13
— Плавнее, Ардина. Слейся с клинком всем телом, чувствуй его как продолжение себя.
Горячие руки легли поверх моих кистей, судорожно удерживавших тяжелый скимитар, принимая на себя часть веса.
Туманный клинок наконец определился с формой. Изогнутое лезвие с плавными спусками, острая как бритва двусторонняя заточка, вычурная гарда-упор и простая ребристая рукоять. Именно так ощущалась и виделась Тьма в своей новой форме. Название такого клинка я подсмотрела в одной книге.
— Зачем магии определенная форма? — спрашивала я мэтра Сарттаса еще в самом начале, как только обрела эту Тьму и училась справляться с ней. — Какая разница, воздействовать сырым пламенем или намеренно видоизменять его?
— Большая разница, Ардинаэль. Скоро Вы это почувствуете. Сырая магия — это как песком в противника кидаться. Ослепит ненадолго, отвлечет, но серьезного ущерба не причинит. Заклинания или другие способы воздействия придают магии форму, делая ее более эффективной, узконаправленной. Понимаете, тот же бутерброд можно разметать сырой магией по всей комнате, а можно аккуратно разрезать пополам. Форма магии есть концентрация усилий и желаний. Чем четче вы формируете их, тем эффективнее воздействие. Каждый маг со временем приходит к одной любимой форме, оттачивая ее до совершенства.
Это новое занятие по боевой — все так же один на один, вечернее — можно было описать одним словом: неловкость. Я не знала, как себя вести в свете резко изменившегося поведения Шентии. А он, похоже, не собирался продолжать занятия в привычном русле.
Первые несколько секунд, как только я пришла на малую арену, мы стояли молча. Каждое мгновение я настороженно ожидала прежних жестких выпадов — внезапную атаку, неожиданные подсечки во тьме, хлесткие назидания.
Но его светлость будто и сам не знал, что со мной делать теперь. Наконец он определился.
— Попробуем ближний бой, Ардина, — мягко сказал он. — С обнаружением противника ты легко справляешься, но даже твои тени не всегда могут защитить от атаки, особенно если враг использует ближние порталы.
Говоря о ближнем бое, его светлость и сам подошел чересчур близко. Никаких там невидимых перебежек в темноте, все при ярком свете, предельно ясно и открыто.
— Держи клинок обеими руками. Пусть он станет с тобой одним целым — ведь так оно и есть, это твоя магия. Тяжесть — ничто, взаимодействуй с ним всей своей сутью.
Его светлость встал совсем рядом, принимая боевую стойку. Я повторила позу — ноги чуть согнуты в коленях, широко расставлены для большей устойчивости, корпус чуть отведен назад. Да уж, нерушимая скала. Подуй чуть сильнее — свалюсь с клинком наперевес.
— В ближнем бою преимущество у физически крепких и выносливых противников. Не обладая достаточной силой, используй проворство. Ускользай и уклоняйся. Сделай свой рост и вес преимуществом. Не трать силы на то, чтобы отбить удар противника, делай так, чтобы они проходили впустую.
Это как с Гриспелем, сокурсник предпочитал магию сочетать с собственной физической силой, вкладываю всю ее в один-два точных и сильных удара. Умеешь их избежать — и Гриспель уже не боец, выкладывается махом.
— Теперь повторяй за мной.
В его руках тоже возник меч. Отчего-то не красный, из боевой магии, а белый. Но про это мэтр Сарттас тоже рассказывал — при двух магиях и более у каждой из них своя конечная форма. Но и такое оружие, ослепительно белое, смотрелось устрашающе.
Его светлость плавно сдвинулся в сторону, в другую, ведя за собой меч. Движения мягкие, обманчивые. Даже неожиданно было видеть в нем такую хищную грацию. Я невольно залюбовалась. Не Шентией, нет, его движениями. Или же тем и другим… При таком высоком росте и крепком телосложении ожидаешь от противника другого — тяжелых рубящих ударов, размахиваний руками с тяжеленным клинком над головой. Такой и сам не подставится, и врага не упустит. А Шентия же сейчас словно танцевал — ступал невесомо, мягко, а внутри будто свилась змейка, только и ждет, чтобы выстрелить разящей пружиной. Хотя и танцевал он точно так же. Как же не к месту вспомнился тот танец лиденскап на балу, такой же поначалу обманно плавный. Щеки залил жар — вот уж вовремя, Ардина!
Я повторила движения. Тяжеленный скимитар тянул руки к земле, так что подобного изящества не вышло.
— Не тяни его за собой. Клинок и есть ты. Просто найди баланс, будто у тебя руки удлинились настолько, что теперь с ними такими жить. Не двигай руками вообще, забудь о них, перемещайся только корпусом.
Легко сказать. Это же не нож с вилкой. И легче его не сделать — сама таким придумала. Вытянешь из скимитара лишнюю Тьму — и он уже не клинок, а так, призрачное марево. А чтобы в полной форме был — так это четверть меня самой весом.
— Плавнее, Ардина. Слейся с клинком всем телом, чувствуй его как продолжение себя.
Его светлость подошел сзади, обхватил мои руки, сжимающие рукоять, принимая на себя часть веса клинка. Руки у его светлости, конечно, длинные, но не настолько же, чтобы я не почувствовала, как упираюсь спиной в чужую грудь. Точнее, первым это на себе почувствовал манс — Греттен не изменял своим привычкам и привычно прятался в капюшоне, как на всех тренировках до этого. Зверек зашипел, забарахтался позади, но ловко перебрался в более безопасное на данный момент место — на широкое плечо его светлости позади. Обнюхал новую площадку, фыркнул сияющими искрами, поворчал для вида, но там и пристроился.
— Это… моё… — пробормотала я, обернувшись на внезапную порцию Света. Попыталась высвободиться, чтобы собрать частички рукой, но манс еще раз громко фыркнул, и те сами впитались в меня. Если Шентия и удивился, я этого не увидела.
Его светлость повел в плавном движении мои руки вверх и теперь уж никакой преграды между нами не оставалось — под весом клинка выгнулась спиной, упершись в живую плоть позади. Висок опалило дыханием, а спину — жаром от чужой груди, ощутимым даже сквозь одежду. Снова вниз, в стороны, взмах клинком.
Не я веду — меня.
Спустя минуту я поймала этот такт — будто плещешься на волнах. Реешь в ней всем телом, нет ни рук, ни ног, все сузилось до одной точки — центра тяжести.
Понемногу Шентия стал отпускать вес клинка, возвращая мне нагрузку. Но инерция плавных движений уже захватила меня, руки не тянуло вниз, я действительно слилась со своим скимитаром. Поворот вокруг оси, второй, выпады. Клинок со свистом кроил воздух над головой, то замедляясь, то ускоряясь.
— Больше не держу, Ардина, — шепнули сзади.
А мне было так легко! Я двигалась, слившись с заточенной обоюдоострой Тьмой, как рыбка по волнам. Но стоило чужим рукам окончательно соскользнуть с моих, чуть кольнуло чувство потери — будто и с ними успела слиться.
— Запомнила ощущение? — у арна Шентии голос отчего-то дрогнул. Странно, для него ведь весь мой клинок пушинка, не то что половина его веса.
Запомнила. Скимитар словно принял меня наконец, перестал сопротивляться и тянуть к земле. Вот уж действительно полезное занятие сегодня. Я наконец ощутила, что Тьма, эта своенравная магия, окончательно подчинилась мне в этой форме.
— Спасибо… Теперь, видимо, бой? — снова напряглась я. Слишком уж просто для Шентии. Все выкинуть не могла из головы танец на балу, обманный лиденскап. Такой же мягкий и плавный поначалу, постепенно разгорающийся в настоящую битву в паре.
Но его светлость отстранился окончательно, тоже напрягшись. Укачанного манса осторожно сгрузил мне в руки.
— В следующий раз, Ардина. Тебя уже ждут.
Окрыленная успехом я поначалу не поняла, почему на этом все. Я готова продолжать! Проследила за бесстрастным взглядом наставника и увидела Хельме, пристально следившего за тренировкой в дверях.
Еще неделя прошла в том же ритме: бесконечные лекции и практики, бесплодные попытки сделать артефакт-копирку, а по вечерам — либо корпела в библиотеке в компании Хельме и принца, либо оттачивала навыки боя с дядей последнего. И не сказать, чтобы вечера эти были легкими и беззаботными.
В навязанном всем троим мэтром Серенде задании мы продвинулись достаточно далеко, но атмосфера при этом оставляла желать лучшего. Если преподаватель и имел целью немного сгладить конфликт в нашей троице, объединив нас работой, то в этом не преуспел. Заносчивость и ехидные комментарии Аландеса делали совместные занятия нервными, а шумящие и снующие вокруг девицы и вовсе невыносимыми. А еще принц задавал странные вопросы.
