Глава 8

Ну вот, теперь у меня под рукой не полтора отделения драгун, а полноценный взвод в три десятка бойцов. Самое ценное приобретение – Лукашины: старший и младший. После долгих препирательств с их начальством, мне удалось зачислить братьев в разведвзвод.

На этом приятные сюрпризы закончились, начались неприятные. Прибыла дюжина пластунов, надёрганных из разных команд.

Я в отборе не участвовал, но из опыта знал, что пополнение формировали по принципу «бери боже, что нам негоже», то бишь ко мне сплавили самых никудышных или проблемных казаков. Какой нормальный офицер расстанется с лучшими бойцами?

А если учесть, что этот вопрос подбора кадров курировал мой хороший «друг» - Вержбицкий… Уж он-то никак не мог упустить возможность нагадить мне по полной программе.

В общем, ничего хорошего я не ждал и мысленно был готов к неприятностям.

И, как в воду глядел. Проблемы начались ещё с первого дня на общем построении взвода.

Началось…. Если мои драгуны и Лукашины переоделись в нечто смахивающее на цифровой камуфляж (кто б знал, кто ведал, каких трудов мне это стоило и в какую копеечку обошлось), то пластуны остались в своих черкесках и лихо сдвинутых на бок кубанках.

Судя по пунцовой физиономии Бубнова, казаки его не послушались, а ведь я отдал унтеру приказ проконтролировать переобмундирование. Форсят как моряки в Великую Отечественную. Те тоже не хотели снимать тельняшки и бескозырки. Широкая морская душа не позволяла…

И что прикажете делать? Измордовать и уподобиться негодяю Вержбицкому? Арестовать и отправить на губу?

Так ведь мне с ними ещё в разведку ходить с риском заполучить пулю в спину. А ещё обиднее облажаться перед Вержбицким.

Годы службы сделали из меня неплохого психолога, я научился вычленять лидеров и работать с ними. Вот это мордатый здоровяк, явно, был заводилой. Он даже не пытался спрятать откровенную насмешку.

Ну-ну…

- Фамилия?

- Рядовой Сорока, вашбродь, - гаркнул он.

- Выйти на два шага из строя!

- Есть! – Он с ленцой выполнил приказание и замер всё с той же полупрезрительной насмешкой.

Похоже, меня тут ни во грош не ставят.

- Чего улыбаешься, Сорока?

- Да на ваших драгун глядючи… Никак не пойму: мужики они, чи бабы?

Бойцы зашумели.

- Тихо! – приказал я и снова повернулся к Сороке:

- С какой стати ты их в бабы записал?

- Да уж больно чудно разоделись – на солдат не похожи.

- Не похожи, говоришь. А я – похож на офицера?

Вопрос был провокационный, на мне был точно такой же камуфляж, как на бойцах, даже погоны разглядеть было трудно.

Сорока замялся.

- Говори, не стесняйся.

- Чудите вы, вашбродь, - наконец, выдавил из себя Сорока.

- Хм… А сам-то ты как – давно шашку в руках держал или как баба с хворостиной за гусями бегаешь?

Удар был ниже пояса, казак разом растерял улыбку и побледнел от злости.

- Никак нет, вашбродь. Моя шашка завсегда при мне.

- Давай проверим, как ты её держишь. А ну, шашку наголо!

Он вытащил клинок из ножен и выжидательно посмотрел на меня.

- А теперь нападай на меня!

- Что, вашбродь?!

- Атакуй! Руби смело – ничего не бойся!

- Как прикажете, вашбродь, - чересчур легко откликнулся Сорока.

Бубнов дёрнулся, но я знаком остановил его.

Сорока сжал эфес до тёмных пятен на пальцах и резко с оттяжкой рубанул, даже не подумав на мгновение замедлить ход руки, чтобы я мог уйти из-под удара. И, тем не менее, его шашка впустую пробороздила воздух. Я успел уклониться.

Сорока недоумённо хмыкнул.

- Вертлявый вы, вашбродь.

- Чего стоишь – продолжай, - потребовал я.

Казак повторил выпад с прежним успехом.

- Ещё! – велел я.

Вжух! На сей раз я не стал уклоняться, а подался вперёд, успел перехватить его занесённую руку. Рывок, и шашка Сороки лежит в одной стороне, а сам он валяется в пыли в другой.

