Глава 9

Сам я в допросе захваченного тайи не участвую. С японским у меня худо. Словарного запаса даже из прошлой жизни: банзай, бонсай, суши, сашими, саке и Фудзияма для полноценного допроса явно недостаточно. Так что пусть специалисты повыше уровнем работают.

Участникам рейда даю приказ отсыпаться, остальным – тащить службу: наряды, боевое слаживание, тренировки, все дела. И сам заваливаюсь поспать.

Просыпаюсь оттого, что кто-то тормошит легонько за плечо.

- Вашбродь, вашбродь, подъём…

Приоткрываю правый глаз. Ага, денщик. Сажусь на постели, растираю ладонями лицо.

- Чего там, Кузьма?

- Приказ явиться к господину подполковнику.

- Срочно или как?

- По мере готовности.

Значит, время есть привести себя немного в порядок. Скоробут помогает умыться и даже побриться – как не хватает мне тут одноразовых станков, а местная бритва каждый раз напоминает о печальной судье Остапа Ибрагима Сулеймана Мария Бендер-бея в финале «Двенадцати стульев».

Ладно, это лирика, попаданческим изобретательством займёмся после войны, а пока пользуемся артефактами местной цивилизации. Отлично выправленное Кузьмой лезвие с тихим шорохом соскребает с лица отросшую за время первого рейда щетинку. Даже и не порезался. Почти.

Персидский принц благодарит от лица службы за успешно проведённую операцию. Японский капитан оказался ценным призом – слил информацию, что японцы готовятся наступать. У нас три дня, чтобы подготовиться и встретить врага во всеоружии. Оборона, конечно, хорошо. Но и врагу инициативу лучше не отдавать. В голове зреет план, решаюсь.

- Господин подполковник, разрешите обратиться?

Али Кули Мирза благосклонно кивает.

Выкладываю козыри. Если лишить противника боеприпасов, то наступление, как минимум, замедлится, а то и вовсе отложится.

- Предлагаете накрыть их склады артиллерийским огнём? – загорается он.

- Никак нет, предлагаю уничтожить с помощью диверсии силами моего подразделения.

Подполковник думает.

Чтобы настроить его на нужный лад, развиваю тему:

- Артиллерийский удар – это ж сколько снарядов придётся сжечь, прежде, чем будет достигнут нужный результат. К тому же японцы вполне освоили контрбатарейную борьбу. Артиллеристы у них хорошие. Терять орудия в результате артиллерийской дуэли нам ни к чему. К тому же можно добыть новые разведданные.

Этот аргумент действует. Перс интересуется, сколько надо времени на подготовку. Прошу сутки. Надо пополнить поредевший запас гранат. Да и план предстоящей операции не мешает продумать. Темнота и бесшумность – друзья диверсанта. А с бесшумным оружием в 1904 году не так чтобы айс. До изобретения глушителя лет тридцать – сорок. Я его конструкцию не помню – я же не инженер ни разу. Так, уверенный пользователь готового продукта.

Лук? Учиться бить из него дело долгое.

Арбалет – другое дело. Тем более, из фильмов помню – китайцам такая штука должна быть знакома с глубокой древности.

Вызываю к себе братьев Лукашиных. Объясняю, что требуется и советую опросить местных охотников и кузнеца. Вроде поняли.

Казаки выдвинулись на поиск арбалетов, а я засел за карты, Топографические, если кто чего друг не так подумал. Нет, склады японских боеприпасов на них не отмечены, но вот подыскать примерный маршрут движения, отхода и подумать о резервных вариантах не мешает.

Кузьма приносит обед от хозяев: супец с пельменями, тушёную свинину с квашенной капустой и местный пончик – длинная полоска хрустящего обжаренного теста. Ну и чай, куда без него?

За чаем меня и застали вернувшиеся братья Лукашины. Пригласил их к столу и «полюбовался» на казачью добычу.

М-да… Слабосильные, верёвочная тетива, плечи составные из нескольких слоёв бамбука, приклада нет. Стрелы деревянные, только наконечники из плохого самодельного железа. Может всё не так уж и плохо?

Как же!

Вышли во двор проверить – максимальная дальность пятьдесят шагов. Уверенная убойная дистанция – шагов тридцать.

- Не, так дело не пойдёт, - качаю головой я.

