Глава 14

- После уничтожения склада артиллерийских боеприпасов противника мой отряд совместно с отрядом дружественно настроенных китайцев осуществил переход через линию фронта, - заканчиваю я свой доклад подполковнику Али Кули Мирзе в его штабе.

В детали наших приключений не вдаюсь, для подполковника это всё лирика, его интересует главное.

Командир поворачивается к капитану артиллеристу. Бог войны кивает:

- У нас есть косвенные подтверждения этой информации. Мы отметили резкое снижение интенсивности вражеских обстрелов. Похоже, у японцев наступил снарядный голод.

- Сколько им потребуется времени на восстановление запасов? – интересуется подполковник.

- Две недели, не меньше.

Али Кули Мирза облегчённо вздыхает. Взрыв склада сорвал планы японцев по наступлению – без серьёзной артподготовки оно обречено. Самураи не идиоты, на убой солдат не пустят, ну а у нас появится время на дополнительную подготовку. К сожалению, пока что инициатива в руках японцев, наши держат оборону.

- Благодарю вас, господин штабс-ротмистр! – хвалит меня подполковник.

- Рад стараться!

Судя по скривившемуся лицу моего недоброжелателя Вержбицкого, ему добрые слова в мой адрес как серпом по одному месту. Да и хрен с ним!

- Господин подполковник, разрешите? – просит он.

- Что у вас, штабс-капитан?

- Как отметил капитан Баркарь, - кивает Вержбицкий в сторону артиллериста, - у нас нет точного подтверждения словам штабс-ротмистра. А что касается интенсивности обстрелов, не удивлюсь, если это военная хитрость неприятеля. С него сдастся дурить нам голову.

- Зря вы так, - качает головой Али Кули Мирза. – Штабс-ротмистр Гордеев уже не раз подтвердил свою репутацию.

- Я предпочитаю верить не словам, а делу, - гнёт свою линию Вержбицкий. – До получения подтверждения из нескольких надёжных источников, полагать, что наступление противника сорвано – преждевременно. К тому же господин штабс-ротмистр утверждает, что ему помогли дружественные китайцы, по сути, бандиты – хунхузы. Никого это не смущает?

Штабс-капитан прямо таки пышет ненавистью.

Подполковник мерит его холодным взглядом.

- В следующий раз штабс-ротмистр возьмёт вас, господин штабс-капитан, в свой рейд, чтобы вы надлежащим образом зафиксировали все результаты. Вы ведь не будете возражать?

- Никак нет! – щёлкает каблуками Вержбицкий. – Почту за честь!

Адъютантов за глаза принято называть штабными крысами, на передке они бывают нечасто. Знаю, что это несправедливо, но фронтовиков можно понять. Всё-таки сидение в окопе и в штабе - вещи разные.

- Господа, совещание закончено, вы свободны! – сообщает Али Кули Мирза.

Офицеры расходятся.

Выхожу из штаба, у коновязи под присмотром барабашки-ординарца мой конь.

- Штабс-ротмистр, - окликают меня позади.

Оборачиваюсь. Взгляд у Вержбицкого не предвещает ничего хорошего. Господи, и за что ты послал на мою голову этого придурка? В голове мелькает мысль засесть в тихом местечке с винтовкой и влупить ему пулю в башку. Армия от этого точно не потеряет, а, скорее, выиграет.

Но потом гоню эту привлекательную идею прочь: это не наш метод.

- Слушаю вас, штабс-капитан, - нарочно упускаю «господина» при обращению к старшему по должности.

На войне такое разрешается, но Вержбицкого задевает.

- Говорят, вы во время похода вы путались с какой-то китайской обезьянкой… На вашем месте, я бы сходил проверился на дурную болезнь.

Взрываюсь от гнева. Готов переносить любые упрёки и ругательства в свой адрес, на войне, как на войне, но эта штабная сволочь позволила себе назвать Ли Юань-Фэн, которая не только пришлась мне по душе, но и спасла жизни моих ребят – обезьянкой…

Стремительно реагирую и отправляю Вержбицого в нокаут коротким прямым в челюсть. Он падает, как подрубленный прямиком в грязь.

- Вы с ума сошли! – вырастает из ниоткуда подполковник. – Что вы себе позволяете?

- Виноват, - лгу я, и Али Кули Мирза это прекрасно понимает.

- За то, что посмели ударить старшего по должности, сдайте оружие, штабс-ротмистр и отправляйтесь на гауптвахту. Пока что на пять суток. Дальше я решу, что с вами сделать, – былой симпатии в голосе подполковника уже нет.

