Глава 15

Интерлюдия 2

Одиннадцать бойцов команды охотников-разведчиков штабс-ротмистра Гордеева стояли, сбившись в кружок перед особнячком контрразведки,

- За что же их благородие на цугундер? Ну, дал один офицер другому в зубы, так то их дело благородное, - горячится Сорока. – У нас в станице на масленицу и не по одному зубу вышибали, как стенка на стенку сойдутся потешиться.

- За то господина штабс-ротмистра на гауптическую вахту и определили, это заведение благородное, для нашего брата и розог достаточно[4], - вступает в разговор Бубнов, - а вот в контрразведку его по другому поводу потащили.

- За то, что с китаёзами общался? – спрашивает Сорока.

Бубнов кивает.

- Так не с япошками же.

- А ты враз отличишь одного узкоглазого от другого?

Сорока смущённо чешет затылок.

- Хочешь сказать, Савельич, - вступает в разговор Лукашин-старший, - господин штабс-ротмистр японским шпионам продался?

- Упаси, тя Господь, Тимоша. Ты мне чужих мыслей в башку не вкладывай. А хотел я сказать, робяты, что то, чего не понимаешь, всегда подозрительно. Вот ты, Сорока, забыл, как шашкой их благородие порубать хотел?

Сорока краснеет, но тут же хлопает себя по колену.

.- Дурной был. Поумнел. С господином штабс-ротмистром и служба интереснее пошла.

Хлопнула входная дверь особняка, все оглянулись. К разведчикам шёл ординарец командира Скоробут, держась за левую скулу ладонью. Подошёл, ладонь убрал, а глаз уже фиолетовым заплывает. Неподбитым глазом оглядел товарищей и вздохнул.

- Силен их высокобродь драться.

- Спрашивал-то о чём?

- Известно о чём. Вспоминай, грит, Скоробут, как трёх товарищей потеряли, как склад брали, часовых снимали. Про поезд опять же, про япошек с их демонами, забодай их корова. Да всё по часа, по минутам. А особливо при китайцев расспрашивал и про китаяночку.

Дверь особняка снова грохнула, часовой при входе вытянулся во фрунт. На крыльцо вышел Дзатоев, окинул взглядом команду Гордеева, поманил пальцем.

- Унтер, ко мне!

Бубнов оправил мундир под ремнём, перекрестился и двинулся строевым шагом к Дзатоеву.

***

Дзатоев сидел за столом, перечитывая и сличая рапорта-показания-объяснения команды охотников штабс-ротмистра Гордеева. Он искал нестыковки, противоречия, неточности в этих бесхитростных рассказах полутора десятков людей, которые бы помогли ему уличить Гордеева во лжи и доказать, что тот японский агент. Это был бы для контрразведчика шанс всерьёз продвинуть карьеру, ранее срока выслуги получить производство в следующий чин, и возможно перебраться с бригадного уровня на более высокий. Да и Вержбицкий обещал, если удастся доказать, что Гордеев вражеский агент, немалую сумму в знак благодарности. Почему не заработать и не принести пользу Родине?

Мелкие шероховатости в рассказах подчинённых Гордеева имелись. Но Дзатоев не обольщался, он знал, что это естественно для свидетелей и очевидцев событий – каждый видит через собственную призму представлений, веры и знаний. В главном же рассказ о рейде бойцов сходились с тем, что написал в своём рапорте Гордеев.

Но Дзатоев не мог избавиться от ощущения, что с этим Гордеевым что-то не то.

В дверь постучали. Дзатоев убрал бумаги в папку, короткими движениями помассировал затылок и виски.

- Войдите.

В дверь пошёл ротмистр. Козырнул с достоинством.

- Господин ротмистр? Ротмистр Филимонов, вы хотели меня видеть?

Дзатоев указал гостю на стул.

- Присаживайтесь, господин ротмистр. Вы ведь Тверское кавалерийское училище окончили?

- Имел честь. В тысяча восемьсот девяносто втором.

- Гордеева Николая помните?

- Да. Что с ним?

- Геройствует в тылах противника. Инициативен, смел, изобретателен. Он в училище такой же был?

Филимонов задумался.

- Смелости и озорства у него хватало. А вот насчёт изобретательности… Особо звёзд с неба Николя не хватал.