Сколько раз мне хотелось вскочить и прикрикнуть на всех, но Хельме мягко обнимал меня в эти моменты и шептал что-нибудь успокаивающее. Я принимала эту поддержку с благодарностью, но впадала лишь в еще большее отчаяние. Принца еще можно было худо бедно вытерпеть, тем более, Хельме, как и обещал, принимал все его нападки на себя. Но вот занятия с его дядей…
Грорш бы подрал этого Шентию! Зачем он вновь их начал, зачем я снова на них согласилась?..
Нет, никаких унижений и грубости с его стороны, ничего подобного больше не повторялось, но все равно, насколько мучительнее стали эти тренировки сейчас!
Теперь его светлость мягко и деликатно поправлял, если я с чем-то не справлялась; одобрительно улыбался моим успехам, вел себя максимально вежливо и корректно, а я… Я не знала, куда деть себя, когда арн Шентия находился чересчур близко. Всякий раз отворачивала лицо, когда щеки заливал жар от случайного прикосновения; прятала глаза, стоило едва пересечься взглядом. И ругала, самыми последними словами ругала себя за то, что вновь дурацкие, запертые наглухо внутри чувства, прорывались наружу.
Влюбленность? Пф-ф, глупости, Ардина. Ну помечтала когда-то о невозможном, обожглась, но ведь столько всего после случилось, неужели забыла? Не забыла, нет. И ведь его светлость не дает никакого повода, просто чувствует сейчас вину за то, что не поверил твоим словам. Потому и так мягок и вежлив. То, что он теперь так близко на тренировках, а не бегает порталами в темноте — так это нормально, утренние тренировки так же проходят. Мне ведь и в рукопашную с сокурсниками даже пару раз приходилось сражаться, я же от этого не замирала столбом, пытаясь унять дрожь в коленях?
Ну подумаешь, сейчас придержал за плечи, корректируя разворот в выпаде, не руки же распускает — учит! Тактично и уважительно, без всякого двойного смысла. Только отчего же все так замирает внутри? Я снова отвела голову вбок, пытаясь унять сердцебиение — волнующий пряный запах мужчины донесся до ноздрей, опять сбил с мысли. Лишь бы только ничего не заметил и не принял на свой счет. Конечно, он не из тех, кто может гнусно воспользоваться слабостью девушки, по крайней мере, тот злосчастный поцелуй на балу не привел ни к чему большему, а ведь он мог бы… Распрощаться не вечером, а наутро, будто ты много тогда соображала. Согласилась бы, не моргнув глазом. И насколько больнее было бы после. Нет, нет, он не из таких… Но ведь и дать мне ничего может. Где арн Шентия, гроза всей Академии, правая рука императора, сильнейший маг Империи, а где я? А потому прячь подальше все это, Ардина!
Арн Шентия убрал руки, отстранился. Помолчал.
— Тебе неприятно со мной заниматься, Ардина?
Неожиданный вопрос выбил из колеи. Я, пропустив удар сердца, качнула головой. Влево, вправо. Затем увереннее замотала, зажмурив глаза, отрицая услышанное.
— Нет же, нет…
— Тогда в чем дело? Ты очень напряжена и скована. Отворачиваешься, отводишь взгляд. У тебя какие-то проблемы?
Вы, ваша светлость. Одна большая проблема. Я все же заставила себя посмотреть Шентии в лицо. Глаза темно-серые, пытливые, еще секунда и пропадешь, Ардина, затянет в этот омут. Говори как есть, он ведь всегда чувствует ложь, другого объяснения не примет.
— Все хорошо, ваша светлость. Просто Вы… слишком близко.
Глаза его потемнели еще сильнее, дернулись желваки на скулах. Он коротко отрывисто кивнул и отступил на пару шагов. Взгляд его скользнул куда-то мне за спину.
— Я понял. Извини, не подумал. Должно быть, вам обоим это неприятно.
Нам обоим? Кому? Манс чувствовал себя его плече вольготно, не рычал. В этот раз сам забрался, понравилось, видимо, сидеть повыше. Но следующая фраза расставила все по местам.
— Эррано, здесь Вам не зрительный зал, в следующий раз ждите за дверью. Тренировка скоро закончится.
Я обернулась — Анхельм сидел на скамье, те пятью рядами поднимались вдоль одной из стен. Странно, обычно он дожидается меня снаружи, на индивидуальных занятиях как-то не принято присутствовать посторонним, разве что другим преподавателям. Он здесь с самого начала занятия? Анхельм молча поднялся и вышел в центр арены, подойдя вплотную ко мне и приобняв за талию. От их прожигающих друг друга взглядов стало не по себе. Вроде ведь не сталкивались нигде, откуда вдруг такая враждебность? И ведь не в первый раз так смотрят…
— Ардина устала, ваша светлость. — Хельме был непривычно хмур и даже его обычно веселый громкий голос прозвучал как-то напряженно. — Пожалуйста, закончите сейчас. Я отведу свою девушку в общежитие.
Ронард
Идиот. Несдержанный нетерпеливый идиот. Конечно же ей неприятно, иначе не вздрагивала бы каждый раз, стоит чуть соприкоснуться руками, не прятала бы взгляд, не отводила серебристую копну. Сам ведь себе клялся, что не обидит больше, не оскорбит ни словом, ни действием.
Всего лишь хотел вернуть доверие, просто расположить к себе, избавиться от этого настороженного взгляда. Не сдержался, не смог. Нет бы сохранять расстояние, действовать постепенно. Но как, если руки сами тянутся к хрупким плечам, если запах волос сводит с ума настолько, что хочется вдыхать его вновь и вновь, наплевав на все приличия? Напугал, вновь оттолкнул своей несдержанностью.
«Вы слишком близко»… Да и кому будет приятна близость чужого мужчины рядом, пусть даже преподавателя, когда сердце принадлежит другому — молодому студенту? И Эррано можно понять — он теперь в своем праве. «Моя девушка»… До последнего ведь надеялся, что просто друзья. Да, встречает после тренировок, всюду ходит рядом. С ним-то и так понятно, а вот она…
— Ваша девушка? — предательски дернулся уголок рта. — Так, значит, Вы встречаетесь?
— Именно так, — Эррано дерзко вздернул голову и прижал растерянную девушку к себе.
Ронард чувствовал на себе тяжелый взгляд студента, но не мог оторвать глаз от Ардины — вопрос предназначался ей. Едва заметная тень удивления пробежала по бледному лицу, но следом она уткнулась в грудь друга, пряча лицо. Нет, уже не просто друга. Промолчала, а, значит, так и есть.
— Так Вы отпустите нас пораньше?
Ронард неопределенно качнул головой, махнул рукой и вышел первым.
— Ты в порядке, Дин?
— Да… Все хорошо, Хельме, я действительно устала за день. Учиться оказалось тяжелее, чем мне представлялось в начале года.
Мы стояли у двери моего убежища под крышей женского общежития. Манс фыркнул и, не дожидаясь, пока ему откроют дверь, юркнул в незаметную створку — у него теперь свой проход имелся. Он вообще выглядел не очень довольным, на руки не пошел, расшипелся. Спрыгнул с плеча Шентии и потрусил вперед сам, ворча по дороге.
— А ведь ты снова меня спас, я уже с ног валилась, — слабо улыбнулась я другу. — Значит, теперь для всех будем изображать пару? А что, удобно — и тебя наконец девицы в покое оставят, и…
Я замолчала, чтобы не сболтнуть глупость. Анхельм, все такой же непривычно серьезный, нахмурился. Не улыбнулся ни разу, пока мы шли к общежитию, и это Хельме-то!
— Что «и», Ардина? И тебя, ты хотела сказать? Он что, к тебе… Вел себя неподобающе?
— Да Вечные с тобой, Хельме! — замерла я от одной только мысли. — Что ты такое говоришь! Нет, конечно. Ты же сам там был, все видел. Просто тренировались, это же преподаватель, декан!
— Я видел, — еще больше помрачнел Хельме. — Порой мне кажется, я слишком много вижу.
— О чем ты, объясни?
— Не важно… прошу, забудь. И, Ардин, — Анхельм взял мою руку, прижал к своему сердцу. — Я не хочу изображать с тобой пару.
— Ну я же так, в шутку, ты же сам всегда…
— Теперь без шуток. Изображать — не хочу. Я хочу… Нет, не так. Что богам мои желания… Я бы все отдал, чтобы ты была со мной рядом. По-настоящему.