Казачки вздыхают.

- Ведите меня к этому Левше.

Отправились к местному кузнецу целой делегацией.

Объясниться с китайцем отдельная песня. Особенно, когда толмач сам владеет языком на уверенном уровне «моя твоя почти не понимай». А ещё же надо объяснить технические детали.

Но с горем пополам друг друга поняли – язык жестов и картинки, нарисованные прутиком в пыли – рулят в качестве языка межнационального общения.

Понять-то нас кузнец понял: размер изделия с локоть, рычажный взвод, пришлось согласиться на составные плечи из бамбука, усиленные одной металлической пластиной, тетива плетённая из конского волоса. Но даже в таком лайтовом варианте запрошенные пять арбалетов кузнец готов был изготовить в течении недели. И цену запросил такую, что братья крякнули, а я нервно почесался. Однако, в конце концов, ближайший рейд – не последний рейд. Арбалеты ещё пригодятся, а пока придётся по старинке обходиться с помощью боло.

Впрочем, оба слабосильных агрегата всё же берём с собой. На безрыбье и жопа – соловей.

Бойцы мои тренируются в отработке новых приёмов маскировки и бесшумного проникновения мимо часовых, а меня заботит финансовый вопрос. Личные кошелёк показал дно. Когда ближайшая выдача денежного довольствия даже не представляю. Но язык-то есть. Что мешает спросить. На худой конец, попытаюсь одолжиться в полковой кассе.

Комэск смотрит на меня, словно ожидая подвоха. Чешет затылок.

- На что вам деньги, ротмистр?

- Поиздержался.

- Карты, женщины? – испытывающе смотрит он.

- Никак нет. Острая жизненная необходимость, - туманно поясняю я.

А ну как сочтёт за баловство мою возню с арбалетами? Для здешнего комсостава это всего лишь средневековая архаика. С таким же успехом мог сказать, что деньги нужны для изготовления баллист и катапульт.

Шамхалов вздыхает. Из его пространной речи понимаю, что все офицеры полка примерно в одинаковой ситуации. Денег в полковой казне нет. Все финансовые выплаты задерживаются иногда на значительный срок – как пришлют деньги из штаба армии. А там надо идти к полковому казначею и писать требование в свободной форме на выдачу денежного довольствия. На каждый вид: жалование, квартирные, полевые и походные порционы, столовые, прогонные, даже на дрова и варку пищи также требование нужно писать отдельно. С ума свихнёшься. Так и сказал Шамхалову.

Тот «утешил», мол, в штабе разрабатывается идея сделать единый расчётный листок, где все эти выплаты будут сведены к единым суммам и выплачиваться зараз. Но всё это дело будущего, а пока…

- Люди прямо гибнут, составляя эти требовательные ведомости и контрольную отчетность, не спят ночами и получают чахотку, - разводит руками комэск.

Приходится раскрыть, на что я собираюсь потратить деньги. Карандашом набрасываю вид арбалета на бумажном листке, объясняю преимущества дистанционного беззвучного оружия, особливо, для действий во вражеских тылах.

- Напишите родне в Россию, попросите прислать денег, уж не откажут, полагаю.

Ещё бы знать толком, кому писать? Для этого надо внимательно изучить ту стопку писем, перевязанных тесёмкой, что досталась мне от прежнего владельца тела, настоящего Николая Гордеева, а мне всё было недосуг этим заниматься. Поглотили непосредственные дела службы.

- Долго придётся ждать, а деньги нужны. Я запамятовал, у нас же в полку должна быть какая-то касса взаимопомощи? Офицерский банк?

Шамхалов отрицательно мотает головой.

- Можете попытать счастья в карточной игре, - предлагает комэск. - При штабе полка есть кружок завзятых игроков. Заправляет там всем небезызвестный вам пан Вержбицкий.

- Увы, карты – не моя стезя. Да и с Вержбицким у нас и без того непростые отношения, чтобы ещё усугублять их и на этой почве.

Шамхалов вздыхает и протягивает мне червонец. Блин, вот неудобно-то как… Получается выклянчил деньги у собственного командира. Божусь, что отдам, как только… и при первой возможности.

Десятку кузнец согласился принять в качестве аванса, чтобы приступить к работе. Чем расплачиваться буду, даже не представляю. Ну, да бог не выдаст, свинья не съест. Бой покажет.

