Глава 24

Самый больной вопрос в моём положении – это деньги. Сказать, что у меня пустые карманы, всё равно, что ничего не сказать. Практически все нововведения в моей почти роте делались из моих же финансов.

Как жаль, что мой папа не банкир!

Кстати, я так и не удосужился толком выяснить о своей семье. Ещё и поток писем из дома как отрезало. Даже странно – судя по архиву, раньше мне приходило по письму в неделю, а тут всё, ручей иссяк. Наверное, сам виноват, надо было хоть что-то написать в ответ, черканул бы пару строчек, дескать, так мол и так... С меня не убудет.

Итак, деньги… Кто бы дал взаймы до будущей зимы? Забывать не нужно. Сдохну, но верну до копеечки.

Кто в полку сидит на бабках? Верно, полковой казначей. Сейчас его обязанности выполняет пожилой одутловатый капитан Истомин.

На последние покупаю бутылку хорошего коньяка и заруливаю к капитану. Тот на удивление быстро входит в моё положение, да и коньяк помогает срезать возможные острые углы.

Истомин отсчитывает мне пухлую пачку купюр.

- Вот, копил, чтобы домой отправить. У меня дочка растёт, замуж скоро – нужно хорошее приданное. Кстати, вы, Николай Михалыч, если не ошибаюсь, в холостяках изволите пребывать?

Я вздрагиваю. Про дочку Истомина мне уже довелось слышать. Если верить господам офицерам, там такой ужас-ужас, что всех денег на свете не хватит, чтобы взять её в жёны. Несчастный отец кому только её не пытался сосватать в нашем полку – желающих связать себя с ней узами брака так и не нашлось.

- Временно, - натянуто улыбаюсь я. – Меня ждёт невеста. Мы договорились сыграть свадьбу сразу после победы над японцем.

- Жаль, очень жаль! – вздыхает Истомин.

Сговариваемся, что деньги ему буду возвращать по частям. Разумеется, без процентов.

Пишу расписку и отбываю восвояси.

Гулять так гулять. Узнаю, где в городе самый приличный ресторан и отбываю договариваться насчёт банкета в полковом офицерском собрании.

Управляет заведением жизнерадостный пухляк по фамилии Куперман. Одного взгляда на него хватает, чтобы понять: сейчас с меня состригут всю «шерсть», ничего не оставят – уж больно пройдошистый вид у ресторатора.

Сдавать назад уже поздно.

Куперман сходу понимает, что мне нужно, кивает и сразу приступает к делу.

- Не извольте сомневаться, господин офицер, всё будет по высшему разряду, - заверяет он. – Меню и напитки я беру на себя. Можете мне довериться, у меня большой опыт, - подмигивает Куперман, а затем приглушает голос:

- Что скажете, насчёт девочек? Вдруг господам офицерам станет скучно, а у меня первоклассные девочки, - он даже причмокивает толстыми губами. – Вот, полистайте альбом. Вдруг заинтересует.

Я решительно откладываю альбом в сторону. Только проституток мне ещё не хватало на офицерском собрании.

- Зря отказываетесь! Девочки что надо: есть даже парочка француженок и одна мулатка. На неё всегда большой спрос.

Отрицательно мотаю головой.

- Нет так нет, - легко соглашается Куперман. – Тогда мой вам совет: закажите Веру Жемчужную. Господа офицеры обожают романсы в её исполнении.

Ну что ж… хоть какая-то культурная программа. И, хоть я сам не любитель романсов, от них меня тянет в сон, оплачиваю небольшой сольный концерт Жемчужной. Может, высплюсь…

Покончив с оргвопросами по предстоящему сабантую, возвращаюсь к штабу полка, где меня ждут Кузьма, Лукашины и их знаменитый в будущем родич. Легендарного краскома товарища Будённого узнаю сразу, правда, усы у него пока не столь впечатляют размерами, как на фотографиях и портретах советского времени.

Совсем ещё молодой парень, черноусый и чернобровый в лихо сдвинутой набекрень фуражке-бескозырке, из-под которой торчит густой казацкий чуб.

Будённый представляется как положено, по уставу. Уже сейчас чувствуется, что парень далеко пойдёт, про таких обычно говорят – толковый боец.

Оба Лукашина довольны родственником.

- Справный казак, не пожалеете! – хвалит Фёдор. – Возьмёте в наш взвод, вашбродь?

