Глава 7

Зоя довезла Дениса до дверей комитета магической безопасности. Когда он уже собирался выходить, она спросила:

– Ты уверен, что тебе туда нужно?

Денис прекрасно понимал, что его встретят не с пряниками и чаем. Больничный, потом отпуск, потом придумают, как еще его затолкать за плинтус, – от всего этого в душе поднимался смрадный ветер, ворошил опавшую листву воспоминаний и чувств, и Денис с трудом подавлял в себе желание ударить кулаком обо что-нибудь, да посильнее.

Обнаглели. Знают, кто он, – и все равно позволили себе обнаглеть.

– Все будет в порядке, Зоя Владимировна, – сказал Денис, стараясь говорить как можно спокойнее. – Я справлюсь.

Зоя смотрела так, словно видела, как его вытолкают с работы да еще и насуют в морду из собственных рученек.

– Хорошо, – кивнула она. – Тогда я позвоню тебе, как только Добрынин что-то выяснит.

На том они и распрощались. Денис вошел в просторный светлый холл комитета – секретарша за стойкой посмотрела на него так, словно он восстал из мертвых, кто-то из мелких сотрудников натурально шарахнулся в сторону, только что не крестясь, зато докучник, который обычно обитал под лестницей, сразу же выкатился навстречу грязным серым шаром и проскрежетал:

– Дай работу! Дай работу!

Денис в очередной раз задался вопросом, почему Бредихин, глава областного комитета, не приберет отсюда эту дрянь. Секретарша издала нервный писк, Денис пошел к лестнице и бросил через плечо, не глядя на докучника:

– Ты стряси мне листья со гнилых осин, ты плещи мне травами шелковыми, строй мне крепи из вод зыбучих, вей мне верви из песков сыпучих, отмывай добела черны тучи.

Докучник издал довольный возглас и рассыпался. Показать бы его Саше Ромашовой для ее диалектологических исследований – он бы ее заинтересовал. Докучники всегда появляются там, где много работы и много природной магии: пристают, требуют дать им тоже работу, а если не отвечать, то примутся кусать за ноги и выть.

Где она сейчас, его Саша? Отняли, выхватили из рук…

Денис стиснул зубы. Сейчас нет смысла тосковать и рвать волосы, скорбя о потерянном. В конце концов, он всегда терял то, что было ему дорого, – в какой-то момент даже решил, что так правильно. Он поднялся на второй этаж – никого из коллег по отделу не встретил по дороге, и на том спасибо, – толкнул дверь в свой кабинет и увидел, что за его рабочим столом восседает Наумов.

Это было не просто пощечиной – смачным таким плевком в глаза. Денис понимал, что столкнется с чем-то похожим, но то, что на его место посадили именно Наумова, эту блеклую немочь, вызвало у него такую ярость, что в глазах потемнело. Все вещи с его стола были собраны и аккуратно сложены в картонной коробке возле принтера, а там, где раньше лежали его папки с документами ровной стопкой, теперь стояла чашка Наумова, с которой смотрела девица с тяжеленными сиськами, и карандашница в виде гипсовой свиньи.

– Де-денис Андреевич… – Наумов даже заикаться начал. Приподнялся из-за стола, нервно дернул руками, словно пытался закрыться. Понимал, дрянь мелкая, что ему сейчас прилетит. – А-а меня сюда Анатолий Бо-борисович перевел.

Анатолий Боборисович. Ну разумеется. Начальник отдела терпел Дениса только потому, что избавиться от него боялся. А тут вот такой случай приключился, ну как же его упустить.

– Костя, – проговорил Денис, понимая, что все равно ничего не сделает. Тут надо поджать хвост и убираться, потому что он, в конце концов, ранил Зою, он сам во всем виноват. – Костя, ты как, вообще ничего по жизни не боишься? Смелый?

– А-а я не К-костя. – Наумов так и не прекратил заикаться, зато принялся тарахтеть так, что у Дениса зазвенело в ушах: – Денис Андреевич, я тут вообще ни при чем. Мне в-ваши дела передали, вы же на больничном по ранению. Говорят: с-садись! Ну я и сел. А вещи ваши в-вот, в коробочке. Я сложил, ничего не потерял.

– Что с делом Семенихина, Костя? – спросил Денис, присев на край стола и решив, что пока будет называть Наумова именно так – и неважно, как его зовут на самом деле. Ему сделалось горько. Наумов торопливо пошелестел бумагами на столе и ответил:

– Закрывают. Анатом провел дополнительное исследование, Семенихин умер от сердечного приступа.

Так. Вот как быстро случилось то, о чем Денис говорил Добрынину. Да, здесь времени даром не теряют.

– А его магия куда подевалась?

Наумов растерянно захлопал на Дениса глазами. Протянул какой-то листок с печатями.

– Так на м-месте его магия. Рассеялась уже посмертными оттисками.

Денис больше ни о чем не стал говорить – взял свою коробку с вещами и пошел к выходу. Не хотелось оборачиваться и смотреть на Наумова, который сейчас побежит сушить портки – не от страха, а от лютой ненависти, как было в том дурацком анекдоте. Ничего не хотелось.

У него отняли работу. У него забрали Сашу. Ярость кипела в Денисе так, что он почувствовал легкий укол под ключицей – кажется, там собирался прорасти еще один гвоздь в портупее.