- Бери, - я подтолкнул ему клинок ногой.

Он поднялся и послушно схватился за шашку.

- У тебя ещё одна попытка. Если снова окажешься на земле, и ты, и твои приятели оденутся так, как я прикажу.

Казак сменил тактику. Он не стал рубить, а попытался насадить меня на острие как перепёлку на вертел.

Я подался чуть в сторону, пропустил его выпад, развернулся спиной и, перехватив клинок правой рукой, двинул левым локтем ему в брюхо.

Сорока хватанул ртом воздух, выпустил оружие и плюхнулся на землю. Его шашка осталась у меня.

- Встать в строй! И чтобы через пятнадцать минут все были переодеты, как было приказано. Бубнов, проследить.

- Есть, проследить!

Ровно через четверть часа я лицезрею пусть безобразно, но единообразно обмундированный взвод.

- Другое дело! Займёмся вашей физподготовкой.

Прогоняю солдат через смастерённый ординарцем турник. Крутить «солнышко» и вытворять акробатические трюки я не прошу. Достаточно подтягивания и подъёма с переворотом.

Половина станичников демонстрирует откровенно неважные результаты, хотя все как на подбор – жилистые и поджарые.

- Мало каши ели, - усмехаюсь я и сам отправляюсь к турнику.

На душе тем временем тоскливо: это в прошлом теле я крутился на снарядах круче любой обезьяны, шатбс-ротмистр похилее меня будет.

Однако внутренние резервы чего-то да стоят, подтягиваюсь раз двадцать и толком не устал.

Драгуны посматривают на казачков с усмешкой, дескать, уел их наш командир.

Закончив, сообщаю, что через месяц буду принимать у каждого экзамен, норматив – минимум десять подтягиваний.

Бег. Пластуны к нему привычны и уделывают драгун в два счёта, однако меня никто перегнать не может. Эх, ребятушки, знали бы вы, сколько за моими плечами марш-бросков в полной выкладке…

После пробежки все стоят на полусогнутых и не могут отдышаться.

Что, думаете на это всё? Как бы не так! Впереди занятия рукопашной.

И тут мне есть чем удивить как станичников, так и драгун. Боевому «балету» инструкторы меня не обучали, прыгать на три ветра и крутить «вертушки» я никогда не умел, но вот качественно уронить противника на землю, обезоружить, заставить его утихнуть или, при необходимости, отправить на тот свет – это всегда пожалуйста.

Понятно, что до рукопашной доходит, когда оба противника прое..., то есть потеряют всё, что можно, но техника такого боя никогда не бывает лишней.

Следующие несколько дней я, пользуясь затишьем на фронте, гоняю бойцов в хвост и гриву. К тому же станичники уже в курсе, что мой взвод захватил неприятельский обоз, так что теперь я для казачков в авторитете. Под командованием такого офицера им не зазорно служить.

Возвращаюсь к делам нашим скорбным. На вооружении русской армии нет такой элементарной вещи, как ручная граната, кругом сплошной самопал.

Мне как-то показали гранату поручика Мокриевича. Она походила на старинную бомбу (гранаду), которую метали ещё гренадеры петровских времён: грубо говоря, круглый чугунный корпус, начинённый порохом, и шнур, который было необходимо поджечь, перед броском.

Такой кунштюк не впечатлял ни меня, ни японцев, поэтому и пришлось вспоминать азы химии и подрывного дела, а так же напрягать полковую токарную мастерскую.

В итоге получился жалкий аналог «лимонки», изготовленный в сугубо кустарных условиях, но всё-таки куда более эффективный и простой в использовании, чем изделие Мокриевича.

Часть из них нарочно делаю выхолощенными.

Бойцы входят во вкус и азартно спорят, кто из них метнёт учебную гранату дальше, на кон ставят и деньги и продукты. Пока лидируют Ипполитов и Лукашин-младший, они хреначат «лимонки» метров на пятьдесят, в то время как большинство едва укладывается в скромные двадцать пять - тридцать.

В конце следующей недели прилетает взмыленный вестовой из штаба, при нём записка на скверном французском – комэск как может, блюдёт режим секретности, хотя, сдаётся мне, среди японцев знатоков галльского наречия ничуть не меньше, чем владеющих языком моей Родины.

