Глава 22

- Серебром! Пли! – командую.

Если бы не пулемёты, тут бы нам и кердык. В тумане не шибко прицелишься. Что по демону, что по человеку. Даже мои амулет и дар магического зрения помогают так себе. У автоматического оружия шансов в такой ситуации попасть – гораздо выше.

Из молочного тумана слышны проклятия, крики ярости и боли. Срабатывают и ловушки, которые мы с бойцами заготовили загодя – те самые заострённые бамбуковые колышки, выпачканные в дерьме и нечистотах.

Но порыв наступающих слишком яростен. Крики «Банзай» всё ближе. Бойцы бьют залпами, пулемёты строчат, ловушки находят свои жертвы, а японцы: люди и демоны прут и прут на наши позиции. Кроме обычных солдат противника в рядах наступающих какие-то похожие на гоблинов мерзкие существа.

- Это сикомэ, вашбродь, - шепчет из-за плеча верный Скоробут.

Сикомэ, так сикомэ, пуля, как известно, даже серебряная, - дура. Ей без разницы человек перед ней из плоти или крови, или демон весь пронизанный эфирными субстанциями.

Всаживаю пулю сперва в оскаленную харю сикомэ, прущего на меня с арисакой с примкнутым штыком, демон падает. На его месте тут же вырастает японский солдатик с разинутым в диком крике ртом. Стреляю ему в грудь, солдатик спотыкается на бегу и падает почти на бруствере окопа. Сухо щёлкает курок. Так и есть, отстрелял весь барабан. Бойцы мои спешно перезаряжают свои «мосинки».

А противник прёт и прёт. В какой-то момент выстрелы с нашей стороны почти смолкают, только строчат пулемёты, собирая свою кровавую жатву.

Лихорадочно впихиваю патроны в барабан револьвера. Вторая волна противников всё ближе – тёмные силуэты в белёсом тумане.

- Залпом! Пли! Залпом! Пли!

Враг так близко, что слышно, как пули с тупым стуком входят в тела.

- Стрелять без команды!

Грохот выстрелов учащается. И вот как в такой ситуации беречь патроны прикажете?

Пускаем в ход наши самодельные гранаты. Во все стороны летят комья земли, части тел противника. Уродливая голова японского гоблина с приплюснутыми остроконечными ушами и оскаленными в яростной гримасе кривыми клыками падает прямо передо мной. Зубы клацают от удара – полное ощущение, что последним посмертным движением он хотел укусить меня.

Японцы отходят. Думаю, небольшая передышка. Сейчас сформируют вторую волну и попрут снова. Спешно дозаряжаемся. Оставляю за себя старшим Бубнова, а сам с Кузьмой иду проведать наши четыре пулеметные команды. Откуда четыре спросите вы? Выделили же всего пару пулемётов на подразделение. А ещё пару я тупо выцыганил у тех господ офицеров, которые, как и Коломнин считают пулемёт ненасытным растратчиком патронов. Пулемётчиков на «максимы» у них всё одно не было, так что у них эти два ствола всё одно стояли бесполезным грузом, а у меня – сгодились в дело. Правда, пулемёты мне дали без патронов. Так что приходится крутиться, объяснив перед боем всем своим пулемётчикам про пользу коротких очередей.

Не доходя до Жалдырина с его вторым номером, чувствую под ногами непонятную сырость. Сапоги хлюпают по лужам. Откуда вода, дождя же не было? Повторяю вопрос Жалдырину, тот смущённо хмыкает и лукаво улыбается. Ах, ты ж ёж, морячок же у меня водяной. Как я мог забыть?

- Твоя работа?

- Моя, вашбродь. Уж больно японец сильно пёр, так что пришлось подболотить.

