Глава 33. Запоминай

В академии Клинков и Теней Рождество не праздновали так, как это делали в Лакоре. Здесь не было пышных балов, не сверкали тысячами огней дворцовые залы, не кружились в вальсе разодетые пары. Здесь вообще не было никакого официального праздника: слишком опасно, слишком напряжённая обстановка в стране. Если в городе валтарцы могли позволить себе расслабиться и выпить горячего пряного напитка у камина, то в военной академии все всегда должны были оставаться начеку. Снежная Буря могла начаться в любой момент — и тогда каждый саликид, каждый адепт, даже первокурсник, должен был быть готов к бою. Поэтому Рождество здесь отмечали скромно. В гостиной клана Дисгард пахло хвоей и выпечкой: Мира умудрилась договориться с поварихой и стащила несколько противней с печеньем, и теперь мы сидели вокруг камина, жевали это печенье и слушали, как Бенджамин травит байки, рассказывая о военных подвигах своего дядюшки. — ...и тогда сержант говорит: «А ну, салага, покажи, чему тебя в академии учили!» А тот возьми и запульни огненный шар прямо в командирскую палатку! — Бенджамин хохотнул, хлопая себя по колену. — Хорошо, командира там не было, а то быть бы ему без задницы! Тея закатила глаза, но улыбалась, Мира хихикала, прикрывая рот ладошкой. Даже обычно серьезный Элар позволил себе слабую улыбку. А я сидела в кресле, поджав под себя ноги, жевала печенье и думала о другом... О том, что сегодня вечером я должна быть не здесь. Сердце билось быстрее обычного, в висках пульсировало предвкушение. Я ловила себя на том, что то и дело поглядываю на часы, висящие над камином. Стрелки ползли черепашьим темпом, издевательски медленно. — Кьяра, ты чего такая нервная? — спросила Тея, прищурившись. — Всё время на часы смотришь. — Устала, — сказала я, потирая виски. — Неделя была тяжёлая... Ну, сами понимаете. Сокурсники понимающе покивали. Они, как и все остальные, были потрясены тем фактом, что я рванула к Лукасу во время Божественного Суда, и вместе мы каким-то немыслимым образом пережили Снежную Бурю. Академия гудела обсуждениями, но я не вдавалась в подробности, прикрываясь волшебной фразой «мастер Скаар велел молчать». Шикарное «заклинание» оказалось, от меня отставали моментально и вопросов больше не задавали. Да, официально всё выглядело так, будто Лукас призвал меня к себе как Светоча, но, кажется, мои однокурсники подозревали, что это просто публичная версия, а по факту всё было иначе... В конце концов, Тея и Мира видели, как я вылетала из лечебницы, и я тогда мало была похожа на человека, которого призвали каким-то там зовом... Но девчонки помалкивали, вопросов не задавали, и я была им благодарна за тактичность. Вообще, хорошие они, эти мои новые друзья. Да, друзья: я именно так ощущала своих сокурсников (ну почти всех, Морвенна не в счет). Даже молчаливый Гаррет всё равно ощущался другом, таким вот громадным, как шкаф, и не любящим лишние разговоры, просто всегда готовым подставить свое мускулистое плечо. Удивительно было, как легко и просто мы все спелись, но факт оставался фактом: здесь, в Валтарии я неожиданно обрела друзей, которых не могла найти в академии ледяных драконов в Лакоре. Надо же... — Так иди отдыхай, чего ты из себя активность выжимаешь? — Тея махнула рукой в сторону спален. — Ты заслужила отдых, у тебя в академии что ни день, то встряска была! А мы тут и сами посидим, и за тебя бокал поднимем. Правда, ребята? Все закивали, Мира даже встала и обняла меня на прощание, за ней и Тея подскочила. Обнимая девчонок, я думала о том, что... Ну вот и как их всех тут, в Валтарии, бросать? Турнир всё приближался, и думать об этом отчаянно не хотелось... Инфантильно хотелось, чтобы оно «само как-нибудь рассосалось», ага. — Счастливого Рождества-а-а!.. — слышала я возгласы сокурсников за спиной, когда уже свернула к спальному блоку. Их звонкие голоса, счастливый смех и беззаботная болтовня так странно для меня сочетались с суровой Валтарией... Я поднялась в спальню, сделала вид, что заперлась в комнате, пригладила волосы, хотя