В школе и училище меня учили английскому, за время командировки в Сирию успел по верхам хватануть арабский, а вот французский воспринимается как китайская грамота.

Где бы найти толмача? Вряд ли мои лохматые казачки или драгуны шпрехают по парле.

Вспоминаю, как в первый раз сел на лошадь. Тогда всё получилось само собой, интуитивно. Видимо, в определённых случаях срабатывает память рецепиента, то есть настоящего Гордеева.

Мучительно вглядываюсь в корявый текст, в надежде, что неведомый механизм сработает. Напрягаю башку и так, и эдак – ровным счётом ничего, просто набор буковок.

И когда в отчаянии уже собираюсь седлать лошадь и самому отправляться к комэску, что-то внутри оживает, буквы начинают складываться в слова, а слова приобретают смысл.

Итак, свыше поступил приказ отправиться в разведку и добыть языка, желательно, чином не ниже унтер-офицера.

По идее, на такое задание не обязательно отправляться самому, достаточно распорядиться и послать с тройкой-пятёркой солдат Бубнова (выбил я для него очередную лычку), но, хорошенько поразмыслив, решаюсь возглавить экспедицию.

Чует моё сердце, она станет очередной проверкой для внедрённых мной новшеств.

Будет обидно вернуться ни с чем, тогда прости-прощай моя самодеятельность. Прикроют лавочку, и солдаты продолжат воевать, как во времена царя Гороха, в данном случае – Александра Третьего.

Оставляю унтера на хозяйстве, беру с собой ординарца, обоих Лукашиных… Акиньшина. Понимаю, что молод ещё и зелен, так ведь надо с чего-то начинать учиться.

Выезжаем верхами до наших передовых позиций. В бумаге говорится, что переход будет организован через зону ответственности Белозерского стрелкового полка.

Встречает нас молоденький подпоручик. Он немного заикается и плохо слышит.

- Н-на д-днях к-к-контузило, - мило улыбаясь, поясняет он, а мне становится жалко его – почти безусого мальчишку.

Контузия – штука нехорошая, может выстрелить потом кучей всяких болячек, вплоть до нарушения психики и слепоты.

Подпоручик показывает нам свои владения.

Выясняется, что офицеров старше него в роте нет: комроты в госпитале, взводные погибли.

Я сочувственно киваю. По большому счёту парню самому бы в больничку, а он храбрится, не желая оставлять солдат.

Позиции у него оборудованы серьёзно: глубокие и широкие окопы, несколько землянок. В одной из них он объясняет диспозицию.

- Я-я-я-понцы в д-д-вух верстах отсюда. В-в-чера б-была ат-така, н-н-но, бог м-м-иловал, от-тбил-лись.

- Много их?

- Н-не м-м-меньше б-б-б…

- Батальона? – помогаю я.

Он кивает.

- Д-да, б-батал-льона.

- Вы сами их атаковали?

Он смущённо разводит руками.

- П-прик-каза не б-было.

Ясно. Выходит, японец тут не пуганый, понятно, почему начальство велело прощупать их здесь. Расслабились, потеряли осторожность - то, что доктор прописал.

- Пойдём на ту сторону ночью, часа в два. Постараемся обернуться под утро перед рассветом. Передайте своим, чтобы были осторожны и не перестреляли нас, когда будем возвращаться.

Офицер кивает.

Перед вылазкой мы накидываем сверху наши «лохматки». Пехотинцы смотрят на нас с любопытством, но вопросов не задают.

- Пора, - командую я.

Пространство перед нами не заминировано, японцы тоже не позаботились о минзаге. Да и не входу это здесь пока. Уже хорошо.

Ползём, вжимаясь всем телом в остывшую землю, стараясь не производить лишних звуков.

Я впереди, тщательно высматривая местность на предмет подлянок. На месте японцев я бы точно установил что-то вроде сигнализации, например, протянул верёвки, подвесил к ним всякие банки-склянки, тот же фарфор, колокольчики…

За мной Лукашин-младший, его ноздри широко раздувается – он способен почуять человека с большого расстояния.

Он трогает меня за ногу, я останавливаюсь, чтобы обернуться. За это время глаза уже привыкли к темноте, поэтому оборотень видит направленный на него взгляд.

- Там, впереди, двое. Недавно ели какую-то дрянь.

- Далеко?

- Шагов семьдесят.

- Берём левее.