Осторожно выглядываю в потихоньку редеющий туман. Раскисшая почва создала для наступавших японцев дополнительную помеху, и позволила Жалдырину выкашивать врага с большим успехом. Объявляю ему благодарность и предлагаю усилить его позицию вторым пулемётом, выдвинув их чуть вперёд во фланг второй волне японской атаки. Обговариваем, что сигналом для открытия огня должен стать двойной крик свиристели. Отправляю Скоробута донести мой приказ до обоих пулемётных команд на другом фланге. Сам организую усиленную пулемётную точку из Жалдырина с его вторым номером и второй пулемётной команды.

Во всё ещё густом белёсом тумане в стороне японских окопов звучат отрывистые команды и резкие звуки сигнальных рожков. Бегу по окопу к своему командирскому месту. Там уже ждёт Кузьма.

- Ну что у пулемётов на правом фланге?

- Всё передал, вашбродь. Патронов у них маловато – жалуются.

Тяжело вздыхаю. Спасибо ротмистру Коломнину, любителю штыковых атак. С другой стороны Шамхалов тоже прав, когда сказал, что экономика просто не потянет такого расхода боеприпасов. Заводы выпускают патроны по старым нормам, запасы на складах не столь велики, как требует того современная война. И что с того, что есть пулемёты, если к ним не хватает патронов. Легко попаданцам в книжках – у них как автор захотел, так и патроны откуда-то чудом взялись, в степи за пару дней заводы построились, дороги приложились, и даже чиновники перестали воровать и наживаться налево и направо.

Скоробут протягивает фляжку.

- Держите, Вашбродь, я тут чайку сообразил. Сладкого. Не перекусить, так хоть чаем подкрепитесь. С утра же ни крошки во рту.

- Спасибо, Кузьма. А сам?

- Да я уже, Вашбродь.

Чёрт… тишина-то какая вдруг свалилась. Туман ещё больше похож на вату, в которой тонут звуки, мысли, рождаются другие тихое шуршание, на самой грани слуха. Нет, это не шуршание. Это тихий, почти не различимый шёпот. Сквозь туман проступают призрачные колышущиеся тени.

Господи, как вдруг захотелось сдохнуть… Что я здесь делаю? Зачем? Россию спасаю? Ну и много наспасал? Всё без толку… Порт-Артур всё равно сдадут, войну проиграют, революция пошатнёт империю. А в 17-м уже и империя всем будет до лампочки: лишь бы мир поскорее. Царя скинули, чтобы мир наступил, большевики всех миром купили, а потом устроили бойню ещё на пять лет. Тиф, вши, «испанка». Голод, разруха, эмиграция и прочие ангелы Великой русской революции. С удивлением гляжу на револьвер в своей руке. Самое же простое решение – бац, и никаких проблем. Палец оттягивает курок, холодный металл впивается в лоб.

Из гибельного ступора меня выводит дикий, полный какой-то вселенской тоски крик. Один из моих новичков из числа прибившихся стрелков, выскакивает на бруствер, бросив винтовку, и бредёт, словно потерянный в сторону японских позиций. Грохает выстрел со стороны противника, и бедолага-стрелок, споткнувшись, падает на землю, чтобы больше никогда уже не подняться. Призрачные тени демонов противника всё ближе. Всё сильнее ужас, охватывающий нас, и всё больше желание разом покончить с ним выскочив под рули врага или пустив себе пулю в лоб. Крутит живот замогильным холодом, выкручивает мозг наизнанку. Это ж какой гормональный шок переживают наши бедные организмы? Воздействие демонов, похоже, парализует выработку в организме серотонина, дофамина и норадреналина. Ещё один боец выскакивает из окопов и бежит в сторону врага – его гонит страх жизни и жажда смерти – единственного, как кажется, избавления. Пара выстрелов от противника, и этот бедолага, падает на землю и замирает. Из последних сил отвожу ствол нагана от собственного лба, всматриваюсь в донышки револьверных патронов в барабане. Отлично, серебряные имеют место быть. Стреляю в приближающихся демонов - они ростом с человека с горящим красным глазами. Вроде, попадаю, но большого ущерба не наношу. Как хочется сдохнуть прямо на месте. Из последних сил кидаю в демонов гранату. И снова никакого эффекта. Со стороны противника слышны команды и сигналы к атаке. Походу нам каюк… Возьмут, как тёпленьких. В таком состоянии мы даже мало-мальски серьёзного сопротивления не сможем оказать. Во рту, словно сирийская пустыня, язык прилип к гортани, даже слова из себяне выдавить. Дрожащими пальцами откручиваю пробку с фляжки, делаю глоток, другой сладкого чая. И… желание немедленно умереть отступает. Спасибо Кузьме. Где он кстати? Оглядываюсь. Скоробут скорчился на дне окопа, обхватив руками голову. С диким вскриком он выпрямляется и пытается выбраться из окопа. Ну, уж, дудки, ординарца я вам не отдам. Стаскиваю Кузьму обратно в окоп, отвешиваю пару пощёчин – не со зла, чтобы малость привести в себя. И вливаю в него несколько глотков чая. Чувствую, как его тоже потихоньку отпускает.

