16
Погруженная в собственные мысли, безропотно позволила обрадованной Талье делать со мной все, что вздумается. Та, воспользовавшись моей покорностью, запихнула в ванну, смыла с меня пыль и запах шумных городских улиц, натерла кожу какими-то ароматными маслами. Не спрашивая, переплела мне волосы — вроде бы на унвартский лад, а что-то свое добавила, смягчила воинственность прически завитыми прядями. Косы и жгуты — и те волосок к волоску, ничего не торчит, Мекса так аккуратно не умеет, да и не в красоте для нее смысл.
Не помню, как вернулись из города во дворец. Кажется, шахин Джааль там тоже был, объяснял Хельме что-то. У меня в голове был туман. Только и крутилось неотвязное: «Вас скоро убьют, Ардинаэль». Всплывали в памяти мрачные недавние сны. Он уже здесь, в столице. Какой-то безумный маг-фанатик, преследовавший мою семью, обрекший меня на сиротское детство. Дождался, выследил. Что там говорил Воракис? Ему нужна магия Ровельхейм? Но как он ее получит, если убьет меня? Со мной рухнет и Академия, магия ее волшебных стен просто сгинет, растворится. Или есть какой-то способ прибрать ее к рукам?
И как можно верить Воракису? Для него не существует людской морали. Только своя, извращенная, чуждая мне. Между слов так и читалось — помогу, но не от великой симпатии, а потому что лучше мне достанешься, чем неведомому убийце. У него свой интерес — ему кушать хочется. Ради «деликатеса» что угодно придумает. Так что где ложь, где правда?
Точно, озарило меня. Правда. Метнулась к своим вещам, не обращая внимания на протестующую Талью, та как раз мне волосы укладывала. Вытащила припрятанный артефакт-копирку. С помощью Мексы он наконец обрел нужные свойства, но и те с характером. Копировал только действительно нужное, порой даже другими словами, сжимая переснимаемый текст до пары предложений, передавая только основной смысл.
— Талья, есть нож или что-нибудь острое? А хотя нет, не ищи, я магией…
Выжгла узконаправленным белым потоком на деревянной плашке еще одну руну — Лагуз. Та способна отсекать правду от лжи, выуживать между строк сокрытую информацию, делать ее доступной сознанию. Если сработает, смогу проверить «аванс» Воракиса и заодно своим снам подтверждение найти.
Анхельму и Мексе пока ничего не сказала. Хельме, обеспокоенный моим молчанием по дороге во дворец, все допытывался, не привидение ли я увидала. Не могу их в это вмешивать, не имею права. По крайней мере, пока не удостоверюсь в том, что слова Воракиса и мои собственные сны правда, что убийца действительно существует, что исчезновение семьи не было случайностью и мне действительно грозит опасность. Но если так оно и окажется… разве могу я подвергать их опасности? Это только моя ноша. Мне и вставать на защиту рода и своего дома — академии Ровельхейм.
Проникнуть в архив сговорились вечером. Но прежде, чтобы не вызывать подозрений, сошлись во мнении, что стоит отметиться на балу — первом из нескольких запланированных. Наше отсутствие на утренней церемонии не осталось незамеченным, шахин Джааль упомянул, что о нас спрашивали. Не стоит усугублять. Помелькаем полчаса у всех на виду и смотаемся по-тихому; сегодня помимо семей приглашены и другие гости, имперская и самаконская знать, в такой толпе до нас никому дела не будет.
Балахон-невидимку и обновленный артефакт с пачкой чистых листов перед балом припрячем где-нибудь, чтобы не возвращаться за ними.
— Ардин-джаним, готова? Представляешь, там целый фонтан с вином устано… О-оо!…
Платье тоже выбирала Талья. Хотя, возможно, оно одно и подходило сегодняшнему вечеру. Хорошо, что первый бал — белый, легко будет затеряться среди остальных гостей. Если сама в этой пене не утону… Нет, госпожа Скарта точно темнит. Ну невозможно такую кропотливую работу и за полгода выполнить! Лиф платья совсем простой, в любимой ее манере — открытые плечи, никакого декольте, грудь от подмышки до подмышки перечеркнута строгой горизонтальной линией молочного атласа. А от талии, стянутой позади немилосердно шнуровкой, — пышное невесомое облако. Сотни узких полосок белого органди сшиты швами наружу, припуски мелко-мелко надрезаны, создавая иллюзию нежных перьев. Колышутся от малейшего движения, словно невиданная птица парит.