Значит, дело Семенихина закрыто. Если бы за него не взялась Зоя, которая паровозом притащила за собой Дениса, то все было бы кончено еще в Клепальную субботу. Умер и умер. Бывает. А то, что якобы магия исчезла, – ну, показалось. Неправильно проанализировали. Тоже бывает. В морге провели окончательное исследование – магия на месте, смерть от естественных причин.

Интересно, кто именно спустил в комитет приказ о закрытии? Наверно, тот же, кто приказал сделать смартфон и ноутбук бывшего ректора стерильными. А им с Зоей, пожалуй, следует переходить на нелегальное положение и искать Сашу в компании отставного генерала.

Денису казалось, что он что-то упускает. Он остановился у окна, стиснул пальцами переносицу, пытаясь сосредоточиться. Так, организатор. Он работал с Семенихиным и спонсировал его изыскания: перенос магии от одного человека к другому – это очень заманчивая вещь с огромными перспективами. Он вырвал Сашу Ромашову из ее мира и подсунул Денису – зачем? Из желания поглумиться и разыграть старые мифы на современной сцене – или собираясь окончательно уничтожить и вывести из игры того, кто смог бы разоблачить все замыслы? Что он в итоге получил? Выброска в своих руках, Дениса Шнайдера, который практически уволен, и мертвого Семенихина, который слишком много знал.

«Я был нужен не только для этого, – подумал Денис. – Сашу могли бы аккуратно забрать прямо из Мальцево и увезти, куда надо. Значит, раз ее свели со мной на несколько дней, то наше общение должно было привести к чему-то еще».

Живое проходит рядом с мертвым и изменяется. Как должна была измениться Саша?

– Господин Шнайдер?

Он обернулся. Увидел Анатолия Борисовича, который унаследовал от Колобаевой всю ненависть к выродку в комитете магической безопасности, с которым до поры до времени ничего нельзя было поделать. Начальник внимательно рассматривал Дениса, и в его взгляде дымилось нескрываемое презрение.

– Прошу вас до сентября здесь не появляться, – отчеканил начальник. Если он обращался к сотрудникам на «вы», значит, дело было скверно. – Я приложил огромные усилия, чтобы замять ваше дело о нападении на коллегу и удержать информацию, чтобы она не пошла выше. Поэтому исчезните на какое-то время, сделайте милость.

Глаза стало жечь. Денису вдруг захотелось медленно, по одному, вынуть все гвозди из портупеи и наконец-то стать собой – белым ветром над пустошью, шагами тишины в заросших дворах заброшенных деревень, тьмой в самых темных чащах. Как бы тогда начальник смотрел на него?

– Кто приказал закрыть дело Семенихина? – спросил он, с удовольствием глядя, как Вяземский меняется в лице: ненависть, густо замешанная с презрением, утекала, уступая место страху. – Мы же с вами оба знаем, от чего он умер.

Ноздри начальника нервно дрогнули. Кажется, он старательно подавлял в себе желание убежать отсюда так, чтобы с собаками не нашли.

– Всего доброго, господин Шнайдер. – Вот и весь ответ.

Когда начальник отошел и нырнул в первый попавшийся кабинет, Денис взял свою коробку и направился к лестнице.

Недалеко от входа курил Фил – стоял, манерно отставив руку с тонкой сигаретой; увидев Дениса, он махнул ему и окликнул:

– Денисушка, душа моя, как ты?

Меньше всего Денис сейчас хотел говорить с кем-то из коллег, но Фил стоял так, что его было не обойти.

– Ничего, потихоньку, – пробормотал Денис.

Фил придержал его под локоть и, прицельным броском отправив окурок в урну, негромко произнес:

– Ни о чем не волнуйся. У меня есть кое-какие связи, ты спокойно вернешься осенью.

В его голосе не было ни следа кокетства или наигранности. Денис даже пристальнее всмотрелся в него: вдруг ошибся и это не Фил? Фил выразительно завел глаза к небу, и его привычный манерный облик снова вернулся: сверкнули глаза, губы дрогнули в улыбке.

– С чего это ты вдруг решил стать моим покровителем? – поинтересовался Денис.

Фил прищурился, легонько стукнул его указательным пальцем по кончику носа:

– Наумов меня бесит, и у него скверный одеколон. А ты мне нравишься, хочу тебя обратно. Но пока, будь умницей, посиди тихо и не отсвечивай. Договорились?

Денис кивнул. Фил одарил его своей самой обаятельной улыбкой, наконец-то выпустил его руку и пошел к дверям.

– И вот еще что, – бросил он через плечо. – Больше не спрашивай о том, кто приказал закрыть дело.

Денис, который направился было к стоянке, остановился. Обернулся. Фил смотрел на него так, словно пытался прочесть мысли, и Денис вдруг вспомнил одну из фотографий, на которые мельком посмотрел у Аглаи. Она, совсем еще юная, стояла на снимке рядом с молодым человеком – тот обнимал ее, улыбаясь, но улыбка была похожа на оскал.

У парня не было и следа Филовых кудрей – он был подстрижен почти налысо. Но сейчас Денису показалось, что Аглаю на снимке обнимал именно Фил. И в его сон в больнице они тоже пришли вдвоем.

– Аглая Смольянинова тебе кто? – спросил Денис.

Губы Фила изогнулись в такой улыбке, словно он представлял, кого именно убьет первым: Аглаю или Дениса.