В этот раз фронт переходили на другом участке. Имитировали ночную артиллерийскую атаку на соседнем участке. Батарея открыла беглый огонь, который поддержали солдатики ружейной трескотнёй.

Японцы забегали, всполошились, сочли за ночную атаку, бросили к месту предполагаемого прорыва силы с соседних участков, а мы под шумок и проскользнули на ту сторону. Полтора десятка «лохматых кочек».

Рассвет застал нас в рощице на макушке одной из сопок километрах в пяти от линии фронта. Караул караулит, остальные отсыпаются впрок, мы втроём с Тимофеем Лукашиным и Савеличем наблюдаем за перекрёстком и пытаемся анализировать особенности траффика в японской прифронтовой полосе.

Помогает мой офицерский бинокль, блестящие окуляры которого, дабы не выдали нас врагу, я прикрыл снаружи куском измазанного в зелёном травяном соке бинта.

Время от времени к линии фронта маршируют японские подразделения. Делаю пометки примерной численности и вооружения. Но больше интересуют отдельно едущие армейские повозки и их груз. Самое интересное - движущееся к линии фронта - прикрыто мешковиной или брезентом. Но не беда – удалось выявить, куда эти повозки возвращаются уже порожними – небольшое селение у подножия соседней сопки. Судя по всему, там и есть наша цель – склад боеприпасов.

Командую передислокацию. Крадёмся лесом, насколько это возможно. Увы, искомая цель – по другую сторону от дороги, да ещё и поля вдоль неё прекрасно просматриваются. А по дороге – довольно активное прифронтовое движение. И местное крестьянство передвигается по своим делам, и подданные микадо перемещаются, согласно планам и приказам своего командования.

Судя по движухе, японцы усиливают свой правый фланг. Интересно, наше начальство в курсе? Ведь не одним мы ходим в разведку на целый фронт.

Темнеет. Дорога и её окрестности вымирают. Правильно, хорошие мальчики ночью должны спать, а темнота, она, как известно друг… не будем уточнять, чем именно.

До склада с боеприпасами уже совсем ничего. Край леса, за ним свежая вырубка, по которой перемещаются часовые. Смена стандартная – каждые два часа: успели убедиться.

По краям четырёх угольной вырубки керосиновые фонари на столбах. Нам это на руку. Мы-то в темноте, а часовые – на виду.

Ждём полночи. Один из недоарбалетов у меня, второй поручаю Акиньшину – глазомер у парнишки оказался приличным, так что, может и выращу бабу-ягу, вернее, снайпера, в собственном коллективе.

Смена караула. Свежие часовые заступают на посты, выжидаем, пока разводящий с караулом скроются из пределов видимости и слышимости и… начинаем.

Лохматые кочки замерли на заранее оговоренных позициях. Часовые синхронно подходят к угловым столбам с фонарями.

Чуть слышно тренькают тетивы наших с Акиньшиным арбалетов. Оба часовых кулями валятся на землю. Братья Лукашины исполняют контроль.

Акиньшин молодец, а моего Тимофею пришлось дорезать. Хоть мой болт и прилетел часовому в шею, но попал не в сонную артерию, а в дыхательное горло. И тот ещё хрипел и булькал, когда Лукашин подполз к нему для проверки.

Оставляю секрет на тропе, по которой приходит смена караула. Самое время заняться складом: замок долой, ибо в это время против лома, вернее, фомки, ещё нет приёма. Дужка, поддавшись напору, хрустит и ломается. Двое остаются у входа сечь за окружающей действительностью, а мы входим внутрь.

Всё ожидаемо – штабеля ящиков: патроны, снаряды…

И сразу становится не по себе. Странные мелодичные звуки из глубины склада. Непривычная, но завораживающая музыка. В проходе появляется девушка, почти подросток, в кимоно с каким-то струнным инструментом в руках (чёрт его разберёт местный оркестровый инструментал: не то банджо, не то балалайка-переросток)[1].

И все мы на несколько мгновений замираем – это не то, что ожидаешь увидеть и услышать на армейском складе боеприпасов. Колет и жжёт грудь – амулет не просто предупреждает, кричит об опасности.