Хельме так и застыл в немом восхищении.
— Какая ты красивая… Я это… вот… за ними днем бегал… подумал, к этому балу в самый раз…
В протянутой коробочке две чуть вытянутые капли жемчуга с крохотными застежками.
— Хельме, с ума сошел! Какие чудесные…
А ведь у меня даже уши не проколоты, о чем вспоминаю в ту же секунду. Анхельм снова замирает, теперь уже в легком ужасе, хватается за голову и немедленно краснеет.
— Хельме, Хельме! Завтра же лекаря найду, все сделает! Это прекрасный подарок, я с огромным удовольствием буду их носить! Ну же, перестань… Совсем меня разбалуешь скоро…
Бальный зал слепит белизной. Шифон, шелка, бархат, кисея, парча, блонды… словно грандиозная свадьба на десятки пар, да отчасти смысл тот же — белый сегодня символизирует чистоту помыслов. Ирония, однако. На дамах не первой молодости и стареющих мужчинах белый смотрится особенно чужеродно. Да и не всем молодым идет. Мекса с кислой миной изучает тонкие кружева на манжетах собеседника, словно сомневаясь в молодом человеке, точно ли это мужчина?
Взгляд невольно к головам и лицам устремляется — хоть какое-то разнообразие в этом белом море. Греттен увязался за мной, запрыгнул на плечи и категорически отказался слезать. Так и появились, все вокруг в белом, одна я с черным меховым воротником вокруг шеи. А его светлость, интересно, тоже в этой вакханалии чистоты участвует, неужели привычному черному изменит?
Раскланялись, вежливо поулыбались. Манса я без зазрения совести сгрузила на дальний стол с закусками, пусть попасется. Все равно к ним никто не подходит, народ все больше по напиткам. Меня гнетет эта обстановка, незнакомые лица, слащавые улыбки, липкие взгляды, сомнительные комплименты. Мне дела нет до всего этого, в моей голове совсем другие мысли, нарастают тревога и волнение.
— Хельме, минут десять и уходим. Перед «ближним кругом» помелькали, вопросов не будет. Мекса, если что, скажет, что у меня голова разболелась, а ты проводить пошел.
— Без танца с тобой не уйду, — подмигивает Анхельм, протягивая руку.
Но, видя, что я совсем к веселью не расположена, шепчет:
— На тебя и так ползала смотрит — стоишь в сторонке, не улыбаешься, не танцуешь. Потанцуем немного, глаза отведем, да и выскользнем. Ты что-то совсем без настроения, я же вижу.
Согласилась с доводами, тем более, и музыка зазвучала совсем простая — сменный вальс. Кружись себе поизящнее и все дела, кто там видит под длинной юбкой, что ноги невпопад?
Сменный вальс несложный, особенность только в том, что по мелодичному сигналу дамы меняют партнера, чтобы за один танец одарить вниманием сразу нескольких кавалеров. Вроде как на тот случай, чтобы никто обиженным не остался, если потом дама весь оставшийся вечер предпочтет танцевать с кем-то одним.
Считаю такты, пытаюсь не сбиться с ритма. Колокольчики-сигналы звучат каждые пятнадцать-двадцать секунд. Меняются лица напротив, ложатся все новые руки на талию — кто деликатно едва придерживает пальцами, кто нагло мнет спину. Морщусь от этого снежного вихря. И каждый считает своим долгом что-то сказать за короткое время.
— Ах, Вы сегодня просто очаровательны!
Сегодня? Я лично Вас впервые вижу.
— Благодарю, господин…
***
— Я буду счастлив представить благородную арнаи Рен своей матушке! Ваша светлость, Вы ведь не замужем? А что Вы делаете завтра?
Потрошу имперский архив и пытаюсь выжить. А, да, Вы в курсе, что арнаи Рен и двух суток еще не существует?
— Передавайте матушке привет…
***
— Кючюк-азгын-ханим! А брат хороший у тебя! На охоту поедем завтра!
Хоть одно приятное лицо! Хельме мне не брат, но объяснять долго.
— Я рада, что вы подружились, Джааль-надим! Он, правда, больше по рыбалке…
***
— Думаешь, самая умная, раз императора очаровала?