– Сестра по отцу.

– Это ее проблемы ты тогда запивал? – не отставал Денис. Наверняка Фил и пришел-то к нему потому, что Денис спас его сестру, которую сбросили с крыши.

– В некотором смысле. Денисушка, хороший мой, отдохни. – Жуткий призрак убийцы растворился – теперь на Дениса смотрел прежний Фил, за привычным кокетством которого скрывалось очень много боли. – Я тебе позвоню, когда что-то изменится.

Денис кивнул. Улыбка Фила смягчилась, и быстрым, почти танцевальным шагом он двинулся к дверям комитета.

* * *

Работа началась сразу же после того, как Саша вышла из столовой: упырь догнал ее, взял под руку и, уже привычно напевая про шар голубой, мягко, но уверенно повлек в сторону лестницы. Они спустились на несколько этажей, оказались под землей, и, когда Павля потянул на себя тяжелую бронированную дверь, Саша спросила:

– Что тут?

Если прежде это место было похоже на больницу, то сейчас оно превратилось в некое подобие бункера: низкие потолки, темно-серые стены, неприятное мигание люминесцентных ламп. Саше казалось, что, как только они с Павлей пошли по коридору, что-то невидимое навалилось на ее плечи.

– Тут, скажем так, основная лаборатория, – с прежней глумливой усмешкой ответил Павля. – Изолированная от всего, что наверху.

– И что тут будут делать?

– Ты сосуд. А я потихоньку буду тебя заполнять. – Упырь осклабился и сообщил: – Выезжал сегодня в город, отобрал немного.

Саша невольно поежилась, представив Павлю в работе. Упырь открыл одну из дверей и мягко втолкнул Сашу в помещение – пустое, гулкое, сверкающее белым мрамором плит. Как только за ними закрылась дверь, динамик в углу разразился хриплыми плевками звуков, а потом Саша услышала голос Кирилла Петровича:

– Готовы? Я хочу увидеть все этапы.

Саше показалось, что все внутренности покрылись ледяной коркой и зазвенели: ей сделалось так страшно, что она почти схватила Павлю за запястье, чтобы не упасть, но вовремя отдернула руку. Не сдаваться. Не показывать им свою слабость и страх. Не…

– Готовы! – весело откликнулся Павля, помахал рукой куда-то вперед и вверх, и Саша почувствовала, как сквозь лед, который охватил ее, начинает пробиваться пламя.

Она услышала треск огня – далекий, едва уловимый, он с каждым мгновением становился все ближе. Павля стоял рядом, смотрел насмешливо, а черные, глянцево сверкающие крылья разворачивались за его спиной, вздымаясь над ним и Сашей. От них плыл запах железа и крови, и Саша тонула в нем, понимая, что уже начинает гореть.

Огонь шел, набирая силу. Теперь он поднимался изнутри – в груди разрасталась боль, сердце сбивчиво колотилось, уши наполняло звоном, и вдруг белая пустая комната отступила и растаяла без следа.

Теперь Саша застыла в красно-рыжем мраке под черным небом.

Она подняла голову – над ней нависали низкие тучи, подсвеченные оранжевыми мазками огня. Обернулась – за правым плечом стояло то, что когда-то было деревом, а теперь сгорело, обуглилось, беспомощно тянуло черные ветви к тучам в напрасной попытке выцарапать из-за них жизнь и солнце.

Впереди была река. Вернее, Саша не знала точно, что это было. Русло, наполненное пламенем: огонь струился и тек, алые и белые завитки переваливались друг через друга, сплетались, взмывали вверх и падали обратно, сливаясь с огненной полосой. Она текла от края до края мира, и от нее поднималась такая непереносимая вонь, что на какой-то миг Саша подумала, что никогда больше не сможет дышать.

Она переступила с ноги на ногу – под подошвами кроссовок захрустели серые стебельки мертвой травы – и заметила некое подобие моста через огненную реку, сложенное из черных обгорелых бревен. Наверно, на него пошли вырубленные собратья мертвого дуба за ее спиной. Саша поежилась, понимая, что никогда не сможет пересечь эту реку – и что у нее нет другого выхода. Она должна пойти через мост, если хочет вернуться домой.

– Дай мне что-нибудь, – услышала она ласковый женский голос, который выплыл сквозь треск и рев пламени и окутал незримыми мягкими руками. – Если хочешь пройти, ты должна дать мне что-нибудь.

В тот же миг Сашу рвануло назад. Гарь и дым вышибло из ее легких, волна ледяного воздуха, которая обрушилась на нее, была настолько свежей и живой, что несколько минут Саша могла только растворяться в этой свежести. Уже потом она опомнилась и поняла, что лежит на полу, что упырь встревоженно хлопает ее по щекам, а его лицо Ивана Царевича из провинциального ТЮЗа скомкано удивлением и страхом.

– Ты что? – Павля еще раз хлопнул ее по щеке.

Саша перехватила его за запястье и, глядя в глаза, пообещала:

– Еще раз так сделаешь – вырву руку.

Конечно, она ничего никому не вырвала бы – но сейчас ее охватила злость и придала сил и дерзости. Павля вздохнул, уселся прямо на пол и устало провел ладонями по лицу.

– Как ты это сделала? – спросил он. – Ты ведь не умеешь использовать магию.

