Глава 11

Третьи сутки мечемся по японским тылам, пытаясь скинуть с хвоста преследователей. После того, как преследователи нарвались сперва на сюрпризы-«растяжки» в нашем лагере, а затем попали под перекрёстный кинжальный пулемётный огонь, идти на лобовое столкновение они опасаются. Но держатся у нас за спиной. По уму им бы привлечь дополнительные силы, блокировать нас в определённом районе, затем прочесать территорию – о оп-па, русские разведчики и диверсанты у них на блюдечке с голубой каёмочкой. Гадать о намерениях противника, не имея почти никаких данных для анализа – досужее развлечение. Нам надо знать наверняка. Одно понятно – от фронта нас упорно отсекают. И хотя пока потери небольшие, «двухсотыми» мы потеряли троих, но есть раненые, на наше счастье, легко. Осталось нас чёртова дюжина во главе со мной, командиром.

Думай, командир, думай. Я и думаю. Думаю на бегу, думаю во время коротких привалов. А в желудке уже кишка за кишкой у всех гоняется. И раздобыть еду, не прибегая к грабежу и реквизициям у местного населения затруднительно. А китайцев обижать в нашем положении не стоит – сдадут за отнятые припасы японцам за милую душу. Не скажу, что они прям горят симпатией к русским «ляованям».

А если…

Батальон наших преследователей, он, ведь, тоже нуждается в отдыхе и пищи. Вот взводные повара кашеварят к ужину: в котлах булькает, варится рис, Вскрываются жестянки с консервированным мясом и маринованными овощами. А мы с братьями Лукашиными затаились в засаде всего в нескольких десятках метров от расположения японцев. Наши маскировочные накидки пока действуют нормально – японских часовых мы обошли. Сработает мой план или нет?

С другой стороны лагеря грохает пара взрывов и раздаётся частая винтовочная пальба. В японском лагере тревога. Бегают солдатики, подхватывая винтовки, составленные в пирамиды. Офицеры что-то командуют, а такое впечатление, что грубо ругаются на подчинённых. В воздух взмывает несколько тэнгу. Остальные птице-люди и каппы вместе с большей частью батальона спешно выдвигается в сторону непрекращающейся стрельбы. В лагере остаются часовые, да взводные повара, продолжающие готовить ужин. Смотрю на часы – карманную «луковицу», а что делать, если наручные часы в это время здесь встречаются реже, чем вампир, не боящийся солнечного света[3]?

Есть десять минут. Толкаю Тимофея тихонечко в бок. Он сосредотачивается – губы шепчут заклятия, пальцы, словно вяжут невидимые нити в воздухе. На лагерь японцев стремительно опускается тьма. Слышна взволнованная гортанная перекличка часовых, да и повара озадачены.

- Извиняй, вашбродь, - шепчет Тимофей и плюёт мне в глаза.

Наваждение тьмы спадает с меня, теперь лагерь японцев прекрасно виден. Мчимся к ближайшему костру с готовкой. Стараемся не шуметь и не касаться никого из растерянных японцев, оказавшихся в темноте. Фёдор, предусмотрительно скинувший форму, оборачивается медведем. Мы с Тимофеем хватаем котёл с варевом и взваливаем его на спину медведя-оборотня. Сами хватаем печёный хлеб и консервы. А теперь, драпать! А посмеёмся над растерянными японцами, вдруг обнаружившими пропажу части провианта, когда наведённая Тимофеем тьма рассеется, мы гораздо позже. Как и над большей частью батальона, ломанувшегося на стрельбу и взрывы и обнаружившего там несколько костров, обгоревших бечёвок и сгоревших почти в ноль свечных огарков.

Секрет стрельбы предельно прост: мы заранее разожгли костры, подвесив над ними на бечёвках несколько полотняных мешочков с патронами. К бечёвке подставили свечи, когда пламя пережгло её, мешочки с патронами рухнули в костёр, и птароны стали хаотично рваться.

Добираемся до ждущего нас оголодавшего десятка. Часть добычи съедаем, часть прихватываем с собой про запас. Если кто-то сегодня ляжет спать голодным, тот не мы. Нам, впрочем, не до сна. После учинённого переполоха стараемся оторваться как можно дальше от преследователей. Спросите, почему до сих пор мы не воспользовались умениями Тимофея, чтобы раз и навсегда оторваться от преследователей? Во-первых, Тимофей ещё молод, и не вошёл в зрелую пору, и дар его ещё не раскрылся в полную силу. Действует он пока на довольно малое количество народу и небольшое расстояние. Потому-то нам и надо было отправить большую часть японского батальона за пределы лагеря ложной тревогой. А главное – способности характерника требуют слишком больших сил, чтобы их применение проходило бесследно. Так что Тимофей получил тройную порцию еды, а теперь мы тащим поочерёдно на себе обессилевшего характерника, пока он не восстановит свои магические силы.