О, боги-многие, дайте мне терпения…
— Аландес, да катись ты ко всем гроршам, не до тебя сейчас…
***
— Ах, дорогая, какие же видные мужчины эти унварты! Глаз не оторвать… О, а эти сильные руки, мускулистые торсы, рубашки так и лопаются на груди…
Э-эээ?…
— Э-эээ… господин?
***
— Тебя что-то тревожит?
Как же утомили все эти люди… Еще и тыкают. Хотя, очередной самаконец, наверно.
— С чего Вы взяли, господин? О, простите, ваша… — умолкаю на полуслове, узнав нового партнера.
Непривычно видеть Шентию в белом. Еще ярче оттого выделяются пронзительные темно-серые глаза на лице. Смотрю в них и вдруг проносится перед глазами непристойный сон. Предательское тело среагировало быстрее мысли, подалось вперед, пальцы судорожно сжали подставленное плечо и чужую ладонь, вспоминая, как делали это ночью. Осознав свой непроизвольный порыв, вспыхнула, залилась румянцем.
— Простите… оступилась…
И это тоже зря. «Неуклюжую» партнершу лишь перехватили покрепче, ловко увернули от нового претендента после сигнала.
— Смена партнера, — взмолилась без особой надежды. Шентия лишь отрицательно качает головой, сдерживая весело ползущий вверх уголок рта.
Но и музыка уже подходит к концу, наконец пары останавливаются, мужчины кланяются, заведя руку за спину, дамы чуть приседают. С изящными приседаниями у меня плохо, зато отлично получается обманка-изворот с последующим бегством в лучших традициях Эвины Вэй, кафедра боевой защиты.
Среди сливающейся одежды не могу высмотреть Анхельма, но тот вскоре сам меня находит.
— Хельме, прошу тебя, валим отсюда!
Какая-то чопорная дама округляет глаза и хватается за сердце, заслышав жаргонный лексикон, недостойный ее, несомненно, уважаемых ушей.
Нет, ну до чего же глупая идея этот белый бал! Самое то, конечно, в ослепительно белых нарядах красться по закоулкам дворца. Хотя, умей мы левитировать, может за парочку привидений и сошли бы. Особенно с необычным животным на руках. У Греттена за последние пару дней на макушке проклюнулся небольшой костяной шип, а вот редкие ласки с его стороны оставались прежними — боднуть хорошенечко хозяйку башкой. Мало мне было дырочек от когтей на одежде, теперь еще синяки добавились.
— Ну, собственно, вот, — мы остановились перед массивными дверьми в отдаленной части замка. — Åpne!*
Анхельм вместе с заклинанием выпустил синюю волну магии. Двери не шелохнулись.
— Не, погоди, так грубо только на обычных замках работает. На магических поделикатнее надо, не прямым приказом, а завуалировано. Помнишь, Мекса объясняла, как Праязык работает? Ну-ка…
— Det er ingen lukket dører for meg!**
Ни Тьма, ни Свет, наложенные на слова, не сработали. Попробовала без заклинаний — и сырым черным пламенем, и скимитаром. Велела тени-двойнику просочиться под дверью — тоже бесполезно. И с чего мы взяли, что двое первокурсников так запросто справятся с работой имперских магов?
Манс презрительно смотрел на наши потуги, сидя под дверью.
— Гхр-ретч, — пробурчал он, когда мы наконец исчерпали все варианты.
Толкнул лапой створку и беспрепятственно вошел в архив. Мы с Хельме обалдело переглянулись.
— Да как он так?.. Я же явственно защиту вижу!
— И я вижу. Но он проводник, Хельме, у него своя магия. Вспомнил наконец об этом.
Манс обернулся — долго вас ждать-то? Пошли за ним.
Стеллажи под потолок, по четыре метра в высоту. Стройными рядами уходят далеко вглубь помещения. Сухо и довольно прохладно. Окон здесь нет, зато магических светильников предостаточно.
— Что ищем, Дин?
— Пятьдесят третий. Сот-Кангама, Нит-Истр, Ровель. Хроники, метрики, донесения — все тащи сюда на стол. Не знаю, по какому оно тут принципу хранится…
— Ага, понял. Это год, когда ты в приют попала? А Сот-Кангама и Ровель тогда причем?