- А давайте устроим ему сюрприз? – Дзатоев проникновенно заглянул в глаза Филимонова. – Розыгрыш…

Ночь. Лежу на нарах, сна ни в одном глазу. Во-первых, сосед-пехотинец храпит так, что хоть уши трубочкой сворачивай. Во-вторых, решаю сложную морально-этическую проблему: принять предложение моей китаянки и пойти на рывок от контрразведки и всей армии Его Императорского Величества Николая намба ту или ждать, пока справедливость восторжествует и меня с извинениями отпустят и дальше командовать моими архаровцами?

В обоих вариантах есть плюсы и минусы. Рисковать офицерской честью ради жизни и любви или рисковать жизнью ради чести и доброго имени.

И ещё: интересный вопрос – как мой вакидзаси оказался у японского тайи, чтобы помочь ему совершить ритуальное самоубийство? Я его оставил в своём вещмешке в своей комнате в китайской фанзе, где квартировал. И было это ровно перед тем, как я отправился на доклад к Али Кули Мирзе.

Без японского агента выкрасть вакидзаси и передать его для сэпукку японцу невозможно. В наличие японского агента среди своих бойцов верится мало. Зато среди китайцев… очень даже верится.

Теоретически, любого/любую можно подцепить на деньги, боязнь за близких, «медовую ловушку». Даже на ненависти к русским – мы для китайцев такие же «варвары», как и все остальные иностранцы. За что им нас любить? Того и гляди норовим какие-то территории себе оттяпать от Серединной империи.

Японским агентом может оказаться и сам японец – переоделся китайцем, прицепил на волосы косу, и родная мама не отличит одного азиата от другого.

Сокамерник мой, предполагаемая «наседка» завозился на своих нарах под шинелью, зачмокал губами, перевернулся на другой бок и затих.

Гадать кто, можно бесконечно, у меня слишком мало данных. Доступ в дом имеет неограниченно широкий круг лиц: хозяева, торговцы, профессиональные воры – криминальный элемент для вербовки вполне подходит. Проник злодей в дом, когда никто не видит, или не обращает внимания, порылся в моих вещах – и вот уже нет вакидзаси в моём вещмешке.

Как они его японцу передали? Ну мне же моя китаяночка как-то передала записку через раздатчика пищи.

С гипотетических поисков японских шпионов в своём окружении перехожу на мысли о Ли Юань-Фэн. Вспоминаю нашу с ней единственную ночь, и сладкое томление охватывает весь организм. Нет этот сладкий морок надо как--то разогнать, а то добра не доведёт. Осторожно слезаю с нар, делаю простейшие гимнастические упражнения, чтобы физическим напряжением нивелировать напряжение сексуальное.

Чувствую на себе пристальный взгляд. Так и есть, сосед проснулся. Оборачиваюсь.

- Тело затекло, решил немного разогнать кровь. Если помешал, не обессудьте.

- Да какое помешал. Вы правы, не у мамы на пуховых перинах ночуем.

Сосед, кряхтя, слезает со своих нар.

- Не против, если присоединюсь?

Пожимаю плечами. Пусть разминается. Машем руками, ногами, крутим туловищем. Сокамерник, явно, знаком с какой-то системой физподготовки. Или как её тут называют – гимнастикой.

- Гляжу и не могу понять, - любопытствует пехотный сосед, - вы, господин штабс-ротмистр по какой системе занимаетесь? Мюллер? Сокольская гимнастика? Фихте?

Чёрт! Знать бы ещё, чем они тут друг от друга отличаются. Не говорить же правду – базовый комплекс упражнений Министерства обороны Российской федерации.

- Сам разработал, - отбрехиваюсь, - из разных систем взял, что больше мне подходило.

После занятий уснул быстро, да и сосед своим храпом не донимал. Может, взять за привычку заниматься с ним по вечерам? И сон спокойнее будет.

С утра вывели на оправку, потом завтрак. Чай, жидкая каша-размазня из риса с волокнцами мяса, пара кусочков плохо пропечённого хлеба. Удивительно дело – на всех гауптвахтах кормёжка сильно хуже даже солдатского котла. Или это такая дополнительная воспитательная мера? Чтобы жизнь совсем уж мёдом не казалась?

Почти сразу после завтрака меня забирает конвой и после непродолжительной уличной прогулки представляет пред светлы очи Дзатоева.

Какой разительный контраст. Сегодня «борец со шпионажем» - сама любезность и предупредительность.

- Курите?.. – подвигает мне пачку папирос.

- Благодарствуйте, бросил.

- Что так?

