что у нее зазвенело в ушах: – Открой дверь. Вечером.

Это был зов, которому почти невозможно противостоять. Еда оказалась неплохой, и Саша пожалела, что не успела пообедать как следует. Когда вилка воткнулась в запястье упыря, Павля издал сдавленное шипение и отпрянул. Саша выдернула вилку – из четырех ранок выступила темная кровь, кожа вокруг них почернела.

– Не лезь ко мне, – отчеканила Саша. – Это понятно?

– Понятно, что уж там. – Павля лизнул ранки и снова осклабился: – Решительная барышня, люблю таких. Ладно, пойдем. Нас уже, наверно, заждались.

* * *

– Так что меня отстранили от дела.

Дениса выписали утром, Зою – после обеда, и он готов был поклясться, что от них хотели избавиться поскорее. С глаз долой, из сердца вон. Он встретил Зою возле больницы, протянул букет темно-красных роз, ее любимых, и попросил почти с детской мольбой:

– Не сердись на меня, пожалуйста. Прости.

Зоя приняла розы, улыбнулась и погладила Дениса по плечу. Вздохнула – Денис понял, что она по-прежнему жалеет его и в ней нет ни капли злости или раздражения.

– Бедный мой мальчик.

Когда они сели в его внедорожник, то Денис рассказал и о звонке с работы. С сегодняшнего дня он отстранен от всех дел за непреднамеренное причинение вреда коллеге, до сентября ему велено оставаться на больничном, потом на месяц уйти в отпуск – а там Денис не сомневался, что начальство придумает что-то еще, лишь бы не допускать его до работы.

На какой-то миг его ошпарило обидой – но горечь растворилась почти сразу же. Было бы глупо ожидать от начальства чего-то другого, особенно когда ты тот, кто ты есть. На него всегда смотрели как на чудовище, подсчитывая гвозди, вздрагивая, когда появлялись новые, и прикидывая, что будет, если он решит сбросить портупею.

Зоя его жалела. Саша Ромашова боялась, но верила ему.

Думать о Саше было тоскливо. Денис вспоминал о том, как она закричала, когда крылья упыря раскрылись над ней, и ему становилось больно. Не удержал, не спас, не сохранил. Вырвали из рук то, что было самым дорогим и важным.

Впрочем, у него всегда забирали то, чем он владел. В каком-то смысле это было правильно. Живое проходит рядом с мертвым и изменяется, чтобы жить дальше уже в новом качестве. Ледяной кокон его души сделался еще толще, и Денис невольно обрадовался. Так будет легче. Так он сможет жить дальше без ненависти к самому себе – за то, что упустил сокровище, не сберег его, разжал пальцы.

Ему удалось развоплотить целую армию упырей, но Сашу это не спасло.

Он вспомнил свой сон про церковь с тьмой, которая сочилась из стен, и шкуры, из-под которых он выволок Зою, но не стал об этом упоминать. Зоя выслушала его, пошелестела записной книжкой и ответила:

– Ну меня-то, слава богу, не отстранили. А для консультации я могу пригласить всех, кого сочту нужным, хотя бы тебя, и тут никто даже не попробует запрещать. Так что едем сейчас к Добрынину, я позвонила ему из палаты, он ждет. И не имеет ничего против тебя. Я даже удивилась, когда он разрешил тебе приехать.

– Надо же, – усмехнулся Денис, выворачивая на проспект. Александр Константинович Добрынин жил в Яснополянских Выселках, дорога туда займет примерно полчаса. – Наверняка он что-то задумал.

– Конечно. Он ничего не сделает просто так.

Посмотрев на заднее сиденье, Денис увидел «Трех мушкетеров» и спросил:

– Когда это ты была у меня дома?

Зоя улыбнулась той спокойной и мудрой улыбкой, которая всегда заставляла Дениса чувствовать себя ребенком рядом со взрослым, готовым защитить и все сделать правильно.

– Мои коллеги были. Те, которым я могу доверять.

– А такие есть? – усмехнулся Денис.