— Да так, тоже кое-что проверить надо…
Я пока разместила на столе копирку, чистые листы, налила чернил из припасенного пузырька. Балахон накинула на плечи, прохладно тут. А Хельме уже тащил стопку толстенных амбарных книг. Все перечисленные вампиром даты, названия и имена я не запомнила, только первые. Вот, донесения из Сот-Кангамы. Мельком глянула на принцип изложения — сухие факты короткими строчками, разбитые по дням. Это хорошо, что не пространные сплошные тексты летописцев. Те любят, чтобы поэпичнее, да еще своим мнением обязательно с читателем поделятся. А в хрониках все четко:
6-е марта: окончено строительство храма Хороса Храброго. Денег из казны потрачено 18.396 эйрат, да еще 3.780 эйрат сверх того пожертвовано горожанами. Обещанный шпиль построен не был, начато разбирательство о растрате. Южную окраину засыпало снегом, да так, что люди из домов не могли выйти.
7-е марта: У городского магистрата взбесилась лошадь, подавила народ, умерших нет. Торговая палата заключила с Його соглашение о поставках альтанского мрамора.
8-е марта: кухарки и прачки центрального округа собрались у майората, требуя повышения оплат и двух выходных дней в месяц…
Перелистала пыльные страницы до мая, та же Сот-Кангама. Подготовка к посевной, новый налог на торговлю, чья-то служанка разродилась тройней… вот, несчастный случай: магистратский стряпчий Ольдис Даран по пьяному делу утоп в Эльбе. Эту фамилию называл Воракис. Снова Даран, неведомая болезнь… и еще: от старости, подавился, пропал без вести… Ближайшая неделя — некролог, а не хроника.
С бьющимся сердцем приложила артефакт поверх разворота. Чернила послушно выплеснулись на чистый лист, складываясь в буквы и слова.
…посажены вымороженные семена пшеницы, следствием — неурожай…
…казна разворована, майорат ищет деньги…
…разродилась двойней, выдав тайно рожденного хозяйского бастарда за третьего…
…Ольдис Даран убит неизвестным…
…Тейра Даран убита неизвестным…
…Гризе Даран убит неизвестным…
…Истедис Даран убит неизвестным…
…Катрайна Даран убита неизвестным…
…Эйслинн Даран убита неизвестным…
…Ардинаэль Даран пропала без вести…
И так до конца листа. Артефакт по-своему прочел написанное. Застыла, всматриваясь в неумолимые строчки.
— Дин, это как?.. Там вроде по-другому написано было, — заглянул Анхельм из-за плеча.
— Так выглядит правда, Хельме, — севшим голосом ответила я.
Руки безвольно опустились, глаза застила пелена. И сны правда, и слова Воракиса.
— Я должна тебе кое-что рассказать…
— Эй, кто здесь? — раздался неуверенный голос из глубины стеллажей. — Кто там разговаривает?
Послышались торопливые шаги, мы с Хельме испуганно переглянулись. О том, что кто-то может быть здесь еще внутри мы и не подумали. Смелые, самоуверенные… и ужасно глупые. Схватила артефакт, ринулись оба к дверям — снова заперты! Греттен, чудище, да где же ты! Зверька не видно, а он один заново через магическую защиту провести может…
Распахнула балахон, пытаясь укрыть Анхельма, только капюшон на две головы не рассчитан.
— Ардин, сама, я разберусь, — шепчет Хельме, выпутываясь из моей формы. — Да крыжты зеленые, и тебя не прячет…
Гроршева своенравная одежка! Сейчас-то что упрямится, когда самый случай стать невидимкой! Шаги все ближе, пара секунд и застукают взломщиков с поличным…
— Дин, прости, потом поколотишь, — лихорадочно шепчет Хельме непонятное.
Подхватывает на руки, укладывая спиной на стол, прижимается сверху всем телом и впивается с силой в губы, лишая воздуха.
*(норвеж.) откройся
**(норвеж.) для меня нет закрытых дверей
Не успеваю никак среагировать на такое бесцеремонное обращение, как над ухом уже раздается возмущенный незнакомый голос:
— О, боги… да что ж это творится!..
Анхельм, словно не слыша угрожающие нотки, с неохотой отрывается, продолжая шарить где-то в районе талии одной рукой и зарываться другой в мои волосы. Совершенно по-идиотски хлопает глазами, крутит головой, оглядываясь, фокусирует взгляд на источнике звука.
— О-оо… А где это мы? — еще с таким удивлением рассматривает обстановку, словно действительно не понимает, как тут оказался.
— Это имперский архив! — приходит в себя шокированный смотритель. — Вы кто такие, как вы сюда пробрались?!..