- Всем немедленно пить и есть! Если ничего нет, просите у товарищей! – Приказываю я.

От японских окопов раздаётся громкое «банзай». Топот десятков ног, словно барабанный бой, бьёт по ушам. Сую винтарь в руки Кузьмы.

- Огонь! – палю по наступающим из нагана. Мои не до конца пришедшие в себя бойцы ведут редкий неприцельный огонь по врагу. Редко взрываются уцелевшие после первой атаки растяжки. Вскрикивают, наткнувшиеся на наши отравленные дерьмом, колышки, японцы. Враг уже совсем близко к нашим позициям. В нагане снова пустеет барабан. Хватаю винтовку одного из погибших бойцов, передёргиваю затвор, целюсь. Выстрел…

- Вашбродь, - толкает меня в бок Кузьма, - Пулемёты же! Чего молчат?

Точно, сигнал. Пора. Дважды свищу свиристелью. Услышат ли? А если и они самоубились от демонских происков? Секунды тянутся, словно часы. Мы лихорадочно отстреливаемся. И наконец, сперва с левого фланга, а потом и с правового забили в четыре ствола кинжальным перекрёстным огнём наши «максимки». Молодец Жалдырин, молодцы ребята, Не поддались…

Японцы прут, как не в себе. Мы палим, как заведённые. Пулемётное тарахтенье на наших флангах слабеет и захлёбывается. Чёрт! Что там происходит? Как не хватает рации или хотя бы полевого телефона. Эк, размечтался. Даже послать бойца разузнать, что случилось, не выйдет – некого.

Противник у самого бруствера. Штыки у моих бойцов к винтовкам примкнуты заранее – так тут принято во время боя. Перекидываю револьвер в левую руку. Выхватываю заговоренную шашку.

- В рукопашную! Ура, братцы!

Выскакиваем из окопа. Прямо передо мной очередной японский гоблин-сикомэ с мечами-танто в обеих руках. Руны на моей шашке пылают, как костёр в тёмную ночь. Запускаю «мельницу», аж воздух свистит вокруг моего клинка. И стреляю сикомэ в коленку. Тот спотыкается, воет от боли. Лезвие моей шашки, впивается в его шею. Хлещет зеленоватая кровь. Противник хрипит и валится мне под ноги. Успеваю оглянуться на своих людей. Вокруг кровавая круговерть. Бойцы чисто крестьяне на покосе – кто штыком противника, как вилами, кто прикладом. Недаром в древнерусском языке слова «пахарь» и «воин» - однокоренные: «оратай» и «ратник».

Краем глаза вижу, как сбоку на Кузьмы выскакивает какой-то потомок самураев – вот-вот ткнёт Скоробута своим штыком в бок, а домовой даже развернуться не успеет. Наношу удар шашкой по локтю врага. Отрубленная рука вместе с винтовкой летит на землю. Из обрубка хлещет кровь. Японец верещит от боли. Стреляю ему в голову – всё равно не жилец.