Под моей ладонью отчаянно колотилось сердце, в полумраке узкой лестницы стало ужасно тихо. Впервые я слышала такое отчаянное признание и грудь словно обручем сдавило. Так вот как это тяжело — когда тебе дают ключи от двери, слепо доверяя их новому хозяину, не зная, будет ли тот добр или разрушит вверенное ему жилище. Примешь ли ты их, возьмешь на себя такую ответственность? Его светлость когда-то не взял, оставил под ковриком, не стал хозяйничать в чужом сердце, топтаться коваными сапогами по девичьей чести. А ты? Что сделаешь ты?
Я взглянула на Хельме — такое родное лицо, сколько ведь он уже рядом. Кажется, чуть тронь пальцем уголок рта — тут же расплывется в развеселой заразительной улыбке. Но не сейчас. В теплых карих глазах обычно всегда озорные смешинки бегают, чуть подмигнешь — и тут же густые, четко очерченные брови задвигаются, заживут своей жизнью. Когда-то пухлые щеки окончательно спали, очертив резкие скулы и гордый профиль южанина. Хельме превратился в настоящего красавца, одна я вижу в нем прежнего преданного друга. Такое живое обычно лицо теперь застыло маской. Не могу видеть его таким каменным!
— Хельме, я… Ты знаешь, как я дорожу тобой. И Мексой, и Беатой. Ближе вас у меня никого нет. Для меня это внове, неожиданно, понимаешь? Я не хочу потерять тебя, но и не могу обещать… Да почему же так сложно о таком говорить?!
На глаза навернулись слезы, сейчас я бы прижалась к своему верному понимающему другу, спряталась на родной груди, как не раз укрывалась от переживаний до этого. Но имею ли теперь право?
Хельме понял меня и на этот раз. Прижал к себе, бережно укрыв голову руками, пригладил разметавшиеся волосы. Боги-многие, да есть ли на свете более чуткий и заботливый человек? От хронической усталости, вечно забитой головы, от язвительных нападок Аландеса и сокурсниц, от неуместных мучительных мыслей на вечерних тренировках с Шентией, от всего этого переутомления, физического и душевного, прорвались наружу рыдания.
Хельме лишь обнял еще крепче, чуть покачиваясь, баюкая словно ребенка.
— Не потеряешь, Ардин. Я не жду обещаний, — тихо прошептал он. — И не стану давить. Просто буду ждать, сколько потребуется. А до тех пор всегда буду рядом. Ты утомилась, хочешь лечь?
Я кивнула, не в силах оторваться от единственной надежной гавани.
— Пойдем.
Пол ушел из под ног, несколько секунд в воздухе и вот меня уже осторожно опускают на кровать. От переизбытка эмоций и слез в один момент навалилась сонливость — вволю спать давно уже не приходится. Наверно, нужно распрощаться до завтра, раздеться, умыться. Только сил совсем нет.
— Хельме, пожалуйста, побудь со мной еще немного, — вцепилась я в спасительную руку, как только Анхельм отпустил меня.
Он сел на краешек кровати и накрыл рукой мои глаза и лоб. Немного магии и мягкая водная волна прошлась по воспаленным векам, охладила горящие щеки, принося облегчение. Греттен запрыгнул на подушку, что-то недовольно ворча на своем животном наречии, обхватил лапами мою голову и громко заурчал, вливая в меня невиданно сильный и плотный поток Света, погружая в спасительный сон.
***
«Насяльнике, шербет души моей, уши твои да будут здоровы! Алксандар колотун-торба собраль, катлама в кошма завернуль, ты их с собой в шайтан-арба брать, в И-Н-Келата-баши-сарай возить, вкусно тебе будет!»
«На десять дня хватить, эшельме, если ты Бабай-кызым и Арматур-малай еда не давай! Все тебе!»
— Дядюшки, милые, да вы с ума посходили! Куда столько, зачем! Будто во дворце кормить не будут! А переживаете — так с нами едьте…
«Нельзя нам, Ардиночка», — расстроился Санечка. — «К Академии намертво привязаны, хотя куда уж мертвее быть»
«Сердце за тебя не на месте», — подлил мне Ванечка горячего чая. — «Как бы не случилось чего, так хоть поминать нас будешь добрым словом»
— Да как же вас забыть, хорошие мои? Сама ведь изведусь со скуки без ваших шуточек… Но вернемся ведь скоро! А помогут боги-многие — и не с пустыми руками, я ведь тоже не просто так еду, многое узнать хочу, а там самое место информацию нужную искать…
После того вечера, когда чуть душа не разорвалась от переполнявших чувств, враз полегчало. Сами собой спорились дела, с легкостью давалась учеба. Признаться, я боялась увидеть наутро Анхельма — не ответила ведь ему ни да, ни нет, просто разревелась от собственной беспомощности. А что, если нет у меня больше друга? Но мои опасения были напрасны. Хельме, мой прекрасный рыцарь Хельме, на следующий день встретил меня той же доброй улыбкой и нежным поцелуем в щеку.
— А Греттен-то твой… успела увидеть? — подмигнул он мне.
Еще бы. И увидеть, и почувствовать. Теперь не искорка, не шарик, целый прудик возник рядом с бездонным черным озером. Ну ладно, лужа скорее. Зато стоило окунуть в нее руки, как пронзительное счастье накрыло с головой. Возвращается, ликовала я! И все благодаря мансу… и Хельме. Тут уж не было никаких сомнений.
Чудище Греттен после ночного подвига жрал за троих, но снова выглядел недовольным. За завтраком даже куснул больно за палец, когда хотела его покормить с руки. Ну вот чего ему надо, как эту лесную тварь понять?
Спросила Мексу, но та ответила, что проводнику виднее, что делать. Ну что ж, если кусаться и ворчать необходимо, то куда мне с ним спорить. Заодно пожаловалась и на бестолковый артефакт. Неделю над ним бьюсь и все без результата! И руну Перт пробовала, которая отвечает за решения, ответы на вопросы, прояснение ситуации. И заклинания разные применяла, взяв за основу то, что мэтр Эрдис предложил. Зря, что-ли, над Праязыком сейчас пыхтим? Видимо, зря, потому что мои конструкции особо не помогали.
Зловредная копирка то чернильными кляксами заливала чистый лист и оригинал; то послушно переснимала текст, да только зеркально; то путала слова в произвольном порядке; а то и вовсе уничтожала всякий текст на копируемых страницах.
— Ну вот что ему не хватает? Уже и так и этак… Господин Эрдис смеется, велит уже прекратить да нормальными вещами заняться, а мне прям костью в горле этот артефакт встал. Не могу ничем другим заняться!
— Язык древних определенную форму любит. Нельзя просто составить приказ и фразу на Праязык перевести. Что ты в последний раз использовала?
— La hva som er skrevet gjentas igjen. Пусть то, что написано, повторится вновь.
— Очень грубо, — поморщилась Мекса. — Жди.
— Эм, чего ждать?
Но Мекса уже закрыла глаза. Сидела истуканом минут семь, пока мы с Хельме недоуменно переглядывались.
— Хельме, мы с тобой идиоты, — спустя пару минут дошло до меня. — Унварты ведь хранители Праязыка! Она же сама об этом говорила! На балу еще, ну, вспомни!
— Э-ээ…
— Да она же это задание мэтра Серенде за пять минут сделать может! А мы как дураки столько времени в библиотеке зря просидели…
— Думаешь, зря? — улыбнулся Хельме и подмигнул. — А как же столько разочарованных юбок вокруг?
Я засмеялась. Действительно, отдельным удовольствием было наблюдать, как расфуфыренные девицы мрачнеют с каждым днем, не получая внимания ни от «душечки Аландеса», ни от новой звезды первого курса — Анхельма Эррано. Мы втайне хихикали над ними, хоть так сбрасывая напряжение вечерами.
— Воле́ю магии услышь
Сокрытый смысл в словах
И как искомое в них отделишь
От праздных фраз едва-едва
Яви на чистый лист всю суть
Позволь на истину взглянуть, — в некотором трансе продекламировала Мекса и наконец открыла глаза. — Попробуй так.
— Мекса, ты шутишь, что-ли? Да я это за всю жизнь на Праязык не переведу!
— А. Это просто: la hva som er skrevet gjentas igjen. Дедушка говорит, должно сработать.
Мы с Хельме снова переглянулись.
— Мекса, милая, а посмотри-ка еще эти пару листов…
С заданием мэтра Серенде закончили в тот же день. Магия духов, которой владела Мекса в той же мере, что и магией смерти, мне была незнакома, но я подозревала, что это сродни магии теней. Ничего общего! Заодно и стала понятна ее фраза на озере Даммен: «я мансов лет семьдесят не видела…». Через привычные долгие и тяжелые расспросы выяснилось следующее. У унвартов общая память на несколько поколений. Мекса почти в полной мере владеет воспоминаниями отца, чуть в меньшей степени памятью деда, еще меньше от прадеда, и так на много-много предков назад!
Неудивительно, что они хранители Праязыка, с такой-то особенностью! А собственная магия Мексы позволяла еще и призывать духов предков, советоваться с ними.