- В госпитале прочитал, что капля никотина убивает лошадь.

Удалось удивить своего виз-а-ви.

- Шутить изволите, штабс-ротмистр?

- Никак нет. Кто-то из госпитальных эскулапов обмолвился. Мол, британские учёные установили. Должно быть, прочитал в каком-то медицинском журнале.

- Не помните кто?

- Увы. Обратил внимание на сам факт, а не на того, кто его озвучил.

На лице Дзатоева сомнение, барабанит пальцами по столу. Чувствую, курить ему хочется, но мысль разделить участь лошади останавливает.

- Может, чаю?

Да что это с ним сегодня?

- Не откажусь.

Дзатоев подходит к двери, приоткрывает.

- Филимонов! Два чая!

Ротмистр возвращается за стол. Да уж, разительная перемена по сравнению с нашей первой встречей. Вчерашняя догадка оказалась верна: Дзатоев играет в доброго и злого следователя. Обычно для такой разводки нужны двое, а он справляется один. Театр одного актёра какой-то.

- Вы же Елисаветградское училище заканчивали?

Ага, вот и проверка началась. Что у меня там в офицерской книжке записано? Вспоминай, Гордеев!..

- Ошибаетесь, господин ротмистр. Тверское кавалерийское юнкерское.

Плюсик мне в карму, что сразу после госпиталя назубок выучил всё, что было в бумагах моего предшественника в этом теле.

- Так вы «тверец»[5]? Выпустились в девяносто восьмом? При Кононове?

- Бог с вами, господин ротмистр, в девяносто втором. При Василевском.

- Со сколькими баллами?

- С девятью.

Пока мне везёт, но чувствую - хожу по краю. Он же, гад, личность проверяет этими деталями. Но я же не зря ординарца своего мучал расспросами всё это время. Плюс, других «тверцов» гордеевского выпуска в полку, на счастье, нет, пока Дзатоев проверит мои слова, сколько времени уйдёт.

Филимонов приносит чай. Ставит на стол два стакана в серебряных подстаканниках, блюдечко с колотым сахаром, блюдечко с сушками. Странно он на меня смотрит, словно чего-то ждёт от меня… На лице некоторая обида, смешанная с недоумением. По знаку Дзатоева Филимонов покидает кабинет. Отвлекаюсь на чай. Дзатоев неторопливо помешивает ложечкой в своём стакане, хрустит сушкой.

- А вот эти накидки из сетей… - контрразведчик с хрустом ломает очередную сушку в ладони, - это тоже в училище придумали?

- Да что вы, ротмистр? Тогда бы это было уже во всех воинских уставах.

- Сами додумались или подсказал кто?

Киваю.

- Нынешняя война поставила перед нами проблемы маскировки. Англичане недаром, начав войну с бурами в своих рачьих мундирах, быстро перешли на хаки. Да и наш солдатик своим умом дошёл, что в белой гимнастёрке они слишком заметен на поле боя. У меня бойцы чем только не красили; даже в отваре чая форму выдерживали. Так что я просто творчески развил то, что придумали до меня.

- Ваши подчинённые рассказывают, что вы предложили и птичками свистеть вместо того, чтобы русским языком отдавать команды.

- В разведке лучше как можно меньше привлекать к себе внимание, - чёрт, на какую опасную трясину он меня подталкивает. Увязну – не выбраться буду. Он же ведёт к тому, что я свои «шпионские» навыки использую. – А птичий крик – естественный природный звук. К тому же мы ранее договорились с бойцами, что какой свист означает: «внимание», «опасность слева», «враг в количестве пяти человек»…

- Прежде за вами, Гордеев, такое изобретательство как-то не водилось, насколько я успел узнать.

Развожу руками.

- В мирное время было вроде как без надобности, а тут на фронте пришлось поразмышлять.

- Из дома давно получали весточку? – неожиданно меняет Дзатоев тему разговора.

- Ещё до ранения.

- И сами не писали?

Отрицательно мотаю головой. Конечно, не писал. Не хватало только, чтобы близкие Гордеева тут же поняли, что пишет им не их сын или брат.

- Вы правы, господин ротмистр, я непростительно манкировал родственным долгом.

Я не дурак и понимаю, к чему ведёт своими расспросами Дзатоев. К подмене настоящего Гордеева каким-то самозванцем. Только он думает, что это сделали японцы, а я знаю, что они тут совершенно не причём.

Он протягивает мне распечатанное письмо.