Огибаем ночной дозор японцев, вряд ли в этом окопчике сидит офицер, а рядовые начальству не нужны.

Пропахиваем на пузе ещё с полкилометра. Если приподнять голову, можно увидеть высокий бруствер окопов – началась основная линии обороны японцев. Они окопались не хуже наших, позиционная война, дери её за ногу.

Соваться в окопы не стоит: даже если часовые нас не заметят, свалимся на головы спящих солдат и поднимем вселенский хай, а оно нам не нужно.

Берём ещё левее.

Фёдор принюхивается.

- Кажись, водкой ихней несёт.

- Уверен?

- Я эту гадость ни с чем не спутаю.

Интересно, кто может хлестать ночью водку, не боясь о последствиях. Кто-то, облачённый властью, то есть офицер.

- Показывай направление.

Короткий бросок, и мы оказываемся возле землянки. Перед ней в окопе расхаживает часовой. Ему холодно, он то и дело останавливается, чтобы попрыгать на месте или похлопать себя по ляжкам.

Винтовка с примкнутым штыком висит на ремне.

Провожу ребром ладони по горлу. Лукашин-младший кивает и ныряет вперёд.

За долю секунды оказывается за спиной у часового, тихий хруст, и тело японца мягко опускается на землю. Оборотень придерживает его, чтобы оно не свалилось кулем.

Прыгаем в окопчик всей толпой, кроме Акиньшина. У того боевая задача – стоять на стрёме.

Дёргаю грубо сколоченную дверь в землянке и вихрем влетаю внутрь. И тут же усмехнувшись, замираю.

Японец в исподнем дрыхнет в положении сидя у стола, уронив голову на руки. Он успел так набраться, что даже не заметил появления незваных гостей.

Бросаю взгляд на аккуратно сложенный мундир. Есть! Это тайи, аналог нашего капитана. Довольно крупная птица, ради которой стоило переться через линию фронта.

Полдела сделано, осталась другая половина – дотаранить этого самурая до расположения наших.

Лукашин-старший склоняется над стриженной головой японца, что-то шепчет ему на ухо, а потом поднимается. У казака довольный вид.

- Всё, вашбродь, он теперича долго не проснётся. Можно тащить.

За руки-за ноги выволакиваем капитана из землянки. М-да, одно плохо, бельишко на нём светлое, а потому приметное. Быстро пачкаем его «костюм».

Уже лучше.

Ползём к нашим.

С каждой секундой хочется всё быстрее и быстрее, но этот порыв надо пересилить. Мы слишком близко от вражеских позиций.

На сей раз я замыкаю цепочку, попутно устраиваю жителям страны Восходящего солнца разнообразные неприятные сюрпризы. Не зря прихватил с собой несколько гранат, сейчас я творю вещи, с которыми японцы ещё не встречались: устанавливаю растяжки.

Одна, кстати, подстерегает в землянке. Ой, как не поздоровится тому, кто первым в неё заглянет и откроет дверь…

Только успеваю подумать об этом, как позади раздаётся громкий «бадабум». Сомнений нет – землянку навестили. Ну что ж… на всё воля аллаха!

Поднимается шум и гам, слышатся чьи-то крики, причём отнюдь не на русском.

Пуля вжикает рядом со мной.

Вот блин, неужто, засекли?

Замираю, вжавшись каждым сантиметром тела в землю. Я кочка, кочка, кочка, я вовсе не солдат…

Пули щёлкают уже вдали от меня. Хм, похоже японцы лупят в белый, то есть в чёрный пока свет как в копеечку. На наше счастье прожекторов нет, так что заметить нас трудно.

Та-дах! Не знаю, что за крики следуют после взрыва, думаю, это японский мат-перемат.

А ведь это вторая моя растяжка… Неужто погоня?

Но после растяжки энтузиазм преследователей резко умножается на ноль, поэтому нам удаётся благополучно доползти до своих и соскользнуть в окоп.

Там уже стоит тот самый молоденький подпоручик.

- К-как всё п-прошло, ш-штабс—ротмистр?

- Как обычно, - устало улыбаюсь я.

Японец по-прежнему лежит без чувств. Надеюсь, Лукашин-старший не перестарался и не отправил языка в летаргический сон лет так на десять. Ползти за следующим уже как-то не хочется, да и японцы не поймут.