Вскрикивает испуганно Акиньшин – его тело обхватывают выскочившие из-за спины девушки блестящие, словно шёлковые, нити. Акиньшина дёрнуло к девушке, словно в объятия. И наваждение пропало – от прежней соблазнительной особы остался только торс и человечья голова, остальное показало себя в истинном виде - многосутавные тонкие лапы, паучье тело. Прелестное личико словно треснуло по швам, раскрылось, как уродливый цветок, и острые ядовитые жвалы вонзились в грудь Акиньшина. Солдатик тонко и утробно заверещал от боли. Затрещали выстрелы. Я тоже выхватил револьвер и всадил в чудовище-оборотня весь барабан.

А крепкий у этого демона панцирь. Не всякая пуля его берёт. Только серебряные. И, похоже, не очень они на чудовище действуют.

Тело Акиньшина отлетает в сторону, демонический паук разворачивается к нам, его ядовитые жвалы угрожающе шевелятся, зеленоваты яд капает с них, полы кимоно на человеческой части чудовища распахиваются в стороны… А грудки у монстра очень ничего – небольшие, аккуратные с острыми тёмными сосками…

Мысленно ругаюсь про себя: вот что значит давно быть без бабы, на паучих заглядываюсь!

- Берегись! – это старший Лукашин.

Чудовище выпускает в нас свои паучьи нити. Падаю на пол и откатываюсь в сторону – паутина пролетает мимо меня. Зато прилетает Кузьме и ещё паре бойцов.

Паучиха демон тянет к себе попавшихся жертв[2].

Не многовато ли нам светит потерь? Отбрасываю бесполезный наган в сторону – он будет только мешать, выхватываю трофейный вакидзаси и бросаюсь с перекатом навстречу монстру, сокращая расстояние до дистанции рукопашного боя.

Острая заговоренная сталь отсекает одну из восьми паучьих ног. Брызжет во все стороны вонючая жёлтая к не то кровь, не то слизь.

Демоница верещит от боли, пытается удержаться на оставшихся семи ногах и переключить своё внимание на меня. Её жвалы щёлкают в опасной близости от моего лица. Младший Лукашин раскручивает и кидает своё боло. Верёвки опутывают три ноги демоницы, она не может удержать равновесия и заваливается на пол. Добиваем её холодным оружием. Мерзкое зрелище, и вонь, как на скотобойне. Не могу удержаться, выворачиваю прямо на пол содержимое желудка. Да и не я один. Тошнотворное зрелище.

Плоть несчастного Акиньшина там, где на него попал яд демона-паучихи, словно тает, оплывая в неаппетитное жидкое месиво. Еле успеваю перехватить Бубнова, решившего вытащить тело бойца на улицу.

- Стоять! Руками не трогать и не прикасаться. Неизвестно, что это за яд такой.

Савельич чешет в затылке.

- Не по обычаю это, вашбродь, боевого товарища похоронить треба. Честь по чести.

- Здесь будет его могила. В огне.

Чувствую, Савельич, внутренне не согласен, но приказ есть приказ.

Торопливо минируем склад. Смотрю на часы. До смены караула – всего четверть часа. Надо срочно уходить. А, нет, придётся задержаться. В углу склада обнаружился ценный веник: французский пулемёт «гочкис» с воздушным охлаждением ствола. Три штуки. Ни разу пока не ручные – на станках с треногой, и одни на колёсном лафете.

Жаба в груди надулась и заявила – хочу! Разбирать – потратим время сейчас, тащит в сборе – очень тяжело и замедлит передвижение потом. Дилеммочка…

- Лукашины! Взять трёх бойцов на выбор и перехватить караульную смену на подходе. Без звука, без пыли. Задача понятна?

- Так точно! – Отвечает старший.

Разбирать «гочкисы» мы закончили как раз к возвращению пятёрки во главе с Лукашиными. Справились, как и приказал – взяли подходящий караул в ножи. Никто и не пикнул.

Набиваем вещмешки патронами, смазочным маслом для пулемётов, тридцатипатронные жестяные открытые магазины для стрельбы. Выходя, поджигаю бикфордов шнур.

Через несколько минут за нашими спинами раздаётся дикий грохот, чёрное небо расцвечивается багровым столбом чуть не до самых звёзд. И с рёвом встаёт зарево пламени под аккомпанемент продолжающих рваться нарядов и патронов. Хорошая могила вышла у бедного Акиньшина.