Вредничать не стали, поделились с Аландесом результатами. Вроде как нас самих озарило. Защитились в конце недели без проблем, заслужив удивленные и одобрительные покачивания головой и от комиссии, и от самого мэтра Серенде. Пусть все мы уверены в своих способностях, даже я теперь, но два балла на экзамене лишними не будут.
Заклинание на артефакте сработало. Не так, как я предполагала, но в итоге вышло даже еще лучше. Теперь деревянная планшетка будто выхватывала всю суть написанного на копируемом листе, сокращая текст до одной-двух емких фраз. Вот с этим уже можно ехать в имперский архив.
Не подвела и госпожа Скарта — за несколько дней до отъезда я получила груду коробок и пакетов, даже не стала их смотреть, предвкушая приятные сюрпризы в те моменты, когда они понадобятся. Чудесная швея даже подписала каждый комплект — первый день, второй, третий; представление двору; большой ужин, малый ужин; узкий круг, прогулки по городу; для покоев, для завтраков, для визитов; для танцев; и даже — свидание, ночь и особый случай. Даже боюсь представить, что там. Конечно, вряд ли такое пригодится, но госпожа Скарта своей предусмотрительностью превзошла все мои ожидания.
Хельме его заказы пришли гораздо раньше и девицы по второму кругу взвыли, узрев нового Анхельма Эррано в ладных костюмах по крепкой фигуре.
Мы смеялись над этим. Я опасалась некой неловкости, но Хельме словно забыл о том вечере. Каждый день я была окружена ненавязчивой заботой и вниманием, не гасли улыбки, не утихал смех.
Только один червячок сомнений грыз изнутри. С последнего занятия с Шентией прошло четыре дня, последнее было в четверг, потом наступил вторник. Мне казалось, я была счастлива в эти дни! Мы прекрасно погуляли по Ровелю вчетвером, я на волне отличного настроения пару часов вечером посвятила очередным поделкам для лавки, и все мои друзья сидели рядом, попивая горячий чай за приятными беседами — и Хельме, и Мекса, и Беата. Но чем ближе ко вторнику, тем сильнее портилось настроение.
Хельме проводил меня во вторник вечером до малой арены.
— Я буду за дверью, — шепнул он. И подмигнул в своей шутливой манере. — Если что, кричи.
Не пришлось. Не знаю, что вынес его светлость из прошлой тренировки, но в этот раз было неизмеримо легче.
— Здравствуй, Ардина. Сегодня тренируем бой через препятствия. Ландшафтные; через людей — ими выступят манекены или выставь сама свои тени; через щиты. Цель — поразить противника, не растратив силы на помехи. Это сложно, но ты должна справиться.
Коротко кивнула, принимая задание. Не сложно, ваша светлость. Пока Вы держитесь на расстоянии, не дурманите меня своей близостью — легче легкого.
И снова бой. Я многому научилась за это время у всех своих преподавателей. Мистрис Вэй учила защищаться, ректор Ксавия — атаковать, мэтр Сарттас — держать слабости в себе. А еще были тени, заклинания, немного ментальной магии и остро отточенный клинок из Тьмы Изначальной. Но главному научили меня Вы, ваша светлость, — не иметь пощады к врагу.
Зачарованные манекены устремились как один ко мне, пол вздымался под ногами, залпы боевой алой магии свистели со всех сторон — у меня же была одна цель. И я шла к ней, продираясь сквозь препятствия. Я сразу для себя решила: встреться я с врагом лицом к лицу, ничто не отвлечет меня от намерений. Достаточно было настроиться на все эти барьеры как на незначительные помехи, как манекены сами взлетали в воздух под действием черного пламени, пол послушно укладывался под давлением черной волны, клинок играючи отбивал красную магию.
У меня была цель — и я к ней шла. Я даже не стала задействовать тени, чтобы помешать противнику. Пусть это он строит преграды — я иду напролом. Шентия — не враг; мой враг — мои же глупые чувства. И я смету их, обращу в пыль, как только докажу, что способна сопротивляться даже сильнейшему магу Империи.
Скимитар стал продолжением меня, я с легкостью танцевала вместе с ним, чувствуя легкость и опьянение от собственной силы. Последняя преграда — белый щит на самом арне Шентии, и тот не выдерживает, трещит под яростным ударом, распадается на осколки. Последний взмах — и все кончено, я наконец сражу непобедимого мага.
— Ты убита, Ардина. Но это было очень хорошо. Ты молодец.
Я не сразу почувствовала, как белый клинок уперся мне в шею. Лишь спустя секунду ощутила холодный металл — не острое лезвие, нет, только плоскость широкого меча. Его светлость отвел оружие. Нас разделяли полтора метра — ровно столько понадобилось его мечу в вытянутой руке, чтобы прекратить этой бой.
— Ты не ответила в прошлый раз, — тихо сказал Шентия. — Вы встречаетесь? Ты счастлива с ним?
Скимитар, такой послушный сегодня, вдруг налился тяжестью, утащил руки к земле. Я вобрала в себя эту Тьму, разминая кисти. Куда только делась вся эта ярость и пыл, стоило так внезапно проиграть. А нет, осталось еще немного.
— Да! — выкрикнула я.
Пусть хоть небо обрушится на мои плечи, лишь бы я не выказала слабости. Сжала дрожащие руки до боли, впилась ногтями в ладони, только бы не заметил этого бессилия. Вздернула гордо голову, еле сдерживая слезы.
Мне показалось, во взгляде его скользнула какая-то черная тень, но исчезла, стоило мне поднять глаза.
— Это последнее занятие, Ардина. Я очень рад твоим успехам. Теперь ты можешь за себя постоять.
Арн Шентия бросил долгий последний взгляд на меня и шагнул в открывшийся позади портал. Как бы то ни было, но он прав. Это последнее занятие перед поездкой на день Содружества. Каких-то два дня — и здравствуй, столица.
Данстор
С завершением второго курса трудностей не возникло — да и могли ли они быть у лучшего студента. Пока его сокурсники кляли себя за пьянки, наверстывали прогулы и подтягивали хвосты, умоляя преподавателей дать им еще денек или два, Данстор, наоборот, не знал, как заставить время идти быстрее.
Он уже получил несколько предложений по поводу летней практики и от мэтров Академии, и даже парочку от членов попечительского совета. Звали и в Баджию, и в Тийо, и даже в саму И-Н-Келату! Отличная возможность подзаработать, проявить себя как будущего лицензированного мага, завести полезные связи. Да многие удавились бы за такой шанс!
Но перспективный студент удивил всех. Данстор остался в соседнем Ровеле, устроившись на лето на самую нелепую и скучную подработку, какую только можно было представить. В городской архив!
Почтенный архивариус Конбертус, тот самый, что баловался написанием детских книжек на досуге, новому помощнику обрадовался — молодой, прыткий, с ценными документами обращение знает. Низкое жалованье студента, казалось, не смутило. Да и, как думалось Конбертусу, бедный малый ведь тоже не от хорошей жизни добровольно себя на затворничество обрекает. Понятно ведь, от собственного уродства прячется. Не за девицами же ему бегать, с таким-то шрамом на пол-лица!
А Данстор решил начать с истоков. Семью основатель Академии обрел здесь же, в Ровеле, взяв за себя местную красавицу, тут же и наплодил детей. Какие-то разъехались, какие-то остались. Со тщательностью следопыта он вел родословную, изучая ветхие метрические книги. Те грозились рассыпаться прямо в руках, шутка ли, шестьсот лет записям! Магия тут крепко пригодилась, зачаровав истрепанные листы от обветшания, старый Конбертус все нарадоваться не мог такому полезному помощнику.
Метрики порой велись нерегулярно, а во Всесветную войну и вовсе несколько лет выпали из истории, тогда на помощь приходили разрозненные летописи. Генеалогическое древо разрасталось с каждым днем поисков, и это только две ветви, не считая остальных уехавших первых детей и внуков Интальда. А и плодовитый род! Чем крыжт не шутит, пусть несколько сотен лет прошло, но наверняка и сейчас в Ровеле есть те, что несут в себе его каплю крови.
Узнать бы только точно, хотя бы одного истинного, несомненного потомка найти! А там сангинем магике, как с присвистом называл ее мерзкий упырь, сама на остальной род выведет. Данстор даже разыскал старинный особняк, когда-то принадлежавший искомой семье, но там, увы, ловить было нечего — продан еще в прошлом веке совершенно чужим людям. Примерно тогда же и развесистые гроздья, тщательно выводимые в генеалогическом древе на бумаге, начали хиреть, заполняться пробелами.