Да где же пулемёты, мать их дери?

Словно в ответ на мой вопрос оживают оба пулемёта левого фланга, а затем и правого. Веер пуль косит врага. Японцы не выдерживают. Они откатываются вместе со своими демонами, оставляя на поле боя раненых и убитых. Дьявольские их демоны тоже отступают назад, разочарованно шурша на грани нашего слуха. «Мы ещё встретимся, обязательно встретимся…» - чудится мне в их злобном шёпоте.

Неужели, отбились. Сползаю на дно окопа и сижу совсем без сил, привалившись спиной к окопной стенке. Нательное бельё насквозь мокрое, да и мундир… Что же за напасть с которой мы столкнулись? (Примечание: здесь японцы выпустили против бойцов Гордеева синигами – это демоны, паразитирующие на человеческом страдании – они появляются на поле боя, в районах катастроф или эпидемий, усиливая у уцелевших жажду смерти, Справиться с ними можно только одним способом – едой и питьём. Гордееву повезло, что он интуитивно ухватил верный способ.)

Снова перемещаюсь к пулемётчикам, На этот раз на правый фланг.

Костин, Загретдинов, Яцко и Васильев. Костин и Яцко – из примкнувших к нам сибирских стрелков.

- Костин, с патронами как?

- Есть ещё малость запасец, Вашбродь, - отвечает боец, продолжая копаться с пулемётом – прочищает затвор и пулеприёмник от грязи.

- А чего перестали стрелять в разгар боя?

- Стволы закипели, Вашбродь. Спасибо, морячок наш водяной пособил – устроил нам собственный источник.

Костин кивает в угол окопа, где весело булькает небольшой родничок.

- Вы уж ему передайте, наше мерси.

- Обязательно.

Молодец водяной, сообразил, что водную преграду можно не только под ноги врагам бросить, но и пулемёты напоить.

За спиной стук копыт. Оглядываюсь. Шамхалов осаживает коня.

- Как вы, штабс-ротмистр?

- Вроде отбились.

- У соседей справа беда, японцы ворвались в окопы. Нужно помочь.

Нужно, так нужно!

- Бубнов! Ко мне.

Унтер подбегает, козыряет.

- Остаёшься за старшего. С половиной людей справишься?

- Бог даст, выдюжим, Вашбродь.

- Вторую половину с лошадьми ко мне и два пулемётных расчёта: Жалдырина с Костиным.

- Есть! – убегает выполнять приказ.

- Фёдор! – окликаю Лукашина-младшего, - давай сюда наши тачанки.

Фёдор понимающе кивает и тоже убегает.

Кузьмя приводит двух наших коней. Вскакиваю в седло. Вокруг меня собирается ударная группа. Пулемётчики грузят свои «максимки» в пролётки.

- Слушай мою команду! Рысью, марш!

Шамхалов нас, как бы, возглавляет. А как с реальной субординацией на поле боя?

- Николай Михалыч, командуйте, вам сподручнее с вашими методами, - ага, вот и ответ на мой незаданный вопрос.

Рысью вылетам к окопам соседей справа. Да дела тут скверные. Японцы уже в наших окопах, а по полю боя спешно подходят вражеские цепи.

Командую тачанкам вести огонь по наступающим японцам двигаясь вдоль линии окопов. А сам с бойцами спешиваюсь. Спрыгиваем в окопы в самую гущу боя. Шашка в правой, револьвер в левой. В окопах противник упорный – они считают, что победа у них в руках. Однако две пулемётные тачанки наверху делают своё дело. Японцы отступают, оставив без поддержки тех, что уже ворвался в наши окопы. Кто-то ещё яростно отбивается, кто-то тянет руки вверх, сдаваясь на милость наших солдат.