- Возьму, - улыбаюсь я. – Как такого не взять!

Фёдор довольно хлопает Семёна Михайловича по плечу.

Быстро решаю вопрос с переводом ко мне в строевой части полка. Тут ещё не знают, с каким золотым самородком имеют дело, поэтому подмахивают все бумаги без скрипа.

Ну вот, теперь под моим началом ходит будущий маршал Советского Союза. Ответственность высока, мне теперь придётся хранить его как зеницу ока.

Вечером в начищенном мундире отправляюсь в офицерское собрание. К моему удивлению, вижу здесь не только сослуживцев, но и офицеров из других полков.

К назначенному времени двери распахиваются, господ приглашают войти внутрь.

Куперман молодец, расстарался на «пять»: столы накрыты, между ними бабочками порхают официанты.

Больше всего меня радует появление подполковника Али Кули Мирза, правда, вид у него по-прежнему не здоровый. По правую руку от командира полка восседает уже знакомый тролль Маннергейм, он полон энергией, которая просто хлещет через край.

Отношение к будущему президенту Финляндии у меня двоякое, до революции – искренний монархист, храбрый и талантливый офицер. Наверное, таким бы и остался, не пройди тот самый водораздел сначала в феврале, а потом в октябре 1917-го.

А потом… потом было прямое участие в блокаде Ленинграда, в которой погибли мои родные по маминой линии.

Барон ловит на себе мой взгляд, удивлённо смотрит в ответ и что-то шепчет на ухо подполковнику.

Али Кули Мирза улыбается и встаёт, поднимая бокал шампанского:

- Господа офицеры, по праву старшего я открываю сегодняшнее офицерское собрание нашего полка. Тем более у нас сегодня прекрасный повод для этого события: наш сослуживец, штабс-ротмистр Гордеев получил высокую награду - орден Святой Анны четвёртой степени! Предлагаю поздравить и выпить во славу русского героя! Господин штабс-ротмистр!

Звенят бокалы.

Следует моя ответная речь, звучат всё новые и новые тосты. Когда выпили за прекрасных дам, которых волей войны нет с нами, на небольшой эстраде появляется томноокая певичка в обтягивающем струящемся платье и под перебор гитарных струн затягивает популярный в офицерской среде романс.

Внимание окружающих сразу переключается на Веру Жемчужную, обо мне быстро забывают, и я снова чувствую себя в своей тарелке.

После официальной части подполковник Али Кули Мирза покидает нас, сославшись на плохое самочувствие. На прощание он пожимает мне руку.

- Вы достойный офицер, штабс-ротмистр! Уверен, это не последняя ваша награда.

Во время паузы и перемены блюд, я случайно оказываюсь возле Маннергейма. Тот успел хорошо принять на грудь, его лицо раскраснелось.

- Николай Михалыч, примите и от меня лично поздравление со столь высокой наградой, - произносит он.

Барон высокий, на полголовы выше меня, очень стройный и подтянутый, сразу чувствуется прежняя служба в кавалергардах. Во время ходьбы слегка прихрамывает – несколько лет назад породистая кобыла показала своенравный норов и разбила ему коленную чашечку.

- Большое спасибо, Густав Карлович. Для меня это большая честь, - раскланиваюсь я.

- Командир полка сказал, что вы постоянно что-то изобретаете и пытаетесь внедрить в войсках, - продолжает проявлять свой интерес ко мне Маннергейм.

- Пытаюсь по мере сил. Правда, если в полку мои начинания приветствуются, дальше начинается просто какая-то заколдованная стена, которою просто невозможно пробить, - вспоминаю о наболевшем я.

Маннергейм усмехается.

- Знаете, мы в этом с вами похожи: несколько лет назад, когда проводились испытания новых бронированных карет для императорской семьи, я тоже пытался внести скромный вклад – предложил поставить кареты на пневматические шины.

- И каков результат?

- Как и у вас: меня проигнорировали.

Я понимающе вздыхаю. Да уж, непросто внедрять новые веяния в России…

Нас окружают офицеры, меня, как виновника торжества, заставляют выпить огромный фужер с вином. Отказаться нет ни малейшей возможности. Под гром аплодисментов опустошаю кубок.

Вино тут же даёт в голову, но я делаю хорошую мину при плохой игре: улыбаюсь, шучу, раскланиваюсь и завожу новые знакомства.

