Глава 23

Командующий нашим корпусом барон и генерал Штакельберг досконально выполнил приказ командующего армией Куропаткина «…С превосходящими же силами не доводить дела до решительного столкновения и отнюдь не допускать израсходования всего нашего резерва в бою».

Изначально Штакельберг планировал оборонительные бои на подготовленных позициях южнее Вафангоу. Обнаружив против себя всего две дивизии, он решил повести наступление левым флангом. (Наша бригада обороняла правый фланг.)

Ущерб, причинённый моим рейдом запасам снарядов, не помешал неприятелю: противнику удалось создать перевес по демонам и остановить наступление русских частей. Наш правый фланг японцы атаковали не только в лоб, но и устроили обходной маневр. Несмотря на нашу довольно успешную контратаку с захватом первой линии вражеских позиций, удар противника в стык 35-го и 36-го полков сыграл свою роль – обозначилась угроза окружения, которую так боится Куропаткин. Плюс, мои коллеги-разведчики «зевнули» и обнаружили 4-ю японскую дивизию, которая двигалась, чтобы ударить нам в тыл, слишком поздно, чтобы можно было атаковать её без ущерба основной оборонительной позиции.

Мы отходим на север вглубь Манчжурии. Сперва к станции Ванзелин, а затем и дальше.

Задача по деблокированию осаждённого Порт-Артура не выполнена. Настроение мрачное – депрессия такая, что никаких синигами не надо, чтобы возникло желание пустить пулю в лоб Куропаткину, Штакельбергу, а потом и себе. И толку от моего попаданчества – что может изменить обычный командир разведки на полковом уровне? Убедить Куропаткина, что его опасливая, не сказать, трусливая, тактика – прямой путь к поражению? Послушает он простого штабс-ротмистра, как же…

Тем не менее, на привалах, строчу, как заведённый рапорты на имя вышестоящего командования, вплоть до этого самого Куропаткина с предложениями развернуть партизанскую войну малыми силами и с привлечением дружественных хунхузов на коммуникациях противника. Пишу о необходимости придать этим командам большую мобильность, опираясь на собственный опыт использования тачанок и действия во вражеских тылах не пешим, но конным образом. Плюс повысить огневую мощь подразделения за счёт усиленного вооружения ручным автоматическим оружием и гранатами, и переход в остальном вооружении с «мосинок» на карабины. Передаю рапорты вверх по команде, начиная с Шамхалова. Но реакции, кроме хмыкания и улыбок Шамхалова, на эти документы пока нет. Читает ли мои сочинения хоть кто-нибудь?

Может, и читают. Команда охотников до разведывательно-диверсионной деятельности под моим началом увеличилась до двух полноценных взводов – без малого сотня человек. Прибились ко мне оставшиеся без командиров осколки чужих взводов, да так и остались. Подполковник Али Кули Мирза своим приказом узаконил нашу команду и ввёл её в штатное расписание полка. Это, пожалуй, единственная радостная весть после отступления от Вафангоу.

Мрачное настроение не только у меня. После очередных занятий по маскировке и боевому слаживанию, ко мне заявляется целая делегация Бубнов, наконец, ставший старшим унтером, братья Лукашины, Жалдырин, которого я назначил старшим пулемётной команды и которому я написал представление на квартирмейстера (это уже низший унтер-офицерский чин на флоте), Ипполитов, ещё бойцы. Распоряжаюсь Скоробуту обеспечить всех, как минимум, чаем, а желательно, и каким-нибудь угощением.

Домовой расстарался: к чаю подал не только колотый сахар из моих запасов, но и местное китайское лакомство – махуа: что-то вроде известного нам хвороста, сплетённого косичкой и посыпанногокунжутом.

- Ну, господа хорошие, - начинаю я, когда с угощением и чаем покончено, - в чем возникла нужда или обида есть какая?

- Нужды, вроде, как нет, Вашбродь, - Лукашин-старший оглядывается на товарищей, - у вас, не сочтите за лесть, в отличии от многих других господ офицеров, как у Христа за пазухой. За дело, конечно спрашиваете, и строго, но без дела к служивым не придираетесь и рук не распускаете.

Усмехаюсь.

- Но есть какое-то «но», Тимофей? Так?

- Почто мы отступаем от япошек? Вроде, труса не празднуем, пятки салом не мажем, чтобы шкуру свою спасти. Воюем за Царя и Отечество не за страх, а за совесть. Так, может, среди генералов измена какая?