Оглядываю разгорячённые успехом лица бойцов. Бросаю взгляд на Шамхалова.

- Будем радоваться или рискнём развить успех?

В глазах моего кавказского командира нескрываемый азарт.

- Рискнём. И пусть Аллах поможет отчаянным.

- В атаку!

Часть бойцов помогает перетащить через линию окопов тачанки. Они мчат вперёд, мы бежим следом, преследуя отступающих японцев. Тачанки делают разворот, бьют в спины бегущему врагу, сея смерть и ещё большую панику. Японцы бегут так, что только пятки сверкают. На их плечах врываемся во вражеские окопы, сопротивления почти нет. Поле боя и первая линия вражеских укреплений – за нами. Переглядываемся с Шамхаловым – сильный соблазн продолжить удар и рвануть на следующую линию японских укреплений. Но бойцы устали после двух отбитых атак, и собственного успеха.

- Лучше вовремя остановиться, господин ротмистр, - отвечаю комэску на его незаданный вопрос. Лучше укрепиться на этих позициях, подтянуть подкрепление, и с новыми силами развивать успех.

Шамхалов согласно кивает. Он скачет в тыл. Я оставляю на новых позициях тачанку Жалдырина с его вторым номером и половину своих бойцов старшим оставляю старшего Лукашина, а сам возвращаюсь на свои позиции. Как там у Бубнова?

Здесь у Бубнова всё нормально.

- Японец, было хотел в атаку рвануть, да передумал. Никак ваш удар у суседей, господин штабс-ротмистр, заставил его остановиться.

Здесь бы получить подкрепление, да развить достигнутый успех. Возвращается Элимханов, да не один, с Али Кули Мирзой. Подполковник бледен, но старается держаться в седле бодрячком. Интересно, выписали его из госпиталя или сбежал? Не удивлюсь, если сбежал. Докладываю об обстоятельствах сегодняшнего боя и наших успехах.

Перс благосклонно качает головой.

- Благодарю за службу, господин штабс-ротмистр. Я позабочусь, чтобы награды не обошли достойных.

- Господин подполковник, награды, это хорошо. Но гораздо лучше было бы развить успех. Я мог бы организовать ночную атаку на вторую линию японских окопов. Японцы не будут ожидать нападения.

Подполковник мрачнеет.

- Это как-то не по-рыцарски, Николай Михалыч. Да и не принято ночью действовать.

- Рыцари остались в прошлом. Современная война требует новых приёмов. Которых противник не ожидает. А мы сторожим вчерашний день.

Фу-х высказался. А с другой стороны только беднягу подполковника расстроил – он и так делает, что может. К нам подъезжает Вержбицкий, осаживает коня, козыряет Али Кули Мирзе.

- Господин подполковник, только что поступил приказ генерала Куропаткина. Из-за угрозы флангового удара противника, необходимо отступить на подготовленные оборонительные позиции.

Что??? С трудом удерживаю язык, чтобы не нарушить субординацию и не высказать Вержбицкому всё, что думаю об умственных способностях Куропаткина. То ли поляк что-то почувствовал, то ли прочитал в моём взгляде. Смотрит на меня с ухмылкой.

- Господин штабс-ротмистр, хочу напомнить, что командующему стратегическая обстановка видна лучше, чем вам из своего окопа. Это вам здесь сопутствует успех, а на нашем правом фланге противник серьёзно вклинился в наши позиции, так что в некоторых местах пришлось отойти на третью линию окопов.

- Не надо приписывать мне тех мыслей, которые я не высказал, - одёргиваю я Вержбицкого.

- Тогда потрудитесь выполнить приказ командующего. – Вержбицкий картинно козыряет, и скачет от нас прочь. Вижу по лицам Али Кули Мирзы и Шамхалова, что и их приказ Куропаткина не порадовал.

- Командуйте, Николай Михалыч, - машет рукой расстроенный подполковник. – Отходим. Вы слышали приказ.