И да, на бегу мне приходит в голову интересная мысль, как можно попытаться выбраться обратно к линии фронта, одурачив ещё раз преследующего нас противника.

Сяо Вэй с утра пораньше отправился прополоть небольшой надел своей семьи с чумизой у самого леса. Хотел успеть сделать большую часть работы по холодку. Крестьянский парень ударил мотыгой раз, другой и чуть не обделался, когда две травяные кочки на самом краю поля, вдруг ожили, крепко схватили его, зажав рот, и потащили в лес. Страшно же попасть в руки лесных неведомых демонов.

Зажимаю китайцы-парнишке рот рукой – только криков нам сейчас и не хватало. Раскосые глаза нашего с Кузьмой утратили свою узость и готовы поспорить по величине и круглости с пятикопеечными монетами. А уж запах от него идёт такой, что без противогаза сложно находиться с ним больше пары минут. Не то от неожиданности обделался, не то просто не мылся с рождения.

- Кузьма, - говорю ординарцу, - переведи ему, что лесные демоны, - сохранят ему жизнь, если он не будет вопить.

Скоробут наклонился к уху китайчонка и залопотал что-то по-ихнему. Парень лишь кивал согласно, хотя и испуганно.

Я убрал руку. Китаец не заорал, уже хорошо.

- Спроси его, знает ли он поблизости железную дорогу?

Кузьма перевёл мой вопрос парню. Тот завис.

- Он вообще знает, что такое железная дорога? Паровоз?

Ординарец уточняет. Пыхтит, изображая паровоз. Выглядит это комично, не могу удержаться от усмешки.

Похоже, китаец понял, что нас интересует. Кивает утвердительно, торопливо говорит и даже пытается подкрепить слова жестами.

- Говорит, что есть чугунка. Вёрст двадцать на запад.

Достаю из-под накидки горсть серебра, с намёком пересыпаю монетки из ладони в ладонь.

- Скажи ему, что эти деньги могут стать его, если проводит нас до железки.

Китаец думает, прикидывает, морщит мозг. Потом начинает торговаться. Двадцать вёрст это далеко. Идти почти день. А потом ещё обратно. Так просто не отлучиться – когда японцы пришли сюда, устроили круговую поруку – без разрешения можно отлучиться только в соседнюю деревню в паре вёрст. Если узнают, что ушёл надолго без уважительной причины – могут серьёзно наказать, посадить в зиндан или избить бамбуковыми палками. Но Сяо Вэй придумал, что делать. Он скажется больным, а ночью отведёт нас к железной дороге. Днём переждёт в лесу, а следующей ночью вернётся домой. Если духи предков будут благосклонны, никто ничего не узнает.

По мне, так отпускать сейчас его домой, чтобы собрался, не стоит. Но парнишке надо предупредить родных и собраться в дорогу. Ждём его возвращения на окраине леса. Время тянется медленно. Отсыпаемся со Скоробутом поочерёдно на несколько дней вперёд.

Сяо Вэй не обманул. Вернулся примерно через час, и мы отвели парня к нам во временный лагерь. Доедаем остатки уворованной у японцев провизии, дожидаемся темноты и выдвигаемся. Лукашин почти оклемался, хотя время от времени хватается за брата, чтобы не упасть в темноте. Вместо четырёх часов до цели мы шкандыбали больше пяти. Рассвет занимался, когда мы распрощались с Сяо Вэем в перелеске в шаговой доступности от железнодорожной насыпи. Я честно отсыпал ему обещанное серебро и пожелал счастливого пути. Надеюсь, он не попадёт в руки японцам на обратном пути и уцелеет во всех передрягах, и этой, и теми, что за ней последуют. Насколько я помню историю нашего мира, Китай в 20 веке ждут сплошные потрясения.