Почти три недели ушло на то, чтобы почти вплотную подобраться к текущим временам. Под прицелом остались только несколько вероятных наследников, да и у тех родословие уже вызывало большие сомнения. Был бы какой-то способ наверняка знать! А то не раз ему попадались уже случаи усыновления в семьях, да и за верность супругов кто поручится? Данстор потихоньку начал приходить в отчаяние.
Даже возвращался в тот особняк, пытался разузнать о прежних хозяевах, да все без толку. А ошибиться нельзя! Пойдешь по ложному пути — и весь труд насмарку. Да и не кичился уже никто спустя шестьсот лет тем, что у него великий Интальд был в предках — захирело родословие, забылось.
Старому Конбертусу даже врать особо не пришлось — вот, мол, домашнее задание на лето, исследование по истории Академии. Ветвистую схему архивариус оценил, отметил внушительный труд студента.
— Да, со всем тщанием подошел… Я ведь и сам когда-то интересовался. Великий человек, великий! Большая честь такого предка иметь. Да только и сами потомки забыли уже, коли есть такие, никто им больше не хвалится. Да и что хвалиться, когда сам никто? Велика ли заслуга такого пращура иметь, если сам из себя ничего путного не представляешь? Одна только сумасшедшая Евсенья и поминала к месту и не к месту…
— Евсенья? — насторожился Данстор.
— Городская полоумная, — отмахнулся архивариус. — Старуха местная. Отец ее за долги семейное гнездо продал, давненько это уже было, сам дитем еще был. Новые-то хозяева хоть с уважением подошли, повесили табличку, что когда-то здесь сам Интальд Премудрый жил. Отец тот, значит, спился, жену за собой в могилу утащил, а Евсенья, считай, с самого детства в подворотнях, осталась беспризорницей. Жалели ее многие, да только люди же такие — пожалеть все горазды, а хлеба дать или монетку подкинуть — там самим мало. Ты, сынок, работай, работай, не стану отвлекать. Я ж сам уже как книга никому не нужная — дай только слушателя найти…
— Господин Конбертус, да что Вы такое говорите! Я с удовольствием послушаю. Так она, стало быть, себя потомком Интальда мнит? И где ж она теперь?
— Да не мнит, такова и есть. Вон же она и у тебя в схеме отмечена. Но метрики одно, они и врать могут, а тут правнучка самая что ни на есть настоящая. Не знаю уж, как вас там на этот счет учат, а в народе сказывают, что Академия детей Интальда всегда привечает. Так и Евсенья — как бы она, не будучи магом, там постоянно ошивалась? Это ж она только летом в городе, а как зима — так и нет ее. Внутри Ровельхейма ее никто не видел, а вот возницы не раз ее у стен высаживали. Встанет, говорили, прижмется к камням, а те будто светом озаряются, искорками подмигивают. Как-то же там пряталась. Чудны дела…
Если это не явный знак, то что? Данстор замер, подобрался.
— Так а где же она теперь?
— А кто ж ее знает. Может, померла. Старуха она уже, а без своего угла всю жизнь прожить — оно здоровья не добавляет. Лет десять ее уже не видели, говорят, в сторону Леса подалась. Живет там где-то на границе отшельницей, если звери еще не загрызли. Да только кому такая блаженная сдалась? Натерпелись от нее за эти годы: то не своим голосом всем несчастья пророчит, то в лужах посреди площади постирушки затеет, а сама голышом ходит, то крысу поймает да живьем кому в тесто подкинет. То ли в детстве умом повредилась, то ли уродилась такая, что с несчастной взять? Бед особых не учиняла, и ладно… Вот тебе и правнучка. Говорю ж, как тут родословием гордиться, когда саму на смех подымают?
Прощаться, а значит объяснять внезапный свой отъезд, Данстор не стал, выехал из Ровеля следующим же утром. Долго не размышлял, подался на запад — до ближайшей границы с Лесом семь-восемь часов езды. Дальше какой-то деревушки возница наотрез отказался ехать.
— Не любят на границе гостей незваных… Заморочат, глаза отведут, дорожку спутают. Ты уж дальше сам, молодой господин, а то в деревне проводника возьми, им виднее, как сговориться. А уж я в сторону Леса ни ногой!
Блаженную старуху даже искать не пришлось. За небольшую денежку на постой согласился пустить к себе местный староста — лестно ему стало приветить у себя мага, пусть и студента еще. Данстор представился зельеваром, кто ж проверить сможет его магию на соответствие? Мол, практика у него такая летняя — редких трав подсобрать. А в Лесу, говорят, у них самая сила.
— Ты это, паря, смелый больно, — с сомнением протянул лысоватый грузный мужичок, опростав стакан местной сивухи под жареную курочку. — Про Лес верно бают, сила в той земле большая. И нам маленько перепадает, видал, какие тыквы вымахали у меня позади дома? Так то второй урожай уже! Земля тут плодовитая, не отнять… Стали бы иначе люди так близко к границе селиться? Только вот ближе идти не моги, а чтобы в сам Лес соваться — и думать забудь. Сгинешь ни за что. У нас тут как бы договор негласный — мы за западный плетень деревни не ходим, зато и скот наш не трогают, и посевы целехонькие.
Данстор изобразил глубокое расстройство.
— Ты вот что… Если прям из самого Леса тебе трав надо, то лучше особого человека найди, сам не суйся. Такого, чтоб Лес с миром отпускал. И у нас есть одна, почти на самой границе живет, Евсенья-безумица, да только с ней о чем-то договориться, — досадливо махнул он рукой. — Проще с младенцем неразумным объясниться. Так что завтра вверх по реке езжай, там Велёсовка будет, за ней Жмаховка, там уже и сыщешь себе человечка нужного.
Еще до рассвета Данстор покинул словоохотливого хозяина. Чуть начинал уже розоветь небесный полог, и Данстор, сориентировавшись, двинулся в противоположную заре сторону, за запретный плетень. Прав был староста — богатая земля, щедрая. Еще только июнь на исходе, а кусты уже ломятся от крупной наливной ягоды, ветви яблонь провисли под тяжелыми плодами. Зелень яркая, изумрудная, и чем дальше, тем пышнее трава. Только что это? Чем дальше шел Данстор на запад, тем темнее становились листья, будто грозовое облако накрыло. Данстор глянул наверх — нет, чистое небо, справа рассвет занимается. А слева будто тень раскинулась. Тогда он понял — вот она, граница. В тени деревьев он не сразу приметил шалаш.
Да и шалаш ли? Не из обломанных сучьев сложен, а будто сухостой сплелся кроной в крышу, а стволами в стены. Внутри на травяной циновке металась в полусне седая старуха. Иссохшая, сморщенная, нечесаные волосы свалялись паклей, пальцы скрюченные.
— Евсенья? — даже не позвал, а скорее себя спросил студент.
Старуха враз выпрямилась на своем ложе, открыла выцветшие глаза, уставилась цепким взглядом на Данстора.
— Ду-у-ух! Злой ду-уу-ух! Не дамся! Не твоя! — завопила она. — Уходи! Про́клятый! Про́клятый! Не твоя! Других ищи!
— Э-э… Евсенья? Я не дух, я человек. Ты же Евсенья? Не бойся…
Старуха резко села и хрипло рассмеялась.
— Тебя, что-ли? Ты человек, сам бойся, — кивнула она и снова завопила, наставив костлявый палец в другую сторону. — А он — ду-ууух! Злой! Дух Тьмы! Не отдам душу! Не отдам!
Старуха забилась в припадке и Данстор понял, что разговора не получится — она действительно была безумна. Однако сомнений не было, такой ее архивариус и описал, вплоть до большого родимого пятна на лбу. Избавить такую от мучений будет благом.
Он достал припасенный нож. Магия тут не поможет — нужна кровь. Блеснуло лезвие в полумраке хижины. Сумасшедшая уставилась на него.
— Дур-рак! — зашлась в каркающем смехе старуха. — Дур-рак! Уходи, покуда цел. Я и сама скоро сдохну, так хоть ему не достанусь. Не пущу, слышишь, про́клятый?!
Данстор уже не слушал этот бред. Он двинулся к сидящей старухе, сжимая нож, присел рядом.
— Ты — правнучка Интальда Премудрого? — сделал он последнюю попытку поговорить.
— Дур-рак! — она вцепилась в его запястье с зажатым в руке ножом. — Уходи! Я же затем ото всех и спряталась, Академия так велела, стены нашептали… Ду-уух!! Душу выест! Сдохну, а не возьмет! Тогда и отстанет… А убьешь меня — на тебя перекинется, теперь тебе уже покоя не будет… Уходи, дурр-рак…
Последние слова она выплюнула клокочущим комком — Данстор одним взмахом перерезал старухе горло. Полилась кровь — густая, темная. А Данстор вдруг ощутил, как будто огромная черная птица распахнула над ним крылья, устремилась острым клювом в самое сердце. И жуткий леденящий холод стал проникать внутрь, разламывая душу на кусочки. Тьма Изначальная! Но откуда ее здесь столько? Старуха ведь не была магом! Но все вопила о каком-то духе. Грорш раздери, на ней что, какое-то проклятье было наложено?!