Зоя лишь кивнула и ничего не ответила. Хорошо, что она доверяла своим коллегам больше, чем он доверял своим.

Неудивительно, что Добрынин поселился именно в этом месте, думал Денис, когда внедорожник сворачивал к воротам особняка. Заповедная зона, культурная обстановка, много зелени – живи и радуйся тому, что живешь. Их встретила молчаливая охрана: провели досмотр и разрешили пройти в сад.

– Не думал, что когда-нибудь зайду так далеко, – пошутил Денис, шагая следом за одним из охранников. Тот обернулся, но ничего не ответил: знал, с кем имеет дело, и понимал, что в этом случае молчание будет золотом и возможностью выжить.

У Добрынина был не просто банальный сад: когда дорожка вывела их к клумбам, Денису показалось, что они рухнули в пестрое облако. Кругом гордо поднимались розовые, сиреневые и белые копья люпинов, покачивались последние ирисы и пионы и уже поднимались флоксы – остальных растений Денис не знал. Часть цветов росла на многоярусной сложной клумбе, часть разместилась в изящных бочонках, и Денис невольно предположил, что под этими цветами Добрынин хоронит своих врагов. Он даже повел носом, пытаясь уловить запах смерти, но его не было. Только волны цветочных ароматов колыхались в жарком летнем воздухе, мягко скользя по лицу.

– Зоя Владимировна! – Услышал Денис вальяжный голос. – Рад тебя видеть, проходи!

Зоя ослепительно улыбнулась и направилась к скамье. Добрынин, совершенно седой, громадный и смуглый почти до черноты, поднялся навстречу, церемонно поднес к губам ее руку. Вокруг протеза в правом глазу протекли туманные нити. Добрынин сейчас выглядел словно старый актер или профессор, а не отставной генерал, но Денис прекрасно понимал, что это только маска.

– Как самочувствие? – поинтересовался он, не глядя на Дениса. – Слышал о твоих неприятностях. Если что-то понадобится, только скажи.

– Спасибо, Александр Константинович, – с неподдельным уважением откликнулась Зоя, и Денис невольно задался вопросом: какими же делами они занимались вместе, если сейчас держатся как старые товарищи? – У нас к тебе несколько вопросов. И да, очень нужна твоя помощь.

Добрынин кивнул – указал на скамью, по-прежнему делая вид, что Дениса здесь нет. Над цветами мягко гудели пчелы, откуда-то доносилась негромкая классическая музыка, и на мгновение Денису показалось, что он заснул. Зоя села, протянула Добрынину фотографию и спросила:

– Ты ведь знаешь, что Семенихин убит?

Добрынин вновь качнул головой. Взял фотографию, и его невозмутимое лицо дрогнуло, словно маска спокойствия на мгновение сдвинулась, открывая тьму и горе. Он в самом деле горевал, и Денис решил, что теперь можно подать голос:

– Убит направленным магическим ударом в область сердца. Его магию высосали, и это сделали те, с кем он работал. Мы ищем их, но…

– Я тебе слова не давал, – в голосе Добрынина захрустел лед, но отставной генерал наконец-то посмотрел на Дениса, и в его взгляде пульсировала плохо скрываемая паника.

Добрынин мог держать в страхе весь округ, но сам боялся смерти и того, что приходило за ней. Денис мог бы рассказать ему о седой тишине заброшенных кладбищ, о туманах над болотами, о тех, кто поднимается из-под снега в ночи между Рождеством и Крещением, когда у мертвых есть свои праздники и свое утешение. Это высушило бы душу Добрынина – и Александр Константинович знал об этом.

Он мог сокрушить Дениса несколько лет назад, но сейчас у него осталось слишком мало сил для схватки.

– Но меня отстранили от дела, – невозмутимо продолжал Денис. Сейчас не время было воевать: пусть Добрынин по-прежнему сидит в своем цветочном раю, который давным-давно стал для него тюрьмой. – И у меня есть все основания считать, что его попробуют замять. Вы ведь дружили со студенчества. И приехали в университет, когда вам позвонили и сказали, что случилось, – приехали, но не прошли на второй этаж.