Издалека доносится брачный рёв марала, то есть, паровозный гудок, конечно. Бежим в предрассветных сумерках к насыпи, маскируемся привычно под кочки. Из-ща поворота в облаке пара под дружный перестук колёс выплывает влекомый паровозом военный состав. Сразу за паровозом три платформы с полевыми орудиями, на каждое по скучающему часовому. А за ними десяток товарных вагонов. Караульных на площадках нет. Кричу выпью. И тринадцать мохнатых кочек вдруг вскакивают на ноги, бегут вслед вагонами, запрыгивают и карабкаются на площадки. Устраиваемся на тормозной площадке – в тесноте, да не в обиде. Но не лучшее место для поездки – лучше перебраться на крышу вагона и залечь там, будет не столь заметно. Отмахать вёрст пятьдесят поближе к фронту – и, считай, оторвались от погони. Понять бы, с какой скоростью движется наш состав? По сторонам насыпи мелькают телеграфные столбы… Стоп! Была же детская задачка… по определению скорости по частоте смены столбов. Между столбами примерно полсотни метров. Поезд проходит их… Так-так, где мои карманные командирские часики-луковичка? Есть, наша скорость около тридцати километров в час. Примерно через полтора часа придётся покидать гостеприимный состав.

Колёса стучат на стыках, лежим с бойцами на крыше одного из вагонов. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, а мы едем совсем не плохо. Интересно, что в вагонах? Свешиваюсь аккуратно с крыши, пока Кузьма держит меня за ноги, ага, рядом есть закрытое оконце, подцепляю заглушку. Не с первого раза, но удаётся подцепить, заглядываю внутрь. Не видать ни зги… Оглядываю бойцов, кто тут потщедушней?.. Эх, жаль Акиньшина. Тот бы точно пролез… Казаки? Эти все парни дюжие. Кузьма видит охватившее меня сомнение.

- О чём задумались, вашбродь?

- Кто у нас из бойцов самый щуплый, кроме покойного Акиньшина?

Барабашка чешет в затылке.

- Дык, на выбор: Егоров или Рощин.

Оглядываюсь на упомянутых бойцов. А, чёрт, в лохматках наших всё одно не разобрать особенности телосложения.

- Егоров, Рощин, ко мне… ползком.

Подползают. Объясняю задачу – протиснуться через окошко в вагон, выяснить характер груза и доложить.

- Дозвольте первым спробовать, - обращается Егоров.

Рядовой стягивает с себя маскировочную накидку, затем сапоги и форму, оставаясь в одном исподнем. Крестится, ползёт к краю крыши, Мы с Рощиным страхуем Егорова за ноги. Тот изворачивается ужом и ввинчивается в крохотное окошко. Ждём.

- Вашбродь, ящики со снарядами и патронами.

- Бойцы! У кого остались гранаты? – У меня самого одна притырена на крайний случай.

Ко мне тянется тройка рук с гранатами. Надо же и Сорока неуёмный тут, а ведь сколько поначалу было казацкого гонора. Ничего, совместные трудности сплачивают. Это ещё Макаренко знал, воспитывая из своих беспризорников строителей «светлого коммунистического будущего». А что не построили, не его вина.

Так, одну гранату оставляем в качестве неприкосновенного запаса, на самый крайняк. Две оставшиеся и моток бечёвки протягиваю в окошко.

- Ставь растяжки на открытие дверей. На каждую по одной.

- Сделаю, вашбродь.

Минут десять ковырялся. Если вернёмся живыми, семь потов с них спущу на тренировках по скоростной постановке растяжек. И гранат надо в рейд брать побольше… Где их только взять? Самим мастерить – других ответов нет. Если повезёт, то в армейских мастерских – поболе числом, но всё теми же кустарными способами. Промышленность в России традиционно неповоротлива, пока перестроится…

- Вашбродь, готово! Тяните.

Вытягиваем Егорова на крышу. Кидаю взгляд на «луковичку» времени у нас осталось минут десять. Что ж, не будем тянуть до последнего.

Состав втягивается в поворот, замедляя ход. Ссыпаемся на землю и замираем, оборотившись в травянистые кочки. Выжидаем, пока паровоз с составом скроются из глаз. Вскакиваем и рвём в ближайший лес. Оказавшись под покровом ветвей и вдали от досужих глаз, провожу перекличку. Вся чёртова дюжина на месте. Ориентируюсь по карте. До линии фронта осталось вёрст десять. Сокращаем это расстояние на пару вёрст, добравшись до края леса и затаившись там перед небольшим китайским селением, главная достопримечательность которого – местная харчевня. Нет, я начинаю понимать муки древнего грека Тантала – иметь в шаговой доступности источник еды и питья и не иметь возможности утолить голод и жажду. Запахи от харчевни идут умопомрачительные. А мы вынуждены подтягивать ремни и доедать последние крохи риса из захваченного накануне провианта наших преследователей.