— Архив? — продолжает глупо улыбаться Хельме. — Надо же… а действительно, книжонок тут хватает…
— Книжонок? — звенит оскорбленный голос. — Охрана!
— Стойте, стойте! О, господин хороший, разве можно осуждать эту всепоглощающую страсть, объявшую пламенем два одиноких сердца!
Хельме патетически заламывает руки, наконец разжав тиски, и я тихонько сползаю с раскрытых фолиантов.
— Разве есть для нее преграды, когда души бьются в унисон?! — переходит на трагическое завывание друг. — Да, кляните нас, разлучайте, жестокие семьи! Запирайте под замками — нет такой стены, что не пробьет наша любовь! О, милая, я выкорчую весь твой Дикий Лес, но увезу тебя с собой!.. Единственной женой в моем вилайете будешь!
На хлещущего эмоциями Хельме ошарашенно смотрит невысокий полный дяденька лет сорока пяти в очках с толстыми линзами. Вряд ли когда в его архиве кипели такие страсти, да и его собственная жизнь на них, похоже, небогата.
— Самаконец? А дама ваша… это… что, унвартка? — наконец смотрит он мою «дикую» прическу из кос и жгутов. А Хельме еще постарался, добавил экспрессии — полное гнездо на голове. Нахохлилась воинственно, смотрю исподлобья. Смотритель опасливо отодвигается.
— О, Вы нас понимаете, понимаете!.. Теперь сами видите — весь мир против нас!
— О, боги-многие… А это… люди же вроде с унвартами не могут… Ну, в смысле, могут, конечно… Но не скрещиваются… Тьфу ты, детей-то общих не бывает! — замялся от деликатной темы смотритель.
Правда? Я и не знала. Думала, просто людей избегают, а оно вот как. Полуорки-то есть, сама видела. Хельме от новой информации замешкался на секунду, но и ее обыграл в нашу сторону.
— Во-оот! — воскликнул он, падая на колени. — Даже немилосердная природа против! Но разве что боги смогут выжечь эти чувства! О, горе нам! Гонимые всюду и всеми!..
Смотритель уже вроде проникся сочувствием, даже носом, жалеючи, хлюпнул. Смотрит растерянно, явно такого не ожидал. Ах, Хельме, ну хорош актер! Но все же мужчина встряхивается, вспоминает о своих обязанностях.
— Ну допустим… а сюда вы как проникли? Здесь же защита магическая! Не могли вы, не глядя, просто так в дверь ввалиться!
Из глубин помещения выползает Греттен, привлеченный шумом. С секунду смотрит на немую сцену, пока никем не замеченный, и идет на выход — сами тут разбирайтесь, надоели. Я страшным тихим голосом сопровождаю его уход какой-то тарабарщиной с вытянутой рукой, манс огрызается своим обычным «гхр-ретч» и преспокойно открывает двери. Немного мистики для смотрителя сейчас будет в самый раз.
— Проводник. Вести. Людей мало. Здесь. — отстраненно выталкиваю из себя слова. А что, Мекса бы так и сказала!
— О-оо, — затрепетал мужчина. — Ручной крыжт! Теперь понятно… Бедняжки, как же вас угораздило… Ну здесь-то да, никого и не бывает… Ладно уж, бегите. Нет, ну это надо же… южанин и нелюдь лесная…
Ффух, вроде пронесло.
— Господин Эстергом, что у вас здесь за шум и почему двери нараспашку?
А вот этот голос мне слишком знаком… Нет, нет! Пожалуйста, только не Вы, не сейчас! Уходите! Вроде только все обошлось… Тяну Анхельма за ближайший стеллаж, но уже замечаю в дверях фигуру в белоснежном праздничном мундире, успеваю лишь спрятаться за спину друга.
— Эррано? — неприятно удивлен арн Шентия. — Вы-то здесь за каким гроршем? Это государственный особо охраняемый архив…
— Ой, ваша светлость, тут такое дело, — встревает смотритель. — Вы уж не гневайтесь… молодые, кровь кипит, им простительно…
Шентия, видимо, ожидает объяснений, так что господин Эстергом, смущенно хихикая, продолжает:
— Ну целовались голубки, другого места не нашлось… Вы, помнится, тоже по самым неожиданным углам зажимались в юности, кхе-кхе… дело-то молодое, горячее… А тут еще страсть такая неземная… Иноземку, бедняга, полюбил, прячутся вот от своих. Нам ли осуждать, кхе-кхе…
Хельме молчит, не шевелится.