Ох, опасно вести с подчинёнными такие разговоры. История с Дзатоевым ещё не забылась. Начнёшь поливать начальство, дойдёт до него – враз окажешься в смутьянах и бунтовщиках. Надеюсь, стукачей среди моих ребят нет, но лучше не рисковать. Я бы на месте Дзатоева и других «рыцарей плаща и кинжала», держал бы в каждом подразделении по одному-два осведомителя. Чисто, чтобы знать настроения в массах рядового и офицерского состава.

Вот что мне отвечать характернику, если я и сам во многом разделяю его мысли? А не ответить нельзя – авторитет среди бойцов враз даст трещину, если начну юлить. Была – не была.

- Тимофей, вот ты, сидя в окопе, что видишь?

- Как враг на меня прёт. Сколько их на нас наступает, всех вижу.

- А что у соседей сперва или слева делается, тоже видишь?

- Не вижу, да и когда мне – от вражин только успевай отбиваться. Но то ваша задача, Вашбродь.

- На уровне взвода или эскадрона – да. А на полковом уровне?

Тимофей чешет в затылке, - А на полковом, пожалуй, уже задача полкового командира.

- Но ты согласен, что он видит ситуацию иначе, чем ты, да я?

- Согласен, пожалуй.

- А командующий как видит обстановку? Как орёл, что в высоте парит, так?

- Можно и так сказать.

- И ему виднее, где враг уловку может сделать или подловить нас на чём? Где он пушки поставил, которых мы с тобой не видим, или резерв ударный подготовил, чтобы в нужный час по нам ударить. Вот и не хочет командующий лишний раз рисковать, подставляться под угрозу окружения. Бережёт солдатиков.

- Вашбродь, - вмешивается в разговор Сорока, - а может, стоило рискнуть, ежели на кону прорыв к Порт-Артуру стоял? Осторожность, это хорошо, а когда она трусостью зовётся?

- Трусостью? А ты знаешь, Сорока, за что у него Святой Георгий четвёртой степени?

Сорока отрицательно мотает башкой. Я и сам не знал, да было время для расспросов у товарищей офицеров.

- В походе на Коканд Алексей Николаевич со своей командой разведчиков и охотников числом до полуроты и сотни казаков ворвался в крепостцу Уч-Курган. А в Ахал-Текинской кампании во главе штурмовой колонны ворвался в крепость Геок-Тепе и принудил врага к сдаче. За что получил Святого Георгия уже третьей степени. Трус или нет человек с двумя георгиевскими крестами?

- Не трус, - вынужден признать Сорока.

- А как военный министр Куропаткин добился отмены телесных наказаний для нижних чинов. Ввёл чайное довольствие и походные кухни.

Молчат, переваривают услышанное.

- Так что, братцы, не всё так однозначно.

- А ежели командующий такой храбрец, отчего ж мы только и делаем, что отступаем?

И ведь нет у меня ответа на этот вопрос: ни с моим прошлым опытом будущего Алексея Шейнина, ни с нынешним Николая Гордеева.

- Был такой римский император Марк Аврелий, - говорю, - так вот он говорил: делай, что должно и пусть будет, что будет.

Выдерживаю паузу и добавляю.

- Думаю, что командующий ждёт подкрепления, чтобы получить существенный численный перевес над врагом. А подкрепление получим, новые пушки, да боеприпасы, там и до наступления дело дойдёт.

Уходят успокоенные. А я остаюсь с тяжёлым сердцем – то, что Куропаткин был храбрецом в Туркестане, никак не отменяет его – не назову это трусостью, назову чрезмерной осторожностью. Как такое могло случиться с боевым и отважным офицером, специалистом по Востоку: воевал в Средней Азии, был в составе военной миссии у французов в Алжире, освобождал от турок Болгарию, снова воевал в Средней Азии, затем управлял Закаспийской областью, и судя по отзывам, делал это неплохо: строил дороги, открывал больницы и русские школы, привлекал переселенцев из центральных губерний России. В конце концов, шесть лет было военным министром…

А не это ли ответ на мой вопрос? Из министерского кресла спланировал в кресло командующего армией в Маньчжурии. Обиделся на понижение? Или командование армией – не его конёк? Военный министр и Управляющий Закаспийской областью – больше административные должности. Его реальный командный потолок – начальник штурмовой колонны при штурме Геок-Тепе: одиннадцать с половиной рот, одна команда с ракетными станками и девять орудий с артиллерийскими расчётами – всего-то неполный пехотный полк. Достиг предела компетенции, как командир? Или виной гиперответственность? На посту министра занимался и успешно армейским строительством – многое сделал для улучшения положения офицеров, кое-что и рядовому составу перепало. А война – это урон армии, любимому детищу. Вот и осторожничает? Пожалуй, стоит свести с господином Куропаткиным личное знакомство и составить собственное мнение, опираясь не только на чужие мнения и впечатления. Кого же из своих высокопоставленных знакомцев использовать для аудиенции у командующего? Николова? Персидского принца? Или сына бывшего военного министра?