Саша не успела ответить: в комнату ворвался Кирилл Петрович в привычном защитном костюме и маске, но Саша все равно видела, что он потрясен до глубины души. Кажется, у него дрожали руки – она не всматривалась.

– Что ты видела? – спросил он, присев рядом с Сашей на корточки, и в его глазах расплескалась настолько густая злая тьма, что Саша поняла: не стоит сопротивляться.

– Огненную реку, – ответила Саша. – Тьму. Мост и дерево.

Почему-то теперь, когда она вернулась, это место казалось ей знакомым, словно Саша уже была там или читала об этом обгорелом дереве, реке, черном мосту через нее.

Павля помог ей подняться; Кирилл Петрович тоже выпрямился и произнес так, словно говорил сам с собой:

– Нет, конечно, смерть на нее повлияла, но чтобы вот так, настолько глубоко… Даже странно.

– Чья смерть? – спросила Саша. – Семенихина?

Кирилл Петрович посмотрел на нее, и Саша готова была поклясться, что видит в его взгляде сочувствие.

– Вы ведь не напрасно столько времени провели вместе с Денисом Шнайдером, Сашенька, – ответил он. – Павля мог вас посадить в машину возле Мальцево и привезти сюда без заезда в Тулу и всех этих ваших приключений.

Мог бы, конечно. Денис подозревал, что стал участником эксперимента, когда Сашу у него не забрали в первый же день. Сейчас, вспоминая Дениса, его белые волосы, портупею с золотыми гвоздями, Саша чувствовала, как по душе прокатывается отчаяние.

– Радиацию знаешь? – осведомился Павля. Сквозь удивление снова стало проступать его привычное ерничанье. – Вот он что-то вроде источника радиации: тебя подержали рядом с ним, чтобы ты облучилась и смогла работать как надо.

– Передержали, я так понимаю, – бросила Саша.

Кирилл Петрович усмехнулся из-под маски.

– Вам нужно научиться себя контролировать, Сашенька, – посоветовал он, и Саша свирепо подумала: «Еще раз назовет меня Сашенькой – сломаю ему нос». Ей хотелось драться – выплеснуть из себя гнев и страх. – Иначе чужая магия так и будет вас выбрасывать к Смородине. А вам нечего ей отдать, и в итоге вы там просто сгорите. Ваша душа сгорит – а тело останется тут, будет гнить овощем всю отведенную вам жизнь, еще лет шестьдесят. Ужасная участь, я считаю.

Саша невольно поежилась. Вот, значит, куда ее выбросило – к былинной реке Смородине. Вот почему там так воняло – на лекциях по древнерусской литературе им рассказывали, что название реки, которая разделяла мир живых и мертвых, пошло не от ягоды, а от смрада. Помнится, Майя Скворцова, приятельница Саши, тогда даже ахнула от удивления.

Харону давали две монетки в плату за перевоз. В реку Смородину тоже надо было бросить что-то ценное, тогда она позволила бы пройти по Калинову мосту. Саше захотелось заорать во всю глотку. Бред, это просто какой-то невыносимый бред: былинные огненные реки, Калиновы мосты и она, студентка филологического факультета, которая все это видела своими глазами.

«Я уже не студентка», – напомнила себе Саша и решительно сказала:

– Хорошо. Учите, как этим управлять.

* * *

– Я честно тебе скажу: всегда считал, что магия и всякое волшебство – это поповские проделки. Дурят голову трудовому народу своими фокусами, а народ и рад: разинет рот да и несет денежки, не спотыкается. Ну вот, допустим, икона плачет почему? Потому что там в доске дырочки проделаны, а с другой стороны лежит кусок масла. Свечи горят, масло тает, слезы текут. И денежки сыплются, за этим дело не станет. У нас народ дуркою богат, видит чудеса, так вопросов не задает.

Тренировочный зал располагался на третьем этаже комплекса и был похож на обычный танцевальный класс. В четвертом, главном, корпусе университета была студия бальных танцев с таким же сверкающим паркетом, зеркалами и станками. В открытые окна была видна летняя березовая роща – дымящаяся нежная зелень, солнечный свет, расплескавшийся по стволам, прозрачная тишина.

– Вот Петр Великий быстро с этим волшебством разобрался. Уважаю.

Пройдя к станку, Павля сделал несколько махов ногой, изображая танцора, а потом потянулся, повел головой, словно разминаясь, и продолжил:

– Никаких больше масляных слезок, никакого обмана. Представь, как я удивился, когда оказалось, что все это не сказки и не обман. Пускай не в нашем с тобой мире, но все же.

– Значит, ты из моего мира, – сказала Саша.

Павля кивнул. На какой-то миг из крикливого шута он вдруг сделался почти трагическим, словно вспомнил что-то очень важное, потерянное навсегда.

– Да, сам поражаюсь. Наверно, какая-то магия в нем все-таки осталась. Не в людях, а в природе, может быть. Или в правилах, – предположил он, задумчиво посмотрел в окно и негромким, каким-то надтреснутым голосом произнес: – Меня сначала очень долго били. Потом размозжили голову камнем. Бросили подыхать в какой-то канаве, а потом просто сором и ветками закидали. Ты же умная девочка, в университете учишься – как там получается, я заложный покойник?

Саша кивнула, чувствуя, как у нее немеют губы. Павля умер в ее мире и поднялся в новом. Наверно, если написать об этом роман, он побьет все рекорды продаж.