Настроение разыгрывается, в конце концов, награда заслуженная, а я имею право на отдых.

Сам не понимаю, в какой момент на моих коленях оказывается певичка. Понимаю, что девяносто процентов её красоты – результат умело наложенной косметики, а остальные десять – действие алкоголя, но мне хорошо, я обхватываю Веру за талию, шепчу на ушко скабрезные шуточки и с удовольствием чувствую как мякнет её податливое тело. Мой взгляд полностью погружён в её глубокое словно Марианская впадина декольте.

На какое-то время мы с Верой уединяемся, я ворча снимаю с неё целый ворох одежды, словно листья с кочана капусты. Это сравнение кажется мне смешным, я хохочу, и тут же мой рот затыкают её влажные губы.

Оказывается наша артистка не только прекрасно исполняет чувственные романсы. Она чудо как хороша и в другом искусстве.

Убедившись в этом, я возвращаюсь в офицерское собрание. Здесь осталась самая стойкая часть.

Как-то само собой получается, что я снова сижу возле барона, подливаю ему вино и слушаю его переживания за «жисть».

- Я специально просился, чтобы меня перевели на фронт. Сбежал от бывшей жены и любовницы сюда и, представляете себе, вместо участия в боевых действиях меня, русского офицера, отправили в резерв! И это в непростые для Отечества дни!

Подталкиваю ему бокал.

- Густав Карлович, выпьем!

- За что?

- За победу, конечно!

Он поднимается и торжественно пьёт. Следую его примеру.

Ещё через бутылку Маннергейм начинает проситься вместе со мной в рейд.

- Ты бы знал, Николай, как мне всё надоело! Как я хочу вместе с тобой ударить по тылам япошек, рубить их в песи, крушить в хазары! Возьми меня с собой на следующую операцию, а?

- Так я б с большим удовольствием, но…

- Никаких но, Николай! Мы ведь с тобой повоюем?

- Повоюем!

- Тогда пьём за совместный рейд!

- Пьём!

Меня вышибает из реальности. Очухавшись, с удивлением вижу, что держу возле виска револьвер, а указательный палец лежит на спусковом крючке.

- Ваш черёд, штабс-ротмистр, - противно улыбается Вержбицкий.

Ухмыляюсь и нажимаю на пуск. Щёлк…

- Моя очередь! – нетерпеливо отбирает револьвер Маннергейм.

Твою в душу мать – мы что, в русскую рулетку играем? И как давно?

Снова сухой щелчок и разочарованный барон опускает руку.

- Даже не знаю, что сказать, господа: повезло мне или нет…

- Круг закончен! – объявляет кто-то, и я в нём к своему удивлению узнаю ординарца Кузьму.

Тот ухмыляется во все тридцать два зуба и тихо бурчит под нос.

- Ещё б не повезло, коль я охолощенный патрон в барабан вставил.

- Хитрец! – угрожаю пальцем ординарцу, но зла на него не держу.

Всё правильно тот сделал, не хватало ещё, чтобы кто-то из сослуживцев сам со скуки вышиб себе мозги.

Русской рулеткой сюрпризы не заканчиваются.

- Господа, а давайте сыграем в «Кукушку»? – предлагает пьяный в доску Вержбицкий.

Звучат одобрительные голоса.

- Кто будет куковать?

- Штабс-ротмистр, виновник сегодняшнего куте… торжества, - икнув, говорит один из офицеров.

Ну да, резонно, я их поил-кормил, на мне и развлекательная программа. Вот только познания об этой игре у меня исключительно из старого советского фильма «Гори, гори, моя звезда» с Олегом Табаковым в главной роли.

Приступ здравомыслия охватывает меня на секунду, но уже поздно, начну отказываться – сочтут трусом.

- Хорошо, господа, - обречённо говорю я.

По опущенному взгляду Скоробута понимаю: подменить все патроны на холостые у него при всём желании не получится. Значит, игра будет всерьёз.

Охотники опрокидывают ещё по стопочке, я отрицательно мотаю головой.

Само собой, здание офицерского собрания для «Кукушки» не годится, идём на край города, где есть подходящий амбар.