На фронте затишье. Основной движ сейчас у Порт-Артура. Но и там он какой-то вялый: наши обороняющиеся войска заняли позиции на перевалах, японцы со своей 3-й армией топчутся перед ними, не атакуя. Видимо, ждут подкреплений.

Мы с Маньчжурской армией медленно пятимся на север Лаояну. «Отходим на подготавливаемые позиции», - как объясняет командование. По мере отступления к нашим силам подходят подкрепления. Японцы неспешно наступают в том же направлении. Через неделю после нашего отступления от Вафангоу, наша эскадра под началом контр-адмирала Витгефта попыталась прорваться из Порт-Артура во Владивосток. Но заметив на горизонте дымы японцев, Витгефт решил не рисковать и вернулся обратно. На мой взгляд, это какая-то болезнь отечественного командования: не только в этом мире и этом времени – утеря стратегической инициативы. А война на расслабоне победу приносит редко.

Гоняю своих в хвост и гриву, тем более, что от пополнения кое-что обламывается и мне. Если бы занимался подготовкой в одну харю, давно бы уже сдох от перенапряжения. Но у меня, слава богу, есть надёжный костяк, который я гоняю сперва сам, а потом он уже гоняет новичков.

Старший Лукашин занимается казачьей частью пополнения – моё подразделение, уж так складывается, своеобразная сборная солянка из пехоты, драгунов и казаков – охотники же. Бубнов гоняет в хвост и гриву драгун, Жалдырин, получивший лычки квартирмейстера учит и дрючит пулемётчиков: действовать со стационарной пулемётной позиции, с передвижной – с тачанок и перемещая пулемёт вручную по ходу изменения обстановки в процессе боя. Сороку я сделал инструктором по изготовлению и использованию гранат и самодельных мин – у парня, кроме задиристого характера оказалась меткая рука, отличный глазомер, а главное, смекалка как техническая, так и по части, как и где лучше установить растяжку или прикопать мину.

Пару раз пытаюсь завести разговоры с Шамхаловым о судьбе моих рапортов. Но тот лишь вздыхает, разводит руками и уверяет, что исправно передаёт всё выше по команде. Потом понижает голос и предупреждает: Вержбицкий, по слухам, скорешился с Дзатоевым, и строчит на меня доносы наверх.

Ну, с Дзатоевым понятно – не получилось сделать из меня японского шпиона, влетело от Николова по самые помидоры да ещё и с патефонными иголками без вазелина за развал контрразведывательной деятельности в полку. А что неймётся пану адъютанту? Или просто гонор в нём говорит? В конце беседы Шамхалов смотрит на меня со странной улыбкой.

- Николай Михалыч, вам завтра следует прибыть в штаб бригады.

- А на предмет? Шею мыть под награды или что пониже готовить под пистоны с орехами?

Шамхалов неопределённо разводит руками.

- Если бы вызывали в штаб полка, я бы предупредил. А так – не мой уровень.

Возвращаюсь к себе, а меня уже ждут Тимофей Лукашин с братом. Какой-то их дальний родственник прибыл с пополнением в нашу бригаду. Так вот нельзя ли хлопца пристроить в нашу банду? Ну, отчего же не пристроить. Ежели Лукашины поручатся за него, что казак с парнишки справный и в бою не подведёт. Оба брата: характерник и оборотень спешат уверить, что всё будет, как надо. А ежели их родич в чём провинится, так они сами с него три стружки спустят.

Предлагаю Лукашиным воспользоваться завтрашней оказией и лично со мной скататься за их родственником. Решаем, что обоим братьям там делать нечего, так что со мной поедет Лукашин-младший.

Наутро выдвигаемся в путь втроём: с нами увязывается Скоробут. А куда ж мне без ординарца?