Вержбицкого поднимают, отряхивают. Он с трудом очухивается, но его взгляд до сих пор мутный. Прилетело ему знатно, злорадно отмечаю я, как минимум, – выбил зуб, вон, по щеке тонкой струйкой течёт кровь.

Будет знать, гадёныш, что со мной шутки плохи, ради удовольствия дать ему по морде, готов сидеть на губе хоть целый месяц.

Ну, а если поступят по всей строгости закона… Что ж, как говорится: дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут. Если в рядовые разжалуют, так и хрен с ним! Не страшно!

Выполняю приказ начальства, сдаю шашку и револьвер и отправляюсь на гаупвахту.

Гауптвахта – громкое слово, в действительности, это обычная китайская халупа с тонкими стенками, которые можно проковырять пальцем. На окнах решётки, но, сдаётся мне, при желании их можно вырвать руками с «мясом».

Меня встречает сонный унтер, регистрирует в журнале и провожает к камере, то есть к комнатушке два метра на два, где, как выясняется, уже есть один сиделец: поручик-сапёр.

- Вечер в хату, - смеюсь я и протягиваю арестанту руку. – Будем соседями, штабс-ротмистр Гордеев, можно просто – Николай.

- Поручик Степанов, можно просто Степан, - представляется он.

- Случаем, не Степан Степанович?

- Именно так, по батюшке Степанович, - спокойно отвечает тот, должно быть уже привык к зубоскальству.

К счастью, на губе есть послабления: разрешается днём лежать на жёстких топчанах, никто не гоняет строевой, не заставляет зубрить уставы и не отправляет на хозработы.

- За что вас? – интересуется Степан Степанов.

- Дал в морду одной сволочи. А вы, Степан, за что чалитесь?

Слова этого он явно не знает, но по смыслу догадывается:

- Отказался выполнять дурацкий приказ – минировать позиции наших артиллеристов. Своё начальство похвалило, а то, что повыше, дало пять суток ареста.

- Серьёзная вина, - смеюсь я.

- Курите? – с надеждой спрашивает сапёр.

- Бросил, - признаюсь я.

- Жаль, - грустно опускает голову сиделец. – Я свой табачок ещё вчера скурил, а здешний надзиратель ни в какую не желает сбегать для меня за папиросами, хотя я ему двойную цену предлагал. Наверное, боится, что узнают и отправят на фронт. Кстати, какие последние новости – я тут уже третий день? Отстал от жизни…

Рассказываю ему актуальные сплетни – реальной картины всё равно у меня нет. Степанов вздыхает:

- Бардак!

- Бардак, - охотно соглашаюсь я.

На обед приносят порцию жидкого супа, кашу-размазню и холодный чай, вместо хлеба какие-то подозрительные лепёшки.

Ближе к вечеру навещает начальник гауптвахты – смешливый толстячок с погонами прапорщика. Интересуется, нет ли у нас жалоб. По нему видно, что с сочувствием относится к загремевшим на губу офицерам, втихаря угощает Степанова папироской, пускается в воспоминания о прошлой мирной жизни.

Расстаёмся с ним почти приятелями.

- Зря вы так с ним откровенничали, - внезапно говорит Степанов после его ухода. – О нашем цербере ходят нехорошие слухи.

- Стучит?

- Ещё как! Были случаи, когда из-за его наушничанья офицеры сидели здесь не по одному разу подряд.

- Да вроде я ему ничего крамольного не сказал, - пожимаю плечами я.

- Будем надеяться. А впредь старайтесь ничего лишнего не сболтнуть. Даже если это слухи – всё равно дыма без огня не бывает.

Отхожее место на улице, ну хоть без запаха параши в камере.

С наступлением темноты заваливаемся спать, накрывшись офицерскими шинелями: они тут заменяют все постельные принадлежности. Шинели старые, проеденные молью, но лучше уж так, чем без ничего. Ночи здесь прохладные.

Из головы до сих пор не выходит прекрасная китаянка. Ворочаюсь, вспоминая её поцелуи и жаркие объятия. Надеюсь, у неё всё хорошо.

Утром просыпаюсь от того, что дверь в камеру резко распахивается. На пороге унтер, за его спиной двое солдат, в руках у бойцов винтовки с примкнутыми штыками.

Сердцем чую, что это явление неспроста.

- Штаб-ротмистр, на выход, - провозглашает унтер.

- Надеюсь, не на расстрел? – встаю я.

- Шутить изволите?

- Какие шутки, унтер?!