- Доставлено вчера.

- И вы читали чужую переписку? Это недостойно, господин ротмистр, - изображаю из себя оскорблённую невинность.

- Читал, - признаётся Дзатоев, - в рамках своих служебных обязанностей. Хотите мне в морду заехать, как Вержбицкому?

Молчу. А что тут сказать? Конечно, хочу. Но надо держать себя в руках.

- Обнаружили там вражескую шифровку? – подпускаю в голос максимальный сарказм.

- А она там есть? – быстро спрашивает контрразведчик. Вроде бы и в шутку, но…

- Как вам хочется, господин ротмистр, выставить меня японским шпионом.

- Я хочу найти японского шпиона в наших рядах. А он, судя по всему, есть.

- Тогда нужно найти того, кто подставил меня с вакидзаси.

Дзатоев усмехается.

- Здесь на Востоке говорят: не стоит усложнять то, что просто.

- Конечно, проще простого объявить японским шпионом меня, чем искать настоящего.

- Вы обратили внимание на лицо солдата, приносившего нам чай?

- Нет. А должен был?

- Это был ротмистр Филимонов, ваш соученик по Тверскому училищу. Решил сделать вам сюрприз и разыграть: узнаете или нет? Вы даже не обратил внимания. Хотя и внимательно смотрели на его лицо.

Блям-с… Это фак-ап. Вот он и пришёл, толстый северный лис…

- Вы, наверняка, читали мои документы… - тяну я паузу, пытаясь взять себя в руки. – Врачи в госпитале определили у меня амнезию – потерю памяти вследствие контузии от падения с лошади.

- Ваша амнезия выгляди чересчур избирательной, Гордеев. Или как вас там?

- Я был, есть и буду Николаем Гордеевым, - твёрдо отвечаю я.

Вру, конечно. Но сказать правду этому Дзатоеву невозможно. Отправит в расход и не поморщится.

Дзатоев усмехается, обнажая крупные белые зубы.

- Можете ли вы знать это наверняка, имея в анамнезе амнезию?

Подловил. Этот Дзатоев может не только револьвером размахивать и грозить прострелить коленку. Он и в казуистике силён. Вот теперь, Лёха Шейнин, ты точно попаданец – попал как кур в ощип.

- Мне нечего вам сказать, ротмистр, кроме того, что я русский офицер, а вовсе не японский шпион.

Дзатоев даёт понять, что разговор окончен.

Плетусь под конвоем обратно на гауптвахту. Мыслей голове - ноль. Соседа, предполагаемого стукача, нет. Освободился, а может, Дзатоев решил, что теперь без надобности держать при мне «наседку». Зато никто не будет храпеть над ухом.

Механически съедаю обед, не чувствуя вкуса еды. Заваливаюсь на нары, депрессуха накрывает, как тяжёлым ватным одеялом. Мышцы ломит, не хочется вставать и шевелиться. Единственное, чего хочется – свернуться калачиком в позе эмбриона и ни о чём не думать, погрузившись в неподвижное оцепенение тела и мысли.

Морок какой-то… Не наводит ли его какой-то демона за стенкой? Силой заставляю себя встать и заняться физическими упражнениями. Случайно нащупываю в кармане платок и вспоминаю записку Ли Юань-Фэн. Неужели, единственное спасение – побег?

А как же мои охотнички? Верный ординарец, унтер Бубнов, наглец и бузотёр Сорока, братья Лукашины? А что, им будет легче, когда меня расстреляют за шпионаж с подачи Дзатоева? Жить хочется.

Достаю платок, пытаюсь дотянуться до окна с решёткой, чтобы повязать его на один из прутьев. В этот момент за дверь слышатся тяжёлые шаги пары людей, в двери поворачивается ключ. Быстро оборачиваюсь. Входят двое конвойных, винтовки с примкнутыми штыками.

- Следуйте с нами, вашбродь.

На расстрел? Без военно-полевого суда? И с побегом не успел…

Закладываю руки за спину.

Идём по улице, вид стараюсь держать бодрый и независимый, но на душе кошки скребут. Особняк контрразведки проходим мимо. Меня заводят в штаб. Останавливаемся у одного из кабинетов. Один из моих конвоиров стучит в дверь, поворачивается ко мне.

- Вашбродь, вам сюда.

Вздыхаю глубоко, словно перед нырком на глубину и толкаю дверь.

От стола на меня поднимает голову подполковник Николов.