Штаб полка и штаб бригады разместились в небольшом китайском городке Дашицао, главное достоинство которого – стальная нитка КВЖД, обеспечивающая логистику Маньчжурской армии. После примерно часа конной прогулки мы с Кузьмой и Фёдором подъезжаем к штабу бригады. В городке чувствуется оживление, связанное с приходом очередного пополнения. Офицеров и солдат распределяют по конкретным подразделениям и размещают на постой.

С одного их подворий слышится громкое ржание, распахиваются ворота и оттуда вылетает с диким взглядом лиловых глаз здоровенный жеребец, на котором сидит… крупный зеленокожий самый настоящий тролль с остроконечными ушами, острыми зубами и копной светлых волос на голове. Судя по морде и глазам, тролль изрядно накушамшись горячительного.

Тролль бросает на нас несколько остекленевший взгляд.

С подворья выбегает драгун.

- Господин барон! Вашскородь! Да что ж вы так? Не страмитесь!

- В наготе срама нет! – рявкает тролль-барон, - А есть средство устрашения противника!

Зеленокожее высокородие бьёт пятками своего скакуна и скрывается в конце улицы, окутанный клубами пыли. Драгун смотри вслед ему и тяжело вздыхает.

- Скажи-ка, братец, кто это был сейчас? – интересно же.

Драгун разворачивается ко мне, козыряет.

- Подполковник барон Карл Густав фон Маннергейм, вашбродь.

Смотрю на погоны драгуна. Да, да это ж из нашего полка.

- Ты ж из наших? 52-й драгунский?

- Так точно, вашбродь. Рядовой Дорофеев, ординарец господина барона.

Так мы с троллем сослуживцы. Ну, стало быть, увидимся.

Едем дальше. Поворачиваюсь к Лукашину-младшему.

- Фёдор, давай, за своим родичем. Как, кстати, его звать-величать?

- Будённый Семён, Михайлов сын. Он казак справный – ещё в девятисотом, когда в Платовскую приезжал тогдашний министр Куропаткин, перед ним устроили показательную рубку лозы. Так Семён и в рубке чучел, и в рубке лозы всех обошёл, и к финишу пришёл первым. Его высокопревосходительство наградил Сеньку серебряным рублем.

Оп-паньки… Густо-то как. Мало мне на сегодня Маннергейма, будущего маршала независимой Финляндии, так ещё и будущий маршал Будённый…

- Короче, Федь, бери своего Семёна, найдёшь потом Кузьму у штаба полка. А я – в бригаду.

Настроение кислое – предчувствую встречу с Вержбицким, бригадный адъютант не преминет какую-нибудь гадость учинить. Ну, да ладно.

Вхожу в приёмную, докладываю. Мол, штабс-ротмистр Гордеев по вызову прибыл в штаб бригады. Вержбицкий сухо кивает, заходит в кабинет к командиру бригады генерал-майору Степанову доложить о моём прибытии. И тут же приоткрывает дверь

- Входите, штабс-ротмистр.

Захожу, докладываюсь. Командир встаёт мне навстречу, жмёт руку.

- Поздравляю, ротмистр, орденом Святой Анны четвёртой степени.

Офигеть… Дослужился. Степанов поднимает мне руки, протягивает бумаги. А орден? Спрошу Вержбицкого.

Как можно любезнее и ссылаясь на проклятую амнезию, прошу поляка прояснить мне несколько моментов.

Вержбицкий, попав в хорошо знакомую ему тему, разливается соловьём: мой орденский знак четвёртой степени предполагает помещение миниатюрного орденского знака на эфес моей офицерской шашки, а сам темляк шашки делать цветов орденской ленты – красный муар с узкими жёлтыми полосками по краям. Что радует – награждение орденом гарантирует мне прибавку к пенсии в полсотни рубчиков в месяц. Что огорчает – приобретение знака – за свой счёт, плюс необходимо уплатить на благотворительность в капитул ордена сто рублей. Это прямо серьёзный удар по кошельку.

- Господин ротмистр, - ехидно ухмыляется Вержбицкий, - в нашей бригаде принято проставляться за награду.

- Где и как удобнее это сделать? – интересуюсь я в ответ.

- В офицерском собрании. Сегодня как раз будет сбор господ офицеров.

- Тогда до вечера.

Коротким кивком прощаюсь с Вержбицким. Он мне отвечает тем же. А вечером в офицерском собрании меня ждёт смертельный сюрприз.