— Иноземку, значит? — насмешливо. — Быстро Вы, Эррано, коней меняете. Ну же, позвольте взглянуть на вашу даму сердца.
Гроршев капюшон натянут чуть не до подбородка. На платочки порву, если и сейчас не работаешь! Шаги в нашу сторону, ткань с лица бесцеремонно сдергивают — не сработал, тряпка половая.
Шентия меняется в лице, оценивая растрепанные волосы, измятое платье. Наконец лицо застывает бесстрастной маской.
— Эстергом. Пусть здесь хоть грорши хороводы водят, по факту — несанкционированное проникновение. Эррано под стражу до расследования. С арнаи Рен, учитывая ее статус, будет разбираться император. Пока — свободна. Охрана, увести.
— Как арнаи? — бормочет в изумлении смотритель, а Анхельма уже уводят невесть откуда возникшие мордовороты, а сам арн Шентия, резко крутанувшись на каблуках, стремительно уходит прочь.
— Стойте! Да стойте же!..
Не поспеваю вслед за быстрым шагом его светлости, путаюсь в длинной колышущейся юбке. Тот идет без оглядки, будто не слышит, резким взмахом руки вспарывает пространство перед собой. Подобрав подол, перехожу на бег — ну уж нет, я этого так не оставлю! Протискиваюсь в последнюю секунду в зеркальный портал, не сбавляя скорости, пока не схлопнулся. И уже в чьей-то незнакомой спальне впечатываюсь в спину беглеца.
Тому и оборачиваться не нужно, чтобы узнать незваного гостя. Кипит скрытой яростью, чеканит слова.
— Ардина, возвращайся к себе. На сегодня достаточно вторжений.
А я не гордая, обойду, не желаю со спиной разговаривать!
— Отпустите Хельме! Он ни в чем не виноват, я сама его туда притащила! Он тут ни причем!
— Вот как, — кривится в язвительной усмешке, смотрит мимо. — Какая похвальная преданность. А ты знаешь, что в Самаконе за проступки женщины все равно несет ответственность мужчина? Брат, отец. Муж. Но мне, честно говоря, без разницы, кому из вас настолько не терпелось, что даже до собственных покоев дойти не смогли.
— Да как Вы смеете! И мы не в Самаконе! Это была моя идея, потому и вина полностью на мне…
— Смею что? Утверждать очевидное? Что вашу неразлучную парочку настолько захватила страсть, что все равно стало, где… Но с местом вы все же ошиблись. Имперский архив — плохой выбор.
— Да какая… боги, да что у Вас в голове! Я же про архив Вам и говорю! Я! Я затащила туда Хельме, с меня и спрашивайте! Выслушайте меня! Хроники Сот-Кангамы…
— Достаточно, Ардина. В каких местах вы предпочитаете встречаться меня не волнует. Вы перешли границы. Дверь там, не заблудишься.
— Ронард! — использую последний шанс достучаться до его светлости.
Арн вздрогнул, наконец посмотрел в глаза. Пользуюсь его замешательством и суетливо выуживаю из накинутого балахона смятые листы, деревянный планшет.
— Вот, выписки из хроник, — сбивчиво давлюсь словами, пока не опомнился. — Пятьдесят третий… Дараны — это мои… это Сот-Кангама… артефакт по-своему читает, я его специально перед поездкой сделала… готовилась… Ровель того же года — не успела… и там тоже… все правда, понимаете? Все мои сны… и этот маг… Это я все, слышите? Я же только ради этого архива… сдался мне ваш праздник… и Анхельма во все это втянула… а он только и делает, что прикрывает от всех, пока я тут… спектакль этот перед смотрителем… а я же намеренно туда, самой взломать не получилось, манс провел… Отпустите Хельме, прошу, он действительно ни причем!
На бумаги даже не взглянул, неотрывно смотрит на меня.
— Спектакль? — цепляется за второстепенное. — Хочешь сказать, вы не уединения там искали?
— Да что Вы все об этом! Это чтобы смотрителя с толку сбить, Хельме придумал… Я Вам о главном, а Вы словно не слышите… По Империи легенды ходят о вашем даре! Так где ваша интуиция, Вы ведь все насквозь видите! Ну же, смотрите, вся перед Вами!
Смотрит. Пристально.
— Только на тебе и сбоит, — тихо.