- Руки за спину, - рявкает один из солдат.

Ого! Так серьёзно!

Под конвоем выхожу из гауптвахты. Морщусь, глядя на яркое солнышко.

- Оправиться хоть можно?

- Не велено.

Качаю головой, но в спор не вступаю, бойцы настроены решительно.

Бредём по пустой улочке. Ощущения ниже среднего: чего хорошего, когда тебя конвоируют?

Навстречу то и дело попадаются прохожие: и русские, и корейцы, и китайцы… Многие недоумённо смотрят мне вслед. Хорошо, что знакомых нет.

После пары поворотов оказываемся у небольшого особнячка. А дом, видать, не из простых – у входа бдит часовой. Интересно, кто в теремке живёт?

Меня завели в тесную комнатушку, где за столом сидел ротмистр с выбритой налысо головой и орлиным носом.

- Доставили, вашскородь, - докладывает один из солдат.

- Свободны, - кивает тот.

Бойцы выходят.

- С кем имею честь? – спрашиваю я.

Сесть мне пока не предлагают.

- Вы имеете честь общаться с контрразведкой. Ротмистр Дзатоев, - представляется лысый.

Невольно присвистываю, нечасто выпадает случай иметь дело с сотрудниками этого во всех смыслах богоугодного учреждения.

- Мне, я так понимаю, представляться нет нужды, - изрекаю я.

Дзатоев улыбается, но выглядит это как-то зловеще.

- Садитесь, - наконец, приглашает он.

Я опускаюсь на мощный табурет. Он даже не шелохнулся под моим весом – сдаётся, что его надёжно прикрутили к полу, – если возникнет желание дать табуретом по башке ротмистру, не получится.

- Догадываетесь, почему вы здесь? – наивно спрашивает Дзатоев.

Ну да, я щаз расплачусь и, размазывая сопли по щекам, начну колоться во всех грехах, включая мнимые.

- Никак нет. Думал, вы скажете.

Ротмистр смотрит на меня так, словно собрался препарировать и выбирает, с чего бы начать.

- Это ваше?

Он выкладывает на стол короткий меч без ножен. Я вижу на нём знакомые иероглифы. Вряд ли на свете существует второй такой клинок.

- Так точно, мой. Это трофейный меч-вакидзаси. Мне он достался от убитого демона-цитигумо.

Вроде не хотел хвастаться, но вышло так, словно бахвалюсь о своих подвигах.

Ротмистр мрачнеет. Видимо, у него нулевой счёт по уничтоженным японским демонам.

- Тогда потрудитесь объяснить, как так получилось, что этот меч попал в руки якобы взятого вами в плен японского офицера-тайи?

Проглатываю слово «якобы» и уточняю:

- Простите, что значит – попал в его руки?

- А то и значит, что этой ночью пленный сделал себе харакири при помощи вашего меча.

Сказать, что я ошарашен – значит, ничего не сказать!

- Вы на что-то намекаете?

- Не намекаю, а прямым текстом говорю, что убийство этого офицера лежит на ваших руках. И у нас есть все основания подозревать вас, Гордеев, в том, что вы завербованы вашим врагом!

- Что! – вскакиваю с табурета я.

- Сидеть! – кричит ротмистр.

В его руках появляется револьвер.

- Садитесь, штабс-ротмистр, пока я не прострелил вам колено.

- Как вы смеете разговаривать так со мной – боевым офицером? – уже спокойнее отвечаю я, хотя внутри всё клокочет от злости.

- Садитесь! – снова приказывает ротмистр и не убирает оружие, пока я не опускаюсь на табурет.

Удовлетворительно кивнув, он продолжает:

- Не будьте глупцом, Гордеев. Ваша судьба – в ваших руках. Каждый мог оступиться. Но у вас ещё есть возможность всё исправить, пока не поздно.

- Глупости, господин ротмистр, - замечаю я. – Ну какой мне резон убивать этого самого капитана? Я же сам взял его в плен…

- Вы пытались втереться в доверие, а потом, при удобном случае, ликвидировали пленного, пока он не успел нам сообщить полезные сведения, - складно излагает свою версию Дзатоев.

- Да, но этой ночью я находился на гауптвахте!

- Это не аргумент. У вас может иметься сообщник, - ротмистр просто непрошибаем.

Предполагаю, что он играет в плохого полицейского, вот только где хороший?

- А как же рейд по японским тылам? Взрыв склада боеприпасов? – резонно спрашиваю я.

Он фыркает.

- Нет прямых подтверждений этому факту.

Начинаю догадываться, с чьего голоса он поёт. Тут даже не торчат уши Вержбицкого, тут мой недоброжелатель предстаёт во весь рост.

- Вдобавок, вы провели за линию фронта китайских торговцев. Неужели вам неизвестно, что под них часто маскируются шпионы врага? – продолжает допытываться ротмистр.

- Я положился на слова китайского союзника.

- На командира этого… как его, - офицер зачитывает:

- отряда «Небесной справедливости»?

- Да, на Ли Цао. Его люди спасли нас.

Контрразведчик фыркает:

- Большего бреда я до сих пор не слышал! Вы посчитали союзниками банальных хунхузов?! Я всё больше убеждаюсь в том, что вы работаете на японскую разведку. Признайтесь, Гордеев, когда вас завербовали? Самому легче станет!

- Я – русский офицер! Я никогда не пойду на предательство моей родины! – говорю я и чувствую, как желваки перекатываются по щеке.

- Посмотрим, какой вы русский офицер, - разочарованно тянет контрразведчик. – У меня и не такие раскалывались.

Внезапно он мрачнеет.

- Будете говорить по-хорошему, Гордеев?

- А как я по-вашему говорю, ротмистр?

- Мне кажется – вы лжёте!

- При других обстоятельствах, в мирное время, я бы с удовольствием вызвал вас на дуэль!

- Вы дурак, Гордеев. Я бы вас пристрелил, как куропатку, и мне это бы сошло с рук.

- Желаете проверить? Готов хоть сейчас! Я к вашим услугам.

- Много чести для предателя! – заявляет он, но чувствуется, что его чуточку проняло.

Контрразведчик протягивает несколько листков бумаги и письменные приборы.

- Пишите, штабс-ротмистр.

- Что именно?

- Мне нужен почасовой расклад вашей последней вылазки в тыл врага: кто, когда и чем занимался. И да, я лично расспрошу каждого из ваших подчинённых. Любое противоречие в показаниях, будет истолковываться не в вашу пользу.

Он смотрит на часы:

- У вас ровно два часа, штабс-ротмистр. То есть пока ротмистр… Конвойный!

Приставив ко мне солдата, Дзатоев покидает кабинет.

Макаю перьевую ручку в чернила, на секунду задумываюсь и начинаю писать доклад. Слава богу, уж чему, а этому важному для любого офицера искусству меня неплохо натаскали в прошлой жизни.

Вот только с непривычки иметь дело с чернилами и пером делаю много клякс. Ничего, пусть списывают на нервное волнение.

Через два часа Дзатоев отбирает мои показания и приказывает вернуть на губу.

Замечаю на себе его изучающий взгляд. Контрразведчик на дурака не похож, наверняка, в следующую встречу изменит тактику: я бы тоже на его месте сначала бы попробовал взять на испуг.

Вместо соседа по камере сидит незнакомый офицер. Смотрю на него с удивлением.

- А где Степанов?

- Повезло Степанову, выпустили раньше срока, - улыбается офицер.

Мы знакомимся, на сей раз в компаньоны достаётся пехота. Вот только не нравится мне манера разговора этого пехотинца, такое чувство, будто пытается без мыла пролезть. Догадываюсь, что это скорее всего – наседка, подсаженная Дзатоевым, и веду себя так, чтобы не вызвать ни у кого подозрений.

Треплюсь на абсолютно отвлечённые и пустые темы, избегая острых мест. Пехотинец злится, но вывести меня на откровенность у него не получается. Нет уж, братец, обломись!

Перед ужином в руки от солдата-раздатчика пищи будто случайно падает записка.

Не подавая перед соседом вида, осторожно разворачиваю и читаю текст на хорошем русском:

«Дорогой, Коля!

Мои люди видели тебя арестованным на улице, мы знаем, что тобой интересуется русская контрразведка. Говорят, у тебя очень опасные враги, и они желают тебе смерти.

Это несправедливо. Ты – настоящий офицер.

Я помогу тебе, устроив побег. Только оказавшись на свободе, ты сможешь доказать, что невиновен.

Если хочешь бежать, дай знак – повяжи на решётку камеры свой платок.

Твоя любящая Ли Юань-Фэн»

Надо же, грустно думаю я: свои в шпионы записали, а китайская девушка готова рисковать ради меня жизнью. Забавно устроен этот мир!

Может, действительно, плюнуть на всё, согласиться с Ли Юань-Фэн и сбежать? Всё равно Вержбицкий и Дзатоев так с меня не слезут.