На короткое время застываем, снимая фуражки.

Царствие тебе Небесное, боец!

Ночной марш-бросок в полной выкладке с добытым пулемётным хабаром ведёт нас не к фронту, а вглубь японской территории. Закладываем длинную петлю, как заяц, уходящий от лисы, чтобы вернуться к своим в удобном месте. И раз японцы перекидывают части на свой правый фланг, то нас будет интересовать для перехода к своим их левый фланг.

Рассвет застаёт нашу диверсионно-разведывательную группу в очередном лесу. Выставляю часовых, определяюсь со сменами и заваливаюсь спать. Рубит к этому моменту уже по-страшному. Кажется, ещё чуть-чуть и просто потеряю сознание.

Снятся сиськи. Небольшие девичьи с задорно торчащими сосками… Паучихины. Из липкого тяжёлого сна меня выдёргивает Кузьма. Скоробут тихонько трясёт за плечо.

- Вашбродь, черёд заступать на караул.

Сажусь, трясу головой, тру лицо ладонями – хочется стереть с себя приснившийся кошмар. Или дело в накопившемся спермотоксикозе? Гормональное напряжение в организме копится.

Не запросить ли по возвращении краткосрочную увольнительную до ближайшего прифронтового борделя? Хотя перспектива подцепить «гусарский насморк» или другую венерическую болячку не радует. До антибиотиков в этом мире, ещё лет тридцать – сорок. Или эти неприятности тут умеют магическими способами усмирять? Надо будет выяснить, что и как.

Выдвигаюсь в дозор, сменяя Савельича. Унтер, походу, на меня дуется, что я не дал нормально похоронить Акиньшина. Знать бы ему, что моё первое тело старлея Шейнина тоже вряд ли кто похоронил в сирийской пустыни иной реальности. Как и Вомбата, и остальных ребят.

Лежу в секрете, наблюдаю за окрестностями. Лес давит. Шорох листвы, словно шёпот заклинаний на незнакомо языке, навевает дрёму…

Стопэ! Какая дрёма? Какой сон. Я ж только что заступил. И где привычный птичий гомон? Птиц не слышно. Куда делись? Кто-то вспугнул?

Прислушиваюсь к ощущениям в груди – как там мой амулет? Кожу еле заметно покалывает. И с каждой секундой всё сильнее.

Трижды свищу сойкой. Со стороны лагеря трижды отвечает зяблик. Сигнал внимание услышан. Сейчас Скоробут будит остальных, а часовые в секретах утроили бдительность.

Продолжаю наблюдать, в лесу мелькают, приближаясь силуэты – синие кепи с красными околышами, синяя форма, белые гетры. Идут цепью, словно прочёсывая лес. Винтовки с примкнутыми штыками наготове. И не только люди – недаром мой амулет сигнализировал: среди солдат странные человекоподобные крылатые существа с клювастыми лицами. И похожие на них с такими же клювастыми лицами, но без крыльев, зато с перепонками на руках и ногах, как у лягушек.

Атас – по нашу душу явились. Трижды свищу японской пеночкой. И стараясь быть бесшумным отползаю назад. В голове крутится бессмертное, но ещё тут не придуманное: «Я кочка, кочка, кочка, в вовсе не солдат… И как приятно кочкой лесной в лесу лежать…».

То ли заклинание подействовало, то ли что, но, вроде, не заметили, Хотя продолжают двигаться в направлении нашего временного пристанища. В лагере застаю деловитую суету, народ быстро собирается. Описываю бойцам увиденное.

В двух видах нечеловеческих японцев Лукашины опознают тэнгу и капп, как бы леших и водяных. Уходим, оставив сюрпризы для преследователей – на самом видном месте – набитый под завязку сидор покойного Акиньшина. И кое-что ещё по окрестным кустам рядом с тропками, ведущими с поляны в разные стороны.

Идём быстрым шагом. А вот и растяжки сработали одна за одной. Пять взрывов. И слабые крики ярости и боли. Добрались, стало быть, преследователи до нашего покинутого лагеря. Хорошо пока японец ещё непуганый. Но успокаиваться не стоит. Противник обычно быстро учится. Переходим на бег.