Холодный воздух по дороге выветривает из меня остатки хмеля. Вержбицкий даже не прячет злорадную усмешку. Сдаётся мне, недруг намерен сполна использовать выпавший ему шанс. Жаль, «кукушка» по правилам не может обороняться…

В амбаре как положено темно так, что не видно не зги. Повязок на глаза надевать не нужно.

Всего игроков пятеро: четверо «охотников» с полным барабаном патронов в револьвере и я.

Меня ставят в центре амбара, охотники разбредаются по углам.

Ощущение дурацкое, я готов провалиться со стыда под землю.

- Кукушка? – первым не выдерживает Вержбицкий.

- Ку-ку! – говорю я и бросаюсь на под.

Над головой гремят выстрелы.

- Ку-ку!

Бах! Бах! Ба-бах! – кто-то дважды спускает крючок.

- Ку-ку! – перекат, а темноте налетаю на что-то острое, спину пронзает боль.

Бах! Бах! Фьють! С грохотом обрывается и падает невидимая полка.

Сколько осталось у игроков патронов? А хрен знает… Некогда было считать.

Из последних сил лавирую, пытаясь предугадать, куда ударит пуля. Кощу себя последними словами за дурость. Лучше б карты в дурака поиграли…

Ох ты ж, блин! Меня-таки слегка задело: пуля по касательной прошла у правого бедра. Вроде ничего серьёзного, царапина… но она напомнила, что в любой момент прилетит и другая пуля.

- Господа, я всё!

- Я тоже отстрелялся!

- Пуст…

Трое игроков отчитались, опустошив барабан. Вержбицкий, гад, молчит.

- Ку-ку!

Всем телом с напрягом жду пули, а её всё нет и нет.

Бросаюсь в противоположную сторону.

- Ку-ку!

Тихо.

- Ку-ку, штабс-капитан, твою мать!

Бах!

До меня доносится грязное ругательство Вержбицкого.

- Последний патрон…

Утираю рукавом пот. Не думаю, что игра длилась долго, но каждая секунда стоила мне уйму потраченных нервов.

Двери амбара растворяются, впуская патруль.

- Что здесь происходит?! – недовольно рявкает старший.

- Небольшое развлечение, - улыбается Вержбицкий.

- Ничего себе развлечение. Из-за вас по тревоге роту подняли. Думали – японцы прорвались! – злится офицер из патруля.

Конфликт утихомиривает вовремя появившийся Маннергейм. Погоны подполковника оказывают магическое действие на патрульных. Они козыряют и уходят.

Маннергейм восхищённо протягивает мне руку.

- Вы показали себя храбрецом, ротмистр. Надеюсь, вы помните, что обещали взять меня в ближайший рейд?

С удовольствием откликаюсь на его рукопожатие.

- С огромным удовольствием, господин подполковник. Надеюсь, и вы мне поспособствуете…

- Это чем же? – удивляется он.

- Хотя бы поможете продвинуть мои рапорты. Хочется, чтобы они легли на стол кому надо, а не сразу попадали в корзину.

- Употреблю все свои связи. Но на многое не рассчитывайте, Николай Михалыч. Наша военная машина тяжела и неповоротлива и очень не любит всё новое. Впрочем, так везде.

Эту ночь я провожу в апартаментах певички. Её и в самом деле зовут Верой.

Утром она продолжает нежиться в постели, а мне уже пора возвращаться в расположение взвода.

Лукашины, Кузьма и Будённый ждут меня на улице.

После ночных игрищ, особенно тех, что в амбаре, я чувствую себя слегка не в себе, голова раскалывается, тело болит, но стоит оказаться в седле, и я забываю обо всём.

Кузьма посматривает на меня с ухмылкой, он лучше всех осведомлён о моих вчерашних подвигах.

Внезапно будущий маршал ровняет своего коня с моим.

- Вашбродь, разрешите обратиться?

- Обращайся, - любезно разрешаю я.

- Мне тут родственнички рассказали про вашу придумку… - сбивчиво излагает он.

- Какую?

- Про тачанки. – С утра кончики его усов задорно топорщатся вверх.

- Ну и?

- Здорово придумали, вашбродь. Вот бы в каждой роте на усиление по такой… Это ж мы как здорово бы япошке хвост прищемили! – восторгается он.

Не могу сдержать улыбки. Совсем ещё молодой, сколько ему – чуть только за двадцать перевалило, а уже начинает мыслить стратегическими масштабами. Растёт, полководец.