– Не прошел, – кивнул Добрынин, посмотрев на Зою, словно это она сейчас говорила с ним. – Не захотел видеть его мертвым.

Зоя понимающе кивнула и осторожно дотронулась до руки отставного генерала.

– Он хранил вашу общую фотографию, – продолжал Денис. – Даже не сомневаюсь, что и вы храните такую же. И точно знаю, что вам не все равно.

Некоторое время все молчали. Зоя сидела на скамье, задумчиво рассматривая люпины. Добрынин не сводил глаз с Дениса, и в темной глубине его единственного глаза вдруг проплыла обочина дороги, бурые стволы деревьев и запыленный траурный венок на металлическом кресте: еловые ветки, искусственные цветы, обвитые грязной красной лентой, табличка с фотографией, на которой уже не рассмотреть лица. Дальше Денис решил не смотреть. Мертвец, который погиб там, уже сказал ему все, что нужно.

– В поселке Барсуки жил один из некромантов области, Максим Сапнов, – сказал Денис. Надо было переходить к делу; Денис подумал о Саше, которую сейчас могли пытать, и в груди шевельнулся стылый червь тоски. – Некоторое время назад он взял ученика – очень талантливого, способного поднимать мертвецов и обращать в упырей. Мне нужен этот ученик.

Он сделал паузу и, убедившись, что венок до сих пор плывет по краю разума Добрынина, продолжил:

– Те, кто убил Семенихина, напали на Зою и на меня, похитили мою помощницу. Этот ученик Сапнова сможет рассказать, где она.

Добрынин вздохнул, и в воздухе словно сверкнула невидимая молния: Денис ощутил запах озона, дышать стало легче. Возможно, генерал думал, что просьба будет намного солиднее.

– И что я получу взамен? – осведомился Добрынин.

– Избавление от чувства вины. Тот, чей венок висит на кресте у дороги, простит вас. Да и возможность найти тех, кто убил одного из ваших немногочисленных друзей… Это дорогого стоит, на мой взгляд.

Добрынин поднялся со скамьи, встал к гостям спиной, сунул руки в карманы и опустил голову: не хотел, чтобы кто-то сейчас видел его лицо. Зоя вздохнула – она смотрела с нескрываемым сочувствием.

– Мы тогда поссорились из-за какой-то ерунды, – признался Добрынин. – Я сейчас даже не помню, с чего все началось, но ты сам знаешь, как это бывает. Вроде бы сперва все тихо и мирно, а через секунду все уже орут друг на друга. Андрон в итоге хлопнул дверью и ушел с дачи, пешком пошел в Тулу… а я слишком разозлился, чтобы его остановить. Ничего, думаю, пусть валит, проветрится, дурь из головы вытрясет. А побольше поплачет – поменьше поссыт, так моя бабушка всегда говорила. В общем, попал под машину. Марьяна так и не оправилась. На развод подала, я не отпустил. Сказал, что вдвоем будет легче. В прошлом году и Марьяны не стало. Никого больше нет.

Он замолчал, и его плечи едва заметно дрогнули. Денис даже удивился тому, что Добрынин способен на такие жестокие угрызения совести. Такой, как он, должен бы сказать: сам виноват, надо было смотреть по сторонам, – а вот надо же, переживает. Не может отпустить свою боль, она все время маячит на краю его солнечного дня в цветущем саду.

– С мертвыми нельзя говорить, если они сами этого не хотят, – произнес Денис. – Семенихин вот не хочет, иначе я давно бы все узнал, – и заставить его не получится. А ваш Андрей ясно дал понять мне, что готов к беседе.

Добрынин кивнул. Обернулся – его смуглое лицо сейчас казалось обугленным.

– Как, ты сказал, его фамилия – Сапнов?

Денис утвердительно качнул головой.

– Будет тебе и Сапнов, и его выводок, – ответил Добрынин. – Будет. Жди. Я позвоню.