– Из них как раз и выходят упыри.

Павля усмехнулся.

– В общем, кругом чудеса и ни дня без приключений, – сказал он и, обернувшись к Саше, добавил: – Ладно, давай заниматься. А то снова улетишь к Смородине, а тебе ей и дать нечего.

– Кто такой все-таки Денис? – спросила Саша. Задумчивая строгость окончательно покинула Павлю, он сложил белесые брови домиком, воззрился на Сашу с умильным выражением лица и указал в центр зала: встань там.

– Ты у меня умная девочка, говорю же. Давай сама ответь на свой вопрос. Кто управляет смертью? Кто сам мертв до дна? Чья смерть в игле… ну, в его конкретном случае – в гвоздях?

Саша едва не споткнулась. Остановилась, удивленно уставилась на упыря. Смерть в игле? Нет, не может этого быть. Кощей Бессмертный всегда был уродливым стариком, который…

Она растерянно уставилась на Павлю. Денис ведь мог принять любой облик – не такой пугающий, как в сказках и былинах, раз уж он живет среди людей.

– Быть того не может, – прошептала Саша. – Врешь ты все, тут ничего не совпадает.

Павля ослепительно улыбнулся.

– Что именно не совпадает? Ну да, с точки зрения милых барышень, Денисик вполне себе трагический красавчик, а не старый хрен. Но ты смотри глубже. Жадная дрянь, которой в радость присвоить что-нибудь. Такую вот милую барышню, невероятную редкость. Над златом чахнет – аж при себе носит, расстаться не может. Вечный голод – в том числе и до барышень, – но человеческую еду он есть не может. Мертвецы еду живых не едят. Он тебя как? – спросил Павля и постучал одним указательным пальцем по другому. – Не того-этого?

Тело сработало само: Саша молниеносным движением бросилась к упырю и закатила ему такую оплеуху, что Павля не удержался на ногах – споткнулся, запрыгал на одном месте, пытаясь найти опору, и, неловко взмахнув руками, упал на колено. Саша оттолкнула его ногой и прошипела сквозь зубы:

– Заткнись, гад.

Упырь вскинул руки примирительным жестом.

– Все, молчу! Молчу! Знал бы, что у вас такая любовь, сразу бы молчал. – Он поднялся и, на всякий случай сделав несколько шагов от Саши, добавил: – Его гвозди – это и есть игла, непобедимая и легендарная. И заодно ошейник, который не позволяет ему наворотить дел.

– А если их вырвать? Все до одного? – спросила Саша, вспомнив тот легкий хлопок, с каким гвоздь вылетал из портупеи. Вспомнилась черная тьма, подсвеченная отблесками пламени, которая навалилась на нее, сминая и присваивая, – и вспомнилась Зоя, которая выстрелила, и Денис рухнул на пол, снова становясь собой.

– Нет таких, у кого хватит сил, – вздохнул Павля. Было видно, что это его по-настоящему огорчает. – Иначе с ним давно бы уже разобрались. Раньше Кощеев было много, теперь вот он один.

– Истребили?

– На наше счастье. Ладно, что-то мы с тобой заболтались, давай к делу. Встань ровно, ноги на ширине плеч, руки опусти.

Саша подчинилась. Упырь приблизился – осторожно положил ей ладонь на живот выше пупка, и Саша почувствовала, как под кожей шевельнулось что-то горячее: ожил огненный шарик, дрогнул, поплыл. Лицо Павли обрело торжественную строгость.

– Чуешь, как жарит? – спросил он.

Саша кивнула – прикосновение упыря заставляло ее замирать от брезгливости, словно по телу ползло многоногое насекомое.

– Вот она, чужая магия. У тебя достаточно силы воли, чтобы ее контролировать. Сейчас попробуй сосредоточиться и перекати этот шарик у меня по руке. От пальцев до запястья.

Саша закрыла глаза. Ей казалось, что магия должна причинить ей боль, но боли не было. Ничего не было, кроме щекочущего тепла. От руки Павли веяло холодом, и Саша вдруг подумала, что ведь когда-то он был живым. Воевал, трудился, любил девушек, пел свои дурацкие песни – а теперь в нем только стужа и такой же вечный голод, как и у Дениса. Огонек чужой магии поплыл вправо: Саша приказала ему замереть на кончиках пальцев упыря, и он подчинился.

– Умница, – услышала она. – Теперь передвигай его.

«Вперед», – приказала Саша, и огонек неторопливо двинулся под кожей. Она не открывала глаз, но ей казалось, что Павля довольно ухмыляется.

– Вот видишь? Все дело в концентрации. Теперь смотри: я попробую его вытащить. А ты попытайся мне в этом помешать.

Помешать? Сообразить бы еще, как это делается… Шарик содрогнулся и запрыгал, пытаясь вырваться; на мгновение Саше показалось, что сейчас он прорвет кожу, освобождаясь.

Предчувствие боли помогло ей представить картинку: ледяную броню, словно у снежного рыцаря. Броня сковала тело Саши, и шарик тотчас же успокоился и перестал возиться. Вздохнув, Саша поняла, что вся покрылась потом. Ей даже показалось, что с губ срываются белые струйки пара, и почему-то она снова вспомнила Дениса.

Он всегда казался ей отстраненно-холодным, укутанным в снег и лед, – но когда они, обессилевшие и вымотанные, лежали на берегу пруда в Барсуках, этого льда вдруг не стало. Саша тогда была живой, и Денис тоже.

Кощей Бессмертный. Быть того не может. «Вы мне еще ступу с Бабой-ягой покажите, – скептически подумала Саша и тотчас же сказала себе: – Почему бы и нет? Раз тут есть упыри и Кощей, то может быть и ступа, и Яга».

– Ловко, – одобрительно произнес Павля. – Слушай, правда ловко, прямо Шнайдером повеяло. Недаром тебя рядом с ним подержали. Ты успела измениться.

– Надеюсь, в лучшую сторону, – пробормотала Саша.

Павля ухмыльнулся.

– О да! – кивнул он. – Еще в какую.

* * *

Зоя приехала вечером.

Вернувшись домой, Денис какое-то время бесцельно болтался по квартире, словно был вещью, которая пыталась встать на свое прежнее место и никак не могла его найти. Он заглянул в гостевую комнату, где никогда не было гостей, кроме Саши Ромашовой. На полу стоял ее открытый рюкзак, на стуле лежало платье. Денис смотрел на вещи, и ледяной панцирь шел трещинами. Глыбы льда откалывались от него, рассыпаясь веером снежного крошева.

Забрали. Украли. Саша была здесь, а теперь вместо нее пустота.

И Наумова, бездаря дурацкого, посадили на его место.

Денис всегда очень остро переживал свои потери. Обычно работа помогала ему забыться и отодвинуть ненужные переживания подальше, но теперь работы не осталось, а бездельничать он как-то не привык. Но вспоминать, как Саша смотрела на него, как говорила о том, что в ее мире простенькая песенка, звучавшая по радио, точно такая же, как поднимала руку к своим рыжим волосам, было невыносимо.

Чувство потери не обжигало – оно тлело в глубине души, наполняя горечью и тоской.

Денис послонялся по квартире, даже телевизор включил впервые за довольно долгое время – шел какой-то бесконечный сериал про ментов, он не стал смотреть. Вышел на балкон, угрюмо уставился на улицу, вспоминая фотографию Семенихина и Добрынина, двоих из четырех мушкетеров. Хорошо, когда есть друзья. Хорошо, когда есть семья, какие-то простые дела вроде выгула собаки – кривоногий кабысдошек из соседней квартиры присел в заросшем мальвами газоне по делам, и Денис подумал, что у него могло бы все быть иначе. Он мог бы давным-давно жениться на какой-нибудь барышне из хорошей семьи, трудиться менеджером среднего звена, этаким полуначальничком, по выходным ездить на реку, на шашлыки – и это было бы глупо, банально и прекрасно.

Он усмехнулся. Для этого надо было родиться живым человеком, а не умереть и превратиться в монстра. А так его судьба была предрешена сразу же.

Увидев, как во двор въезжает пыльный автомобиль Зои, Денис встряхнулся. Незачем тратить время на глупые размышления и такие же глупые сожаления. Нужно найти Сапнова и его ученичка и вытряхнуть из них информацию о том, где их хозяева сейчас держат Сашу. И не просто держат: если она сосуд для магии, то уже работает вовсю. В нее вливают золото чужих душ и отправляют тем, кто это оплатил.

Зоя вышла, захлопнула дверь машины. Подняв голову, она увидела Дениса на балконе, махнула ему рукой и звонко сказала:

– Я к тебе! Уже кое-что есть!

Денис улыбнулся. Новые глыбы льда нарастали на месте прорех. Он чувствовал, как студеное прикосновение вычищает раны в его душе, и от этого становилось так легко, что волосы начинали шевелиться, поднимаясь острыми белыми иглами.

– Заходите, – улыбнулся Денис. – Я кофе сварю.

От кофе, как и от чая, Зоя отказалась. Сев на диван, она энергично провела ладонями по коленям и заговорила:

– Значит, вот что удалось выяснить Добрынину. Сапнова больше нет, мертв. Лежит в морге в Узловой, неопознанный труп, вчера вечером у него было обширное кровоизлияние в мозг. Почему именно так?

Она смотрела с таким лукавым весельем, словно была учительницей, которая задавала вопрос ученику.

– Он же некромант, – ответил Денис. – Если мозги в кашу, то он не сможет подняться.

– Правильно, – кивнула Зоя. – Не поднимется сам, никого не поднимет, и я готова поклясться, что это не смерть от естественных причин. Его убрали, потому что он больше не нужен. И убрал тот самый упырь, который расправился с Семенихиным.

– Так, а его магия? – Денис вдруг обнаружил, что его стало потряхивать от нарастающего внутреннего возбуждения. Что-то похожее охватывает собаку, которая видит добычу – и через мгновение уже срывается с места и несется за ней, чтобы сжать зубы на глотке и ощутить удар горячей крови во рту.

– Он пуст, – ответила Зоя. – Убили и вычерпали. Но ты сам понимаешь: если понадобится, все это спишут на ошибку провинциальных экспертов.

Что толкового может быть в глуши? Тамошние коновалы хорошо если голову с задницей не путают. Так и скажут, если найдется тот, кто станет задавать ненужные вопросы. Денис отстраненно почувствовал, как у него окаменело лицо. Отяжелела челюсть, заиграли желваки. Магию Сапнова перельют в Сашу – потом отправят заказчику, и где-нибудь скоро вырастет новый некромант. Или случится что-нибудь еще гаже.

– А его ученик? – спросил Денис.

Зоя печально улыбнулась.

– Ученик никак себя не проявил. Возможно, его где-то прячут. Будь иначе, он бы уже забирал тело учителя, как и принято у некромантов. А его нет. И вот что выяснила уже я: Сапнов частенько покупал чебуреки в поселке, есть там магазинчик на выезде.

Денис подумал, что, наверное поэтому у Зои такая пыльная машина: она ездила в Барсуки.

– Так вот, в той чебуречной работал паренек-уборщик. С умственной отсталостью, его туда взяли чисто так, по доброте душевной. Хозяин чебуречной вспомнил, что Сапнов туда зачастил как раз после того, как этот Игорь стал там работать. То чебурек, то кофе – появлялся чуть ли не каждый день.

Денис прикрыл глаза. Такой вот особенный некромант – это очень сильно и очень плохо. Настолько плохо, что у него даже затылок заныл. Да, пожалуй, этот некромант в самом деле способен поднимать упырей и размножать их, словно на ксероксе: умственные проблемы иногда могут усиливать природную магию. Если где-то убыло, значит, где-то прибыло.

И Фил наверняка видел этого умственно отсталого парня, когда ел чебуреки с Сапновым. Вряд ли, конечно, некромант стал знакомить куратора со своим учеником, а Фил слишком слабый маг, чтобы понять, сколько сил у уборщика.

– Где сейчас этот Игорь?

– Пропал как раз перед Клепальной субботой. Он сирота, его никто особо и не искал. Хозяин чебуречной предположил, что парень либо уехал, либо  в больницу.

Денис понимающе кивнул. Работа с захватом выброска перешла в финальную стадию: упыря надо было усиливать. Наверняка в тот момент, когда Сашу забрали из ее мира в чужой, некромант был рядом, помогал и контролировал.

Такие парни не тем концом суют ложку в рот – но вот в работе с неживым разбираются отменно. Особенно если их учила такая глыба, как Сапнов. А Сапнов был мастером своего дела, этого не отнять, пусть и ослаб в итоге.

– Что еще сказал Добрынин? – спросил Денис.

– Что, кажется, у него есть ниточка – он за нее потянет и вытащит нам этого Игоря, – ответила Зоя и добавила: – И еще он просил напомнить тебе о твоем обещании.

– Я помню, – кивнул Денис, и перед глазами вновь проплыли крест и венок у дороги. Мертвый Андрей хотел поговорить с отцом в последний раз – проститься и простить. Денис чувствовал его тихую светлую печаль. – Они поговорят.

* * *

– Отлично, просто отлично!

Кирилл Петрович по-прежнему носил маску, которая скрывала его лицо, но Саша видела по его глазам, что он доволен. После тренировок они с Павлей снова спустились в подземелье – там Саша приняла и удержала чужую магию, и упырь вскользь сообщил, что это как раз тот объем, который необходим для транспортировки.

Саше казалось, что она и правда превратилась в кувшин: сейчас в него влит густой сок, сверкающий золотыми искрами, – а потом его извлекут, переработают и получат, например, лекарства. Хорошо, если лекарства, а не оружие.

– Семенихин был умница, конечно. – Кирилл Петрович мечтательно прищурился. – Но я пошел дальше, добился большего и ничего ему не сказал. Он, конечно, рассердился, потребовал доступа к информации…

Павля оскалился в улыбке.

– И дотребовался. Вы его убрали.

Кирилл Петрович кивнул. Ухмылка Павли сделалась шире.

– Верно, Паш, с твоей помощью. Что ж, Сашенька, вы умница. Как себя чувствуете? Головная боль, тошнота? Озноб?

Саша прислушалась к себе. Чужая магия улеглась и затаилась в ней так, словно ее и не было. Все было как всегда.

– Нет. Ничего такого.

Кирилл Петрович вновь довольно качнул головой, и Саше вдруг захотелось рвануться к нему и сдернуть маску с его лица. Она мысленно усмехнулась: после этого ей вряд ли удастся прожить долго. Павля перегрызет ей глотку, и его диета подойдет к концу.

– Вот и замечательно. Тогда пока отдыхайте, спите, а утром вас отвезут на нашу вторую базу и избавят от чужого.

Павля задержался с хозяином; выходя из подземелья в сопровождении женщины в белом халате, Саша услышала краем уха, как упырь сказал:

– Что-то я своего мастера не чувствую…

Но дверь захлопнулась прежде, чем она успела уловить что-то еще. Не спрашивать же у молчаливой провожающей, какого именно мастера Павля имел в виду. Наверняка того, который все это время помогал ему подняться из мертвых и наплодил ту армию, которую испепелил Денис.

Денис Шнайдер – это Кощей Бессмертный. Не персонаж, о котором Саша читала в сказках, а некая сущность с вечным голодом и особыми отношениями со смертью. Саша верила, что Денис сейчас ищет ее и найдет, но почему-то, когда за ней закрылась дверь в палату, ощутила липкое прикосновение тоски.

Палата тонула в розовых сумерках. Солнце уползало за горизонт, и летний мир становился будто бы присыпанным легкой пудрой. Краски, такие насыщенные и резкие днем, сейчас смягчились и расплылись, предметы теряли границы, листья берез мягко сливались в один лист. Все делалось огромным и бескрайним; ветер осторожно шагал по вершинам деревьев и травам, и на душе становилось спокойно и чуть-чуть горько.

Денис и Зоя сейчас искали ее. Мама искала ее. Саша была не одна, ее не забыли и не бросили на произвол судьбы, но сейчас, в летних сумерках, пронизанных последними лучами уходящего солнца, криками стрижей и тенями, которые неторопливо ползли от белых стволов, Саша чувствовала настолько бескрайнее одиночество, что слезы подступали к глазам.

– Саша, – вдруг уловила она едва слышный зов. – Сашенька!

Саша встрепенулась, сбрасывая накатившее оцепенение. Она уловила зов не ушами, а разумом – никто не слышал его, кроме нее. Голос был бархатным, словно сумерки: он проникал в самую глубину души и приказывал отказаться от сопротивления.

– Саша. Это я, открой!

Она вспомнила, что упырь говорил о том, что заглянет вечером. На мгновение Сашу бросило в холод, но она тотчас же с облегчением поняла: Павля не может войти, если она сама ему не откроет. Хоть в этом упырь был правильным, как полагалось в мифах.

– Проваливай. – Саша хотела говорить твердо, но слова получились тихими и беспомощными. Голос в ее голове креп, становился все сильнее – это была та нежная власть, которой нельзя противостоять. Саша сжала кулаки – зов набирал силу, зов обещал и влек, соблазнял и сулил невиданное доселе наслаждение и счастье.

– Сашенька, ну что ты, милая? Не бойся, это же я. Открой…

Саше казалось, что она слышит переливы бойкого ручейка, бегущего по камням с веселой песенкой. Голос проникал в каждый уголок души, наполнял вязкой покорностью, заставляя поднимать руку, класть ее на ручку двери и открывать, открывать…

– Пошел вон! – ответила Саша уже тверже, и на какой-то миг наваждение исчезло. Она сказала себе, что Павля не совсем уж дурак – нападать на нее накануне перевозки. Но что, если его голод настолько велик, что он уже не контролирует себя? Что, если ему так больно, что он способен думать только о своей боли и том, чтобы утолить ее?

– Саша, открой. – В голосе появились твердые властные нотки. Сладость соблазна уступила: теперь упырь не просил, а приказывал, как хозяин – рабу. – Боишься меня? Не бойся. Я ничем тебя не обижу. Не будет больно, не будет страшно, просто открой мне дверь и дай войти.

Саша послала Павлю по матушке – в такую даль, о которой он, наверно, и не подозревал. Пригодился малый казачий загиб: один из второкурсников, который писал курсовую по фразеологии, однажды процитировал его, а Саша запомнила с той легкостью, с которой вообще запоминается всякая чушь. Павля расхохотался так, словно Саша умудрилась как-то его обрадовать.

– Вот боевая-то, а? Вот это по-нашему, по рабоче-крестьянски! Саш, да я сразу понял, что ты не барынька какая-нибудь, ты наша, красная пулеметчица! Открывай, родная, принимай друга.

Саша поняла, что открыла дверь, только тогда, когда Павля шагнул внутрь и сгреб ее в объятия. Она завизжала на все здание, забилась в его руках, пытаясь освободиться и колотя ладонями по плечам и лицу, – упырь лишь смеялся, лихорадочно целуя ее куда придется. В груди расплескался холод, ноги сделались ватными, а по коже словно плеснуло жидким огнем: Саше казалось, что сейчас она сойдет с ума.

Вот и все, мелькнуло где-то в сумерках, вот и все.

– Вот это по-нашему, милая, вот это правильно, – горячо шепнул Павля, быстрыми отработанными движениями скрутив Сашу так, что она больше не могла сопротивляться. У него были очень сильные руки, весь он был горячий, сухой, жилистый – он, должно быть, сопротивлялся, когда его убивали возле церкви, он цеплялся за жизнь, и…

– Пусти, – только и смогла выдохнуть Саша, утопая в собственном бессилии.

Павля улыбнулся, скользнул губами по ее щеке, и Саша почувствовала, как пульсирует жилка на шее.

– Пусти, – повторила она, снова дернулась, пытаясь освободиться и не понимая, почему никто еще не прибежал на ее вопли.

Упырь слегка ослабил хватку, прикоснулся губами к синякам на шее, отсчитывая пульс легкими ударами языка, и Саша…

Она не сразу поняла, что дышать стало легче, – просто вдруг увидела, что не стоит в центре палаты в объятиях упыря, а сидит на краю своей койки. Павля аккуратно усадил ее, сделал несколько шагов в сторону с самым невинным видом и поинтересовался:

– Ну? Что там у вас?

Медленно, словно преодолевая сопротивление, Саша обернулась к двери: в коридоре стоял кто-то из сотрудников в белом халате.

– Шнайдер, – услышала она, – взял твоего мастера только что.

Упырь даже присвистнул. От недавнего соблазна в нем не осталось и следа: он сделался цепким, решительным, готовым сражаться.

– Ого, – пробормотал Павля и посмотрел на Сашу так, словно она должна была броситься в бой вместе с ним. Она одарила его ледяным торжествующим взглядом, и он растерянно произнес: – Вот это да, братец. Вот это номер.