— Тогда на слово верьте! Я одна это затеяла, хотела про семью выяснить…
Молчит, сомневается. Скользит взглядом по бумагам.
— Почему ко мне не обратилась?
— До того ли Вам…
Мало. Ждет других объяснений.
— Я не понимаю, чего от Вас ожидать, — признаюсь наконец. — Поможете или снова в ярость впадете. То спасаете, то так жестоки… Вы мучаете меня, разве сами того не видите?
Последнее вырвалось случайно, эмоции уже через край. Пусть его, думайте, что хотите, ваша светлость.
— Я тебя?… Разве не ты говорила, что счастлива со своим другом? Что еще думать, раз вас там застукали вместе…
— О, боги, что я еще могла тогда сказать? Когда мне тяжело даже стоять рядом с Вами… Да, именно так! Вот и сказала… стыдно-то как… Это Вам дела нет… Захотели — поцеловали на балу, захотели — пропали, снова появились спустя два месяца… тренировки эти… сначала как с чумной обращаетесь, потом снова близостью обжигаете… лучше уж совсем не видеть, лишний раз ни о чем не просить… Да разве способны Вы это понять?! А если и понимаете, то за что Вы так со мной?..
Вот и все. Затрясло от собственной откровенности, откуда только все полезло. Сдалась с потрохами, разве что прямо не заявила, что до сих пор влюблена. Впрочем, его светлости это не ново. Сколько таких дурочек ему признавались… А испытание Вечных и сам видел. Тогда проигнорировал, будто ничего и нет, и сейчас тоже отстранится. Да и к гроршу, своих чувств у него нет, зато хоть хватает такта чужие не замечать. Пусть лучше заново пропадет, мне только легче станет. Не станет, вру себе… Но сейчас не обо мне речь. Я Хельме подставила. А ради друга хоть наизнанку вывернусь, если поможет.
Но почему он так странно на меня смотрит? Зачем этот шаг вперед, зачем горячие руки ложатся на дрожащие плечи, словно впустую все мои слова? И почему его голос звучит так хрипло…
— Да потому что сам с ума схожу, Ардина.
Изумленно смотрю снизу вверх. Не выдерживаю, утону сейчас в темно-сером омуте, последней силы воли лишусь. На губы? Еще хуже, будят совсем уж неприличные желания…
— Себя не узнаю… — обдает горячий шепот. — Империя, гости — все к гроршам, дела до них нет… Ты — единственное, что тревожит.
Верю глазам, верю пылкому шепоту. Себе не верю. Уже и готова обмануться, но если опять все не так поняла? Тревожит — это ведь и то, что досаждает, проблемы создает. Про меня и есть. Сегодня вот снова добавила головной боли. Но я не могу иначе, мне нужно позаботиться о друге. Не успеваю толком обдумать свои слова, а уже выпаливаю:
— Вы освободили Воракиса после большего преступления. Сделайте то же самое для Хельме…
Будто в стену мои дерзкие слова, пропустил мимо ушей. Только склоняется еще ближе ко мне, совсем рядом уже губы, а в глаза смотреть боязно — сама обо всем забуду, поддамся искушению. И так натянута как струна, каждой клеточкой его жар чувствую, чуть тронь — взорвусь.
— Отпустите его, и я уеду, — тоже отчего-то перехожу на сбивчивый шепот. — И Вам не придется тревожиться… я больше не доставлю Вам проблем…
— Не могу отпустить, Ардина, — чуть слышно, в нескольких миллиметрах от уголка моих губ. — Тебя — не могу…
У него свое решение «проблемы» в моем лице. Какой Воракис, какой Анхельм… А у тебя, Ардина, разве есть еще сомнения? А, будь что будет… Поднимаю взгляд — там все ответы, в темно-серых глазах. И будто молнией ударило. Вопроса еще не задано, а ответ уже обоим известен: да, только так!
Кто к кому первый потянулся не понять, да и не важно. Ни робости, ни страха, словно нет ничего естественнее этого единения. Порознь — вот что неестественно. Скользят сами руки, обвивают крепкую шею — хочется ближе, еще ближе, раствориться в осязании, срастись с ним кожей.