Тьма сковывала, окутывала с головы до ног — совершенно неуправляемая, чужая! Не забрать, не подчинить, да что это вообще такое?!
С трудом он обратился к магии, теряя контроль над собой, — собственная разбавленная серая тьма, воздух, вода, красная боевая… вот она! Крохотная искра Света Изначального, с трудом вырванная из стен Академии. Он выпустил ее наружу и чужая пугающая Тьма нехотя отступила, разжала смертельную хватку. Данстор, дрожа, поднял искру над головой — что бы это ни было, оно уже ушло.
Отдышавшись и успокоившись, Данстор еще раз осмотрел старуху. Нет, в ней совершенно точно не было никакой магии. И эта чудовищная сила, накинувшаяся на него, исходила не от нее. Она все так же сидела, теперь безмолвная, неподвижная. А на губах застыла совсем неуместная улыбка. И еще — облегчение.
Данстор обмакнул палец в натекшую лужицу, пока та не свернулась, и обратился к магии крови. Воракис не обманул его, поделился щедро. Данстор прикрыл глаза, вслушиваясь в еле различимые перешептывания. Те накладывались друг на друга, становились громче, шептали жарче, пока не слились в один многоголосый поток.
«Я тут…»
«А я здесь…»
«И здесь, слышишь меня?..»
«Мы с тобой одной крови…»
Данстор открыл глаза. Он отчетливо слышал Зов чужой крови. И теперь точно знал, куда идти. Первые робкие лучи солнца пробились сквозь сухие ветки хижины, озарили восковое лицо старухи, седые волосы вспыхнули на свету ослепительным серебром.
Данстор поднялся и поспешно вышел из Хижины. Он шел навстречу восходящему солнцу, оставляя за спиной Лес и длинную тень. Обернись, Данстор, посмотри, что натворил… Но нет, это все уже позади. А зря. Дур-рак. Увидел бы, как к твоей послушной тени приклеилась еще одна — своевольная, затаившаяся, с острыми-преострыми когтями. Подпусти поближе — с корнем вырвет душу, заменит собой — непроглядной теменью.
Данстор
Широко же раскинулось интальдово племя. Только закрой глаза, прислушайся — отовсюду кличут: «я здесь, здесь…». В Ровель Данстор возвращаться не стал, хотя и там чуял отголоски, — успеется перед началом учебы. В деревню обратно тоже не повернул, отправился своим ходом севернее, к Альтанским горам. В упомянутой Велёсовке разжился крепкой кобылкой. В деревнях они кряжистые, выносливые, пахать-то на полях! Только такие помощники наперечет, не кошелек же с монетами взамен запрягать. Но сговорился, оживив поселенцам пересохший колодец.
До Тийо, раскинувшегося у подножья Альтанских гор, добрался без проблем, затем и в гористую неприступную Джавию, следуя чужому Зову. Действовал быстро и скрытно, по ночам, не задерживаясь нигде. Мало ли разбойников по ночам шастает, мало ли бед и несчастных случаев с каждым приключиться может! На фантазию юный душегуб не жаловался. Будь то старик, будь то младенец — Данстор запретил себе о них думать, с корнем вырвал любое сожаление о содеянном. Их не жаль, они всего лишь помеха на пути к обретению великой силы.
Умолкали один за одним голоса в многоголосом хоре, зато зазвучал новый — саднящий, ноющий. Кто-то из них почувствовал гибель сородичей? Наверняка и другие маги среди них есть, и кто знает, с какой силой? Одна такая попалась в Баджии, ее приберег напоследок, чтобы сразу покинуть эти края. Мага порешить это не безвестного трудягу похоронить под обвалом в каменоломнях, такое без внимания не останется.
Выследил ту ночью, хотел по-тихому, во сне, да не вышло.
— Зло за собой ведешь, — не открывая глаз, сказала лежащая в кровати женщина. — Уводи, не место ему среди людей.
Вроде не старая еще, а тоже вся серебрится сединой в лунном свете, ровно та старуха. Данстора насмешили ее слова.
— Веду? А, может, я сам зло и есть?
— Ты — нет. Так, погань мелкая. Настоящее за спиной твоей, великое зло, чудовищное. Уводи, беда будет. Свою душу не жалко — другие пожалей, никому пощады не будет.
Жалости в Дансторе давно уже не было. Семейное у них, видимо, — всякий бред нести. Магичка пикнуть не успела, подавилась воздухом, да больше вдохнуть не смогла. Так и отошла, наутро скажут, что сердце не сдюжило. Данстор подхватил два высвободившихся потока, ажурный серый и переливчатый зеркальный. Портальщица, вот удача-то! Отчего ж не сопротивлялась, не убегла?
Прислушался крепче — затихнет ли тревожная струна. Не затихла. Нет, это другой совсем зов, не от прореженного племени. Свой, родной. Дед, обожгло внутри пониманием. С дедом беда. Сам ведь первым делом на себе дареную магию крови опробовал, а сейчас чужим Зовом заслушался, чуть собственный не пропустил.
В Да́ссамор, на всех парах! Дед родные земли по привычке именовал Инген-Гратисом, по собственной вычеркнутой из людской недолгой памяти фамилии. А вознице или паромщику не объяснишь, куда это тебе надо. Утратили земли прежнюю гордую королевскую независимость, утратили и название. Дассамором раньше всего лишь родовой замок именовался, а теперь — вся провинция разросшейся Империи-узурпатора.
Так что сперва дед, а эти… эти никуда не денутся.
С портальной магией разобрался за неделю, отсиживаясь в глухих горах. Зря, что-ли, тайком изучал всевозможные ее типы, амбициозно веря, что пригодится рано или поздно?
Вторым прощальным подарком от последней жертвы была магия духов. Бесполезная сила, Данстор махнул рукой, задвинул ее подальше. Живые важнее. А используй ее, оглянись за спину — враз увидишь то, что по ночам тянет к тебе острые когти, выжидает нужного момента… Но оборачиваться — удел слабых, сомневающихся. Не его, Данстора, путь.
p. s. Крошки, еще пара частей про Данстора, потерпите, доведу его историю до наших дней и поедем уж наконец во дворец;)
Данстор
Портальная магия оказалась с характером, а, может, просто мощи ее не хватало. Перемещаться на расстояния, доступные взору, особенно с высоты горных гряд, было легко. Но без представления, что там дальше обозримого, переместиться не получалось.
Тщетно он вызывал образ родных земель, дома — в собственной памяти не было пути от северных Альтанских гор до земель Дассамор, сам он в Академию когда-то ехал срединными землями. Пришлось на попутных добираться до Кагбулора, сделав большой крюк и потратив еще два драгоценных дня. Его он проезжал два года назад, теперь обратный маршрут сложился цельной картиной, стоило только вспомнить первое путешествие из дома.
Душа была не на месте — то ли за деда болела, то ли слова старухи и той женщины, магички, все не давали покоя. Ночами спал тяжело, удушливо, будто снова та бесконтрольная Тьма на границе Леса запускала в него свои когти, прощупывала — не дал ли слабину.
А если и впрямь проклятье на ней было, а с преждевременной кончиной на него перекинулось? Но не бывает такого, Данстор это точно знал, изучал эту магию еще на первом курсе. Проклятья на одного человека накладывают, на род, на место, на предмет. А так, чтобы с одного на постороннего перекинулось, это сказки-выдумки. Да и кому эта блаженная сдалась бы, такую непомерную силу на нее тратить?
В четыре захода с передышками на восстановление добрался из Кагбулора в отчий дом. Дед был плох. Крепок же был как вол еще пару лет назад, как так быстро сдал? И Данстор вдруг понял почему. Старик держался последние годы на одном лишь упрямстве — вырастить внука, воспитать мужчиной, передать тому хозяйство да парочку семейных секретов, если таковые были.
Лаской он внука никогда не баловал, держал в строгости, лишних чувств себе не позволял. Зато сейчас Данстор все прочел в слезящихся глазах — и любовь, и волнение, и долгое ожидание. Иссох старик без своей единственной отрады, а внук, гори огнем такая сыновняя непочтительность, исчез на два года. Что ему стоило еще прошлым летом приехать? А по скупым письмам разве что поймешь…
— Данстор, мальчик мой, — дед протянул ему хрупкую дрожащую руку.
— Дед…
— Приехал, я уж и надеяться перестал, что перед смертью свидимся…
— Дед, дед, зачем так говоришь! Почему не писал, что болен?
— Я, мальчик, старостью болен, разве от нее снадобье есть?