У полустанка выстроился взвод японских пехотинцев, подводы с мобилизованными местными грузчиками и мобилизованные же носильщики-кули. Состав замедлил ход и остановился, окутавшись отработанным паром. Плотный майор-японец в круглых очочках со списком в руках в сопровождении лейтенанта идёт вдоль вагонов, пока кули мастерят их досок самодельные пандусы, чтобы скатить с платформ пушки. Лейтенант снимает пломбы с вагонов, откатывает вбок двери, а майор заглядывает внутрь, сверяясь со списком. Они доходят до очередного вагона. Лейтенант снимает пломбы, откатывает дверь вбок. Майор поднимет глаза от своего списка на содержимое вагона. Что за непорядок? Прямо посреди проёма открытый снарядный ящик. Громкий стук – сверху на снаряды падает граната.

Грохот взрывов на полустанке был слышен даже в нашем укрытии на краю леса. Громыхало с четверть часа, не меньше. Думаю, что железнодорожный путь разрушен. И на его ремонт японцам понадобится время, да и взорвавшиеся боеприпасы они уже не получат, не говоря уже о том, что какое-то количество японских военных попали под взрыв.

Ждём ночи, но не дожидаемся. Троекратно свистит сойка. Тревога. Мы уже на ногах, ждём только караульных из секретов. Постепенно появляются все. Сорока, свистевший сойкой, кратко докладывает: несколько тэнгу и до взвода японских солдат в предела визуального контакта прочесывают лес. Движутся в нашем направлении. Если тэнгу, то, скорее всего, это наши преследователи. Неужели, мы себя выдали взрывом на состава на полустанке?

- Уходим! – командую.

Рассредоточившись, движемся вдоль края леса. Двое в боковом охранении, ещё двое в авангарде и арьергарде. Справа и спереди свист соек от передовых дозоров. Первым докладывает Егоров, бывший в передовом дозоре: Взвод японцев прочесывает лес нам навстречу. Демонов среди них нет. Окружают? Метрах в ста от леса какая-то заброшенная халупа: не то кумирня, не то постоялый двор. Мчим туда. За спиной стучат от леса выстрелы. Бегущий рядом со мной справа Рощин спотыкается и кубарем валится на землю. Оглядываюсь, присев на колено – на границе леса мелькают японские стрелки, сухо трещат выстрелы их «арисак». Командует ими молоденький лейтенант, истерично размахивая офицерской катаной.

Выхватываю наган, тщательно целюсь. Выстрел, второй, третий… Лейтенант падает. Несколько солдат кидаются к нему. Остальные продолжают палить по нам уже без всякой команды.

Перекатываюсь к упавшему Рощину. Тот стонет, на спине на гимнастёрке расплывается кровавое пятно, в углу рта при каждом выдохе пузырится кровавая пена. Плохо дело, ему, по ходу, лёгкое зацепило. Взваливаю стонущего бойца на себя. Пули свистят вокруг. Мои бойцы, добежав до укрытия, прикрывают меня огнём. Молодец Бубнов, вовремя отдал приказ. Стрельба со стороны японцев не то, чтобы стихает, но редеет. Хриплю, добегаю до дверного проёма, втаскиваю Рощина внутрь.

Он стонет, и с каждым стоном всё сильнее пузырится кровавая пена на его губах, в груди его страшно хрипит. Пневмоторекс. И в моё время в моём мире помочь ему было непросто, тем более на поле боя, а уж здесь.

Положение у нас не ахти. Патронов в обрез, по паре обойм на каждого. Граната одна единственная. Приказываю беречь патроны и подзываю к себе Тимофея. Киваю на Рощина.

- Можешь ему помочь?

- Тяжко будет, вашбродь… Но попробую.

Тимофей положил руки на грудь Рощина. Закрыл глаза. На лбу его вздулись жилы, лицо побледнело. Хрип в груди Рощина стал стихать. Он закашлялся и выплюнул пулю в сгустке тёмной крови. Дыхание Рощина выровнялось, хотя он был очень бледен.

Тимофей неожиданно стал оседать, заваливаясь на бок, я кое-как успел его подхватить и уложит рядом с Рощиным.

Характерник крепко спал. Когда проснётся, надо будет срочно его накормить, и как можно обильнее. Легко сказать, вот только сделать… Провизии у нас собой не осталось от слова совсем.

- Вашбродь, япошки… - окликает меня Бубнов, выглядывающий в пустой оконный проём. Пригнувшись подбегаю к нему, выглядываю.