Летит на пол небрежно накинутый балахон, кажется, сама сбросила, не оставляя преграды горячим рукам… Те кончиками пальцев пробежались по обнаженным плечам, по открытой спине, словно проверяя звучание. И тело откликнулось послушным инструментом, выгнулось под накатившей волной дрожи. Во снах и десятой доли того не ощущалось, сейчас же будто по оголенным нервам прикосновения — и больно, и сладостно. И еще что-то нарастает изнутри, переполняет до краев. И чувство такое смутно знакомое, будто слышала раньше его отголоски…
Прижимаюсь сильнее, отбросив последние стеснения. Да, так, держите крепче, не выпускайте больше никогда, прошу… А дрожь все усиливается, гашу ее о мускулистое тело — не гасится… Своего дыхания давно нет — одно на двоих делим, сплелись накрепко губы, языки. А все равно что-то непонятное, непостижимое внутри — растет, давит, колотит уже как при лихорадке. Его светлость почуял неладное, разорвал поцелуй. Вцепилась крепче, не отпускайте, не сейчас!..
И взорвалось.
Нестерпимо яркий свет залил все вокруг, пронзил меня болезненной вспышкой, отпуская наконец в спокойные волны небытия…
— Ардина, Ардина!.. — слышу далекое эхо.
Выныриваю из белых вод нехотя, в них хорошо, спокойно. Столько лишних звуков вокруг, зачем… Какое-то яростное шипение, взволнованный голос. С трудом открываю глаза. В реальности все такое резкое, острое.
— Ардина, слава богам! — выдыхает его светлость. — Я сейчас же отнесу тебя к лекарям…
Я лежу на кровати, а белый свет все так же слепит. Гроршев белый бал, ругаюсь про себя, так ведь и глаза сломать недолго. Отвожу взгляд от белого мундира его светлости, а лучше не становится. Вокруг меня клубится ослепительно белая искристая магия. Стелется туманом по полу, взлетает вихрями до потолка. Глаза режет.
Прислушиваюсь к другим звукам, часто моргая — зрение и слух сейчас болезненны донельзя. Впилась глазами в черное пятно на плече Шентии. Греттен, ты-то откуда взялся? Ох, пожалуйста, не рычи и не мельтеши так…
— Не надо лекаря… Магическое перенасыщение… так госпожа Нерайя говорила… я просто не ожидала, что ее столько будет, а манса рядом не было. Она просто восстанавливается… ну… вот так.
Как — и объяснять не пришлось. Думаю, по зардевшимся щекам сам понял. Шумно выдохнула. Ну действительно, хватит самой себе врать. Беата была права, Свет Изначальный на сильных эмоциях восстанавливается. Удивлении, переживании. Страсти. И это по глазам понял. Изменился в лице, осознав произошедшее.
— О боги… Прости меня. Я не смог с собой совладать… — протянул ко мне руки, но тут же отдернул. — Я не должен был. Не имел права давить на тебя…
— Вы сожалеете о том, что сказали мне? Я пойму, Вам не стоит оправдываться…
— Нет! Ни о чем из сказанного, и готов повторить это снова. Ардина…
— Молчите. Прошу.
Еще слово от его светлости и меня накроет заново. Заклубились угрожающе потоки магии. Впервые такое вижу, раньше были скромные искорки, принять которые не составляло труда. А сейчас я и сама переполнена, и вихри вокруг стремятся наполнить — а некуда, свое-то наружу лезет. Надо просто отвлечься. Это, наверно, как с Тьмой — успокоиться и постепенно принять. Крыжт его знает, Света раньше столько не было. Фокусируюсь на мансе.
Чудище продолжает яростно орать на его светлость, перебирая все звуки своего немудреного алфавита. Гхр-ретч-чха-рргх! Тумк — это костяной головкой с оформившимся шипом с размаху бьет его светлость в ухо. Снова шипит и снова бодает, уже в шею. Его светлость терпит, виду не подает, но я-то знаю эти сомнительные ласки манса.
— Греттен! Перестань хамить!
— Он что… ругается?
— Ругается. И благодарит. Вот такое животное… своеобразное.
Манс наконец соизволил обратить на меня внимание. Мягко спрыгивает с плеча мне на грудь. Вытягивается в струнку, подрагивая тонким хвостиком, и втягивает в себя излишки Света Изначального из спальни. Укладывается, зевая, и начинает мерно тарахтеть. А меня снова накрывают теплые волны магии, унося в беззаботный сон. Чудище знает, как уложить в меня все это богатство. Вроде еще хочу что-то сказать, объяснить. На чужой кровати после всего произошедшего засыпать — ну такое себе. Но Греттену до того дела нет — проводник свою работу делает.