— Сообщил бы! Я бы не мешкая…
— Почто зря дергать… У тебя своя дорога, а я так и так… Днем раньше, днем позже. А тебе еще науку постигать, это важнее.
— Дед, да к гроршу учебу! С тобой останусь! Сколько нужно, столько и пробуду!
— Не спорь с дедом, щенок! — хотел грозно, по-старому, а вышло жалко, почти шепотом. — Ты у меня одна надежда… выучись, возроди величие рода, верни нам эти земли…
— Дед! — чуть не плача, воскликнул Данстор. — Да будет тебе! Нет больше того величия, быльем поросло, не о том беспокоишься…
— Обещай! — старик сверкнул глазами и вцепился костлявыми пальцами в непонятливого внука. — Обещай, что за род посчитаешься! Не будет мне покоя иначе, с того света достану!
— Дед, да куда ты собрался, не смей, не говори такого! Дед?..
Старик тихо охнул и стал оседать, Данстор подхватил того под грудь, уложил на пол, разорвав рубаху на груди. Не дышит, похолодел Данстор. Глупый, глупый старик! Живи себе тихонечко, нет же, сам себя раззадорил, довел! Из-за ерунды, дряни, вспомнилось же ему это пыльное забытое величие Инген-Гратисов!
Растер похолодевшие морщинистые руки, поросшую седым жестким волосом грудь, похлестал по впалым щекам — дыши, сукин сын! Не смей помирать! Но жизнь уже уходила из деда; это не чужая магия, не поймаешь, не затолкаешь обратно, как сквозь сито утечет… Бессилен! Будь у него светлая целительская магия, может, удержал бы на этом свете еще ненадолго. А сейчас все его силы бесполезны, нет же такой, чтобы время вспять поворачивать… Стой! Есть одна! Малая искра Света Изначального. Даже такая кроха может помочь, удалось же ей прогнать неведомую Тьму в Лесу.
Не мешкая, обратился к сияющей искорке, моля ту о помощи простыми обрывками слов — ни одного заклинания на ум не пришло. Опустил ту бережно на недвижную грудь деда, заливаясь слезами. Искорка вспыхнула сильнее прежнего и погасла, а дед шумно, со всхлипами вздохнул.
Данстор бросился ему на грудь, содрогаясь от рыданий. Жив! Дышит!
— Данстор, — дед открыл глаза и теперь неотрывно смотрел внуку за спину. — Кого ты привел за собой?
Юноша вглядывался в родное лицо деда с непониманием, наблюдая, как расширяются от ужаса зрачки, цепенеет взгляд.
— Мальчик мой, что ты натворил на этот раз? — безжизненным голосом спросил дед.
Данстор обернулся. За спиной ухмылялась дикая, первозданная Тьма, тянула к нему свои острые когти. Та же, что напала в Лесу. Та же, что снилась после. Неуправляемая, самобытная. Нет от нее спасения, такую только Свет прогонит. И тоже не простой — Изначальный. Свет… Данстор похолодел. Нет больше искры. Вытащил деда.
И Тьма все же вонзила свои когти, заливая день ночью и отправляя сознание в глубокую пропасть небытия.
Данстор
Данстор пришел в себя и словно жесточайшее похмелье обрушилось на юношу. В голове гулко и назойливо стучали молотом по наковальне, во рту пересохло, все тело затекло от неудобной позы. С трудом разлепил глаза, в те сразу осыпалась пыль с ресниц, с волос, ею же и закашлялся — сухо, надсадно.
Где он? Что произошло? Любое движение причиняло нестерпимую головную боль, сперва осмотреться, вспомнить… Только в памяти провал. Вот вырванный из лап смерти дед лежит рядом, спрашивает что-то, а потом ничего. Пусто.
Пусто и вокруг. Всюду, насколько глаз хватает, серая пыль да растрескавшаяся безжизненная земля под ней. Ни растений, ни построек, только голая серая равнина. И небо ей под стать — хмурое, сизое. Еще Данстор почему-то понял — дождем такое не прольется. И воздух недвижный, мертвый. Сколько он тут лежит, как попал в такое странное место? И ответить некому.
Потянулся к водной магии, пить хотелось более всего. Но то ли настолько ослабел, то ли эта почва отродясь влаги не видала — еле выжал пару капель из недр. Куда бы ни занесла нелегкая, а оставаться тут нельзя. Без еды еще продержится, а без воды уже завтра подняться не сможет. Перебрал и остальные силы — портальная магия в неизвестном месте бесполезна, с остальных сейчас тоже толку ноль. Даже направление нужное не определить!
Побрел, превозмогая слабость и жажду. Шел несколько часов, а словно с места не сдвинулся — пейзаж не изменился, ни светлее, ни темнее со временем не становилось. Зато как-то враз обрушилась ночь, а с ней пришел жуткий холод. Но с этой напастью справился, читал об одной хитрости эфирных стихийников. Завернулся, будто в невидимые одеяла, в несколько воздушных прослоек — такие свое тепло сохранят, не выпустят. Обессиленный и обезвоженный, провалился в сон.
Наутро продолжил путь, хорошо хоть догадался перед сном выжечь боевой магией стрелку-направление в покрытой трещинами земле. На сотни метров вокруг одно и то же, крутанись на месте, враз растеряешься — куда шел, откуда.
Пыль намертво въелась в кожу, та зудела, губы растрескались, в глазах все давно слилось в одно сплошное серое пятно. Но — брел. Назло, кляня судьбу и всех богов. Наконец слабый ветерок донесся спереди, обласкал воспаленные веки. А спустя какое-то время появились чахлые кустики, им Данстор обрадовался как родным. Через час или два и небо посветлело, в зените угадывалось солнце, а путь пересек почти обмелевший ручей. За ним раскинулось поле — припыленное, блеклое, но несомненно живое.
Вскоре вышел и к первому поселению с пяток покосившихся домов.
— Эй, малец, — окликнул он озорника, гонявшего хворостиной курицу. — Что за место, как называетесь?
Мальчишка недоверчиво скосил глаз, оценивая грязного запыленного незнакомца, прикидывая, не погнать ли и того хворостиной от двора. Задержался на шраме, передумал. А вдруг лихой человек? Обозлится еще, далеко живым не уйдешь.
— Дак Малые Ко́пенки же, — буркнул местный житель.
— Вижу, что невеликие… Город какой рядом?
— Эвджилер, — махнул он неопределенно рукой.
Название тоже ни о чем не сказало. Такому мальцу, поди, пара десятков домов с храмом — уже столица.
— Еще больше, — поморщился Данстор. — Крупный город, такой, чтоб пути торговые или порт был.
— А, так Лунсар, стал быть…
Лунсар это хорошо.
— В какой он стороне, знаешь направление?
Малец чуть призадумался и уверенно указал сторону:
— От нас на закат, батька прошлой осенью ездил. Только слышь, дядя, на своих двоих долго идти будешь…
Лунсар на западе от этих мест. Значит, Дассамор в противоположной стороне.
— Так, получается, Дассамор на восходе, далеко до него? — Данстор быстро сориентировался по солнцу и указал рукой на восток. И вдруг сообразил, куда показывает — откуда сам пришел.
— Какой еще Дассамор, чего городишь? — не понял малец. — Там Пустошь только.
— Земли Дассамор! Замок такой!
Малец опасливо попятился, но не сдержался, покрутил пальцем у виска. А еще раззявил заранее рот, мысля закричать, если лихой чужак вздумает чего учинить. Данстор плюнул и поспешил убраться, толку-то с огольца.
В Эвджилер вышел к вечеру. Городом назвать его сложно было, скорее деревня разросшаяся. Но пара улиц камнем вымощены, и даже постоялый двор имелся. В карманах нашлись несколько монет, а с ними неважно стало — кто такой, откуда. И умыться дали, и поесть, и одежду бойкая дочь хозяина обещала к утру почистить.
— Эй, отец, — осторожно спросил Данстор хозяина, поблагодарив за ужин. — Я тут человек новый, проездом. Скажи-ка, а что за земли на восток отсюда лежат?
— Дак никакие не лежат, — хмыкнул на «отца» мужик, нестарый еще, лет сорока. — Пустошь там, нет ничего. Зверья и то не водится, птицы не летают.
— А до нее было что? И про земли такие — Дассамор — слышал?
— Чудно́е название… Не, не слыхал. Вроде и было что… а вроде и всегда там Пустошь была. Вот же спросил! Никогда о том не думал, а сейчас вроде как память заело. Кто вспомнит-то за давностью лет…
Туманное подозрение расщеперило лапы, легло пауком на сердце.
— Отец, — вкрадчиво спросил он. — А год сейчас, напомни, какой?
— Ну даешь, — глянул недоверчиво мужик. И вдруг понимающе заулыбался. — Беглый, штоль? В лесах отсиживался? Тыща двести пятьдесят третий от начала Империи… Эта, храни боги владыку Нердеса.
Последнее он добавил с сомнением. Видимо, обозначил так свою законопослушность перед незнакомцем, сам в нее не особо веря.
Данстор застыл на месте. Цифры в голове не улеглись, разум отторг. А вот имя императора… Такое нарочно вслух не перепутаешь. Крепка имперская власть, всякий своего правителя знает. И Данстор знал — императора Крондеса. А рождение наследника его, Нердеса, только в этом году всей страной славили.
Двадцать восемь лет. Если заглушить вопящий глас разума, поверить в невозможные слова, то двадцать восемь лет куда-то выпали.
— Хозяин, — на «отца» не решился. — Зеркало есть?..
Трясущимися руками принял потемневший от времени серебряный овал в рамке. Двадцать восемь лет да двадцать своих прожитых. Глянул.
Шрам слева усох, скукожился побелевшей бечевой. Вчера только был уродливой розовой жирной гусеницей. Межбровье прорезала глубокая морщина, разгладил пальцами — не вышло. Не юноша, не старик, а будто по-своему это время прожил. Мужчина, скорее, лет тридцать-тридцать пять. И глаза почернели, будто навеки последнее запомнившееся видение в них застыло.
Всмотрелся пристальнее в эту черноту и враз обрушились видения, одно другого ужаснее. Вроде свои воспоминания, а вроде и не сам это все творил, будто со стороны наблюдал. Вот когтистая Тьма за спиной, а вот уже внутри него, заполняет всего без остатка, вышвыривает ненужное — человечью душу. Та вопит, летит следом, не желает с насиженным гнездом расставаться.
А Тьма радуется новому вместилищу, брызжет из пальцев черным пламенем. Дед тянет в ужасе руки — его первым и обратило в пепел. А злой дух в человечьем обличье веселится, кружится в смертоносном вихре — нет ему больше преград! Дома, поля, деревья — все в пыль! Ничему живому не бывать! Смерчем кружится, выжигая воздух и землю. Мое, все мое! Сортсъель, вдруг всплыло незнакомое слово. Так духа зовут. А за ним, причитая, вырванная душа — наиграется ли, отдаст грешное тело?
Нет для темного духа ни времени, ни расстояния, он другими мерками мыслит. Наигрался, выдохся. Без сожаления выбросил потрепанную оболочку и устремился в другие миры, новые жертвы искать. Взвизгнула душа, как верная собачонка, ринулась обратно, а там и Данстор в себя пришел.
Не было больше земель Дассамор, они же прежде Инген-Гратис, все выжгло беспощадной Тьмой. И пыль — не пыль, а то что от живых осталось. Хотел ты, дед, родовые земли вернуть — забирай, теперь твои по праву, никто на них больше не позарится, даром никому не нужны. Внук твой собственными руками их выжег, да тебя, дед, порешил…
— Что ж я такое… — глухо прошептал он зеркалу.
— Да кем бы ни был, — откликнулся хозяин, не обратив внимание на оговорку, — По мне, лишь бы не каторжник да платил вовремя, а там — живи себе кем хошь…
***
Вскоре Данстор убедился — коротка людская память. Или же особой магией воспоминания выветрило. Даже убеленные сединами старцы чесали бороды — вроде и было что прежде Пустоши, а вроде и нет. В старых хрониках еще мелькало название Дассамор, а куда потом целая провинция с немаленьким населением делась, что там произошло — все летописцы подозрительно невозмутимо сходились во мнении: боги так пожелали, людям ли в причинах их деяний разбираться.
В Академию Ровельхейм путь закрыт — поди теперь докажи, кто ты есть. Лицензии нет, обучение же не закончил. Ни документов, ни дома, ни родных, ни планов. Деньги и те на исходе, но это не проблема. Без лицензии на постоянное место не устроишься, зато на разовые дела, особенно не совсем чистые, ее и не спросят. Ничего нет… кроме почти забытой цели. Одного судьба-злодейка не сумела отнять. А вновь зазвучавшие ауканья в чужом многоголосом Зове напомнили.
Всего пять месяцев понадобилось Данстору, чтобы вырвать с корнем проклятое интальдово племя. Их теперь винил он в собственном несчастье — это с их старухи перекинулся на него сортсъель, изничтожил его род, загубил душу. Одним только откупитесь — своими жизнями да той великой силой, что до поры сокрыта в стенах Ровельхейм. Недолго им осталось стоять.
С последней семьей в Сот-Кангаме пришлось повозиться. Те словно ждали — дали ему неожиданный отпор, а поняв, что не по силам с Данстором тягаться, бросились врассыпную, заметая следы. Большая семья, человек тридцать, не менее половины — прямые потомки. Один из них маг, старый уже, а на каждого из своих отвод глаз навесил. Не помогло. Кровные или нет, тут уже не до разбора, никого оставлять нельзя. Бегите, прячьтесь, Зов каждого выдаст…
Последних беглецов настиг аж в Истрии. Сопротивления не встретил — старика-мага тащили на себе две женщины, постарше и помоложе. Магическое истощение, невооруженным глазом видно. Не пожалел себя старик, подчистую на что-то выложился, аж в собственные жизненные силы залез. Так даже проще.
Серебряным волосам у молодух, которые прежде принимал за внеурочную седину, дивиться не стал, насмотрелся уже до этого много раз.
Вот они, три последних голоса. С утра вроде и четвертый слышался, слабый, детский, но сам собой замолк, без помощи Данстора. Не уберегли, видать, дитя в спешных бегах. В диких горах Истрии ведь не люди хозяева — грорши.
Все трое уставились на него — пусто, обреченно. Только у той, что помоложе, кроме безысходности в глазах еще и страх плещется. Вгляделся бы внимательнее — понял бы, что не за себя боится.
Медлить не стал, разом оборвал все жизни. Прислушался — наконец благословенная тишина. Не шепотка, ни отголоска. Нет больше живых в этом роду, нет больше и самого Зова крови. Пора. Путь до Академии был известен — подготовился, не зря откладывал в памяти все пройденные дороги. И портал не подвел — вывел прямо к стенам Ровельхейма.
Сейчас, стучало в нетерпении сердце, сейчас рухнет эта громада, некому ее больше держать. Растрескается камень, задрожит земля, обрушатся Врата. И хлынет наружу великая сила. Никому овладеть такой не подвластно, только ему, Данстору, только его уникальному дару…
Прошла минута, вторая, еще пять. Стукнул кулаком в ярости по плотно пригнанным камням. Стены не дрогнули, лишь глумливые искорки заплясали, дразнясь. Данстор взревел в отчаянии, запустил в них магией — всей, без разбора. Сам же от нее еле увернулся — срикошетило.
Неужели обманул упырь, посмеялся над наивным студентом? Все впустую, все! Или Данстор кого упустил? Вновь обратился к дареной магии крови, вслушиваясь. Расходовал ее до этого умеренно; Воракис хоть и щедро поделился, а все равно не своя, закончится — на следующий день не восстановится. Всю сейчас выгреб, подчистую, вслушиваясь в тишину. Никого.
А если изначально просчитался, не тех искал? Нет, нет, ошибка исключена… Или только ждать? Не враз же она рухнет. Да, ждать. Есть одно место, где его никто не потревожит.
На всех землях Дассамор, обращенных им же в Пустошь, сам одноименный замок частично выстоял, хотя признать в этих руинах прежнее родовое гнездо Инген-Гратисов никто бы уже не смог. Никогда прежде Данстор не ступал туда, замок еще пару сотен лет назад заняли имперские наместники. Теперь же воцарился в развалинах полноправным хозяином. Завел слугу, выкупил мальцом забитого бедолагу у кочевников.
За звонкие монеты купил и коменданта Академии, обязав того слать письма о любых происшествиях.
И спустя двенадцать долгих лет таки дождался. Удачно подвернувшийся принц стал его ушами и глазами в обмен на нехитрые знания, которыми он овладел еще во время учебы, а после почерпнул в уцелевшей библиотеке Дассамора. Судя по всему, и подход к обучению изменился — совсем упростился в соответствии с повально падающим уровнем силы. То, чему его учили сорок лет назад, теперь чуть ли не тайным знанием воспринималось свалившимся на голову учеником.
Пусть донесения оказались бесполезными — Академия стояла крепче крепкого — но Данстор чуял: не зря вернулся в Ровель. Прежнего его имени никто бы и не вспомнил, но на всякий и его обрезал, вернулся в город как Стор Дассамор. Шрам укрыл под маской. И снова ждал.
Пусть больше не осталось в нем сангинем магике, но Данстор понял, что и не понадобится, когда, сидя в ресторане, выцепил среди разномастной публики знакомый удивительный оттенок серебра на длинных волосах.