Чёрт! У противника явное пополнение. Три взвода, рассыпавшись в тройную цепь, идут в атаку на наше укрытие. А нас осталось одиннадцать: Рощин и Лукашин-старший пока не в счёт.

- Савельич, разъясни всем, по моей команде делаем три залпа. Дальше палим одиночными, старайтесь выцеливать офицеров и ихних унтеров.

Унтер кивает. Занимаем позиции у щелей и окон.

- Пли!

Залп.

- Пли!

Залп.

- Пли!

Залп.

Выглядываю в окно. Два взвода, оставшись без офицеров и потеряв товарищей, смешались и замерли на месте. Командир третьего взвода, размахивая пистолетом и катаной, что-то кричит, пытаясь восстановить порядок в рядах. Целюсь в него из нагана. Выстрел. Мимо… Н-да, далековато пока для револьверной стрельбы. Подтягиваю винтовку Лукашина, вскидываю к плечу, передёргиваю затвор. Навожу мушку на японского офицера.

Ба-бах!

Перекрывший траекторию стрельбы японский пехотинец, падает, нелепо взмахнув руками и роняя винтовку с примкнутым штыком. Офицер отходит за строй солдат. Ему удаётся восстановить. Строй оставшихся без командиров двух взводов. Поредевшие шеренги японцев идут на нас во весь рост, через пару шагов останавливаясь для очередного залпа, а затем снова продолжают движение.

Жму на спусковой крючок. Сухо щёлкает боёк. Кончились патроны. Откладываю винтовку в сторону, вскидываю наган. Бах! Бах! Барабан пуст. Шарю по вещмешку, нахожу горсть патронов, набиваю барабан. Ещё на полтора барабана хватит. А что потом?

Стреляю прицельно, стараясь, чтобы ни один выстрел не пропал без цели. Японцы падают. Но их всё ещё больше чем нас. Наша стрельба смолкает. Патроны всё. Значит, остаётся рукопашная – шашку в правую руку, вакидзаси в левую.

Неожиданно слышны частые беспорядочные выстрелы и взрывы. Японский офицер падает. Солдаты смешивают строй и пускаются наутёк в сторону леса, откуда вышли. Выглядываю в окно – откуда-то сбоку скачут с дикими криками, и стреляя на скаку около двух десятков китайцев. Японцы улепётывают к лесу, китайцы гонятся за ними. Один из них, с сигарой во рту, то и дело подносит к ней динамитные шашки с короткими запальными шнурами, и швыряет динамит в японцев. Остатки японцев скрываются в лесу. Китаец с сигарой отдаёт приказ – по поведению, чувствуется, что именно он командир отряда, остальные разворачивают коней в нашу сторону. Выхожу из укрытия, миролюбиво подняв одну руку с когда-то белым платком.

Китайцы подъезжают, окружают меня полукругом. Смотрят настороженно, пальцы лежат на спусковых крючках, сами ружья недвусмысленно нацелены на меня.

Китаец с сигарой в зубах подаётся вперёд, Смотрит на меня с нескрываемым интересом. Ну-да, не то человек, не то ещё кто-то в своей маскировочной накидке, с разрисованным самодельным камуфляжным гримом лицом.

- Штабс-ротмистр Гордеев, командир сводной группы охотников 2-й кавалерийской бригады. Находимся в рейде по японским тылам, - ну, а чего скрываться. Те, кто стрелял по японским солдатам, вряд ли нам враг.

- Ли Цао, командир отляда «Небесной справедривости». Это вас атаковали японцы? – китаец говорит по-русски с мягким акцентом, довольно правильно. Только часто путает «р» и «л».

Утвердительно киваю.

- У нас кончились боеприпасы. Можем ли разжиться у вас? Готов оставить расписку об оплате.

- Мы поможем вам, и патронов дадим. Без-воз-мез-дно… Так правильно сказал? А вы помогите нам пройти через фронт. У нас дела на той стороне. Помогаем торговцам возить товар, как будто никакой войны нет.

- Хорошо, будем полезны друг другу.

К Ли Цао подлетает всадник. Горячо что-то говорит по-китайски.

- Сестра говорит, что к японцам идёт подкрепление. Через час они смогут начать новую атаку.

- Сестра? – удивляюсь я.

Всадник срывает с себя шапку, ветер треплет густые чёрные волосы. Она смотрит на меня с изучающим прищуром, и я чувствую, как что-то переворачивается в душе, а амулет отвечает на близкое присутствие брата с сестрой лёгким покалыванием. Демоны?

- Ли Юань-Фэн, - представляет Ли Цао сестру.