они всё равно торчали в разные стороны: короткая стрижка не желала укладываться. Грустно глянула на свой пустой шкаф. Н-да, надеть на романтичный праздничный ужин мне было решительно нечего. Ну не в сорочке же к Лукасу идти, право слово! Он, безусловно, оценит, но мне хотелось быть покрасивее, поизящнее... Я ж девочка, в конце-то концов! Но увы, девочка без платьев и украшений на праздничный вечер в этот раз. Ладно, можно хоть немного себя приукрасить. Я повесила китель на вешалку, глянула на себя в зеркало, расстегнула пару верхних пуговиц на блузке, закатала рукава на три четверти и сосредоточилась на колдовстве: своей ледяной магией я создавала украшения. Браслеты из нетающих льдинок-кристалликов, подобие колье, серьги — и вот уже через несколько минут я стала чуточку изящнее. Эти украшения долго не продержатся, конечно, но долго мне и не было нужно. Прикрылась всеми возможными маскировочными чарами, очень осторожно вышла из комнаты, заперла ее магией и на цыпочках направилась к выходу. На пороге гостиной обернулась на сокурсников, чтобы убедиться, что никто из них меня не заметил, и бесшумно двинулась дальше. В коридорах академии было тихо, магические факелы горели вполовину своей яркости, создавая интимный полумрак, где-то вдалеке слышались приглушённые голоса и смех: другие кланы тоже праздновали, каждый по-своему. Сердце колотилось где-то в горле, каждый шорох и скрип половиц заставлял меня замирать и прислушиваться. Но в этот вечер все были заняты своими делами, никому не было дела до тени, скользящей по стенам. Сегодня я не считала ступеньки на лестнице, ведущей в башню Лукаса, сегодня я буквально летела вверх, перепрыгивая через две ступеньки. Вскоре я остановилась перед массивной дверью с тяжёлой металлической ручкой, пытаясь отдышаться. Прижала ладонь к груди — сердце билось как бешеное, готовое выпрыгнуть, в горле пересохло. Вдруг стало страшно, как-то глупо, по-девчачьи страшно. А что, если он передумал? А что, если это была просто шутка? А что, если... Я глубоко вздохнула. И постучала. Тишина. Секунда. Две. А потом дверь бесшумно открылась сама собой, приглашая внутрь. Я улыбнулась, шагнула через порог, предвкушая самый странный и волнительный рождественский вечер в своей жизни. *** Переступив порог, я оказалась в полумраке кабинета. Камин горел, отбрасывая пляшущие тени на стены, но в самом помещении никого не было. — Кьяра? — раздался чуть отдаленный голос откуда-то справа. — Я здесь, проходи. Обернулась и увидела приоткрытую дверь, ведущую в соседнюю комнату — туда, где, кажется, была небольшая гостиная или что-то вроде того. Из-за двери тянуло свежим воздухом и ещё чем-то вкусным. Я шагнула в проём и замерла, с интересом оглядываясь. Комната оказалась небольшой, уютной, с парой кресел и столиком, а вот справа виднелась еще одна приоткрытая дверь: скорее всего, там располагалась спальня. Но всё моё внимание привлекла распахнутая слева дверь на балкон. Там, на фоне вечернего неба, стоял Лукас, заканчивающий расставлять тарелки на небольшом круглом столике, накрытом светлой скатертью. Две тарелки, два бокала, в центре — подсвечник с тонкими высокими свечами, пламя которых почти не колыхалось на ветру. Лукас поднял голову, и при виде меня его лицо озарилось такой тёплой улыбкой, что у меня внутри всё растаяло. — А вот и моя ледяная фея, — произнес он негромко. — А я гадал, придешь ты, или решишь остаться с сокурсниками... Пришлось бы есть всё одному, а я, знаешь ли, не хотел бы сегодня есть в одиночестве. Я улыбнулась в ответ, разглядывая Лукаса. Он был одет просто, но как-то... по-особенному. Чёрные брюки облегали стройные бёдра, белая рубашка с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами, рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. — Я обещала, что приду, а я свои обещания держу, — сказала, делая шаг вперёд. Лукас вышел из-за стола и обошёл его, встречая меня у порога балкона. Обстановка здесь была удивительно уютной: небольшой столик, два стула с мягкими подушками, в углу — плед, небрежно перекинутый через перила. И, что самое удивительное, здесь было тепло. Совершенно точно тепло, хотя балкон был открытым, вроде как продуваемый всеми ветрами Валтарии. — Тепловые чары, — пояснил Лукас. — Не волнуйся, никто не замёрзнет. Даже лакорская принцесса, которой мороз нипочём. Я фыркнула, и тут же теплые пальцы перехватили мою ладонь. По коже побежали мурашки от этого простого прикосновения. Лукас медленно поднёс мою руку к губам и поцеловал тыльную сторону ладони, потом так же медленно перевернул мою ладонь и поцеловал кончики пальцев — каждый по очереди, не торопясь, смакуя, не сводя с меня глаз всё это время. — Чудесно выглядите, Ваше Высочество, — произнёс он тихим бархатным голосом. Я отдёрнула руку, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. — Льстец, — буркнула я, пытаясь скрыть смущение. — Выгляжу я как измученная физическими тренировками адептка, коей и являюсь. И, между прочим, ни одного приличного платья у меня нет! Эх-х-х, у меня дома такие платья... Шёлковые, с кружевами, расшитые жемчугом... Я могла бы надеть сегодня что-то невероятное, если бы... — я запнулась, сглатывая комок в горле. — В общем, я не могу быть сегодня красивой. Глупо, конечно, грустить из-за платьев, когда на кону стоит жизнь, но именно в этот момент, глядя на свечи, на накрытый стол, на Лукаса, мне отчаянно захотелось быть для него настоящей принцессой, в шелках и жемчугах. Он шагнул ближе, его пальцы легли на мой подбородок, мягко поворачивая моё лицо к себе. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. Я подняла глаза. В его взгляде не было ни капли насмешки, только нежность, такая бездонная, что в ней можно было утонуть. — Ты — прекрасна, — произнёс он раздельно, словно вбивая каждое слово мне в душу. — Без изящных платьев, без косметики, без всего этого. Ты прекрасна, когда злишься, когда смеёшься, когда отрываешь головы грифонам... Я невольно фыркнула, но тут же расплылась в улыбке. — И вообще, — продолжил он, и его большой палец нежно провёл по моей скуле, — лучший шёлк на твоём теле — это мои ладони. Кровь прилила к щекам. Эти слова прозвучали так интимно, так... собственнически, что у меня перехватило дыхание. Лукас широко улыбнулся, довольно, по-кошачьи как-то даже, и отступил на шаг, предлагая мне руку. — Прошу к столу, Ваше Высочество. — Ты теперь всё время будешь меня так называть? — хмыкнула я, усаживаясь за отодвинутый Лукасом стул. — Тебе не нравится? — Меня это... смущает. — А мне нравится, — сказал Лукас, устраиваясь напротив. — Нравится, что между нами теперь нет недомолвок, и я могу обращаться к тебе, настоящей. И мне тоже... тоже очень и очень это нравилось!.. *** Ужин был божественным. Ну, не шикарным праздничным лакорским, конечно, но всё было таким вкусным! Овощи, запеченные с мясом, теплый салат, состав которого я не смогла определить (но там явно было что-то рыбное!), напитки — пальчики оближешь! И печенье с шоколадной крошкой призывно дожидалось, когда я доберусь до десерта. Я отщипнула вилкой очередной кусочек мяса и отправила в рот. Нежное, тающее на языке мясо, пропитанное какими-то травами, которые я не могла опознать, но которые создавали идеальное сочетание с лёгкой кислинкой подливки. — Лу-у-укас, — выдохнула я, прикрывая глаза от удовольствия. — Это невероятно... Где ты заказал эту еду? Я посмотрела вдаль, в сторону ближайшего к академии городка. Как там он назывался... Вирма́р вроде. До него еще добраться нужно было. Хотя, если порталами шагать... — Нигде не заказывал. Я сам всё приготовил. Я замерла с вилкой на полпути ко рту. — Ты? Сам? — переспросила, не веря своим ушам. — Но... когда? — Что тебя так удивляет? — Ну... Я запнулась и смущенно потупила взгляд. Вообще не привыкла, что мужчина готовит: в нашей семье мужчинам императорских корней этим попросту некогда заниматься, у них столько дел порой бывает, что тут успеть бы чем-то готовым пообедать, а готовить — это было крайне редко, несколько раз в год. Например, отец любил побаловать маму завтраком в постель в те редкие дни, когда с утра можно было никуда не торопиться. У императорской четы нет привычных выходных, мы вечно что-то делаем, обсуждаем, куда-то ездим, что-то планируем... Всегда чем-то заняты, в общем, издержки статуса. Поэтому умеющий вкусно и разнообразно готовить мужчина меня действительно восхищал. — Ну... Ты же целый день где-то пропадал, потом мы виделись, потом ты ушёл расследовать... Когда ты успел? — нашлась я. Лукас пожал плечами с таким видом, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Встал пораньше, мясо замариновал ещё утром, днем между делами овощи нарезал, салат сделал. Печенье испёк вчера вечером, тесто любит, чтобы постояло, так что получилось даже лучше. Я запомнил, как тебе понравилось это печенье, решил для тебя сделать побольше. Я смотрела на него во все глаза. Передо мной сидел наследник клана Валтур, один из сильнейших саликидов академии, мужчина, который в одиночку выходил против стаи грифонов... и он вчера пёк печенье. Для... меня? — Ты невероятный, — выдохнула я. — Подожди хвалить, — усмехнулся он. — Сначала попробуй еще вот этот салат. Там такие овощи, что ты, боюсь, даже названий не знаешь... Я подумал, что тебе будет интересно попробовать. Мне хотелось тебя удивить. — Тебе однозначно удалось!.. Послушно ткнула вилкой в странные зелёные листья и что-то оранжевое, похожее на маленькие солнышки. Отправила в рот и зажмурилась от удовольствия. — Очень вкусно! А что это? — спросила с набитым ртом. — Ешь спокойно, мы никуда не торопимся, — улыбнулся Лукас. — Это салат из ростков горной ниру́ны и маринованной ве́ркши с добавлением местных трав. Знаю, звучит странно, но, как видишь, вполне съедобно. — Более чем! — подтвердила я, отправляя в рот очередную порцию. — Объеденье! Не знаю, как насчет того, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, но путь к сердцу женщины лежит как минимум через эти вкуснющие салаты! Кажется, я заново влюбилась... *** Мы ели и болтали, обо всём и ни о чём. О том, как прошёл его день, о том, как мои сокурсники украшали гостиную, о том, какие глупые байки травил Бенджамин. Лукас внимал каждому моему слову, и сам охотно поддерживал разговор. — Знаешь, — сказала я, потянувшись за печеньем. — Когда увидела стол, думала, что ты заказал всё это у городских поваров. А ты, оказывается, сам... Это так... по-домашнему, что ли. Не ожидала от тебя. — Я вообще люблю готовить, — признался Лукас, откидываясь на спинку стула и наблюдая, как я с наслаждением жую печенье. — В Валтарии приготовление еды — это целый культ. Понимаешь, разнообразие продуктов у нас небогатое. Вечная зима, плодородных земель очень мало, грифоны постоянно повреждают теплицы, овощи вырастить трудно, фрукты едва растут. Поэтому те блюда, что мы умеем готовить, мы готовим с душой. Это как... Ну, как маленькое чудо посреди холода. Островок тепла и счастья, понимаешь? — У нас в Лакоре с продуктами иначе дела обстоят, конечно, — сказала я, облизывая пальцы от шоколадной крошки. — Зелени много, фрукты... Очень большое разнообразие продуктов. Из Тироля в основном поставки идут, да и теплицы у нас огромные, в южной части города есть целая область, отведенная под теплицы. То, что здесь — редкость или вообще нечто недоступное и неизвестное, для меня — обыденность... Но знаешь, что я поняла? — М-м-м? — Что вкусная еда везде вкусная, если её готовят с любовью. — я улыбнулась и откусила ещё кусочек печенья. — А это печенье просто божественное. Честное слово, Лукас, если бы ты открыл кондитерскую, у тебя бы выстроилась очередь до самого Тироля. Он фыркнул, но было видно, что ему приятно. — Насчёт очереди не знаю, а вот ты, я смотрю, готова съесть всё сразу. — А то! — я подхватила очередное печенье. — Тут такое дело... Я тебе не говорила, но для драконов шоколад — это особое лакомство. Своего рода топливо для внутреннего зверя. Если долго не есть шоколад, Зигорра становится агрессивной, и ее сложнее контролировать. Так у всех арханов дела обстоят. Лукас удивлённо вскинул брови. — Оу... не знал. То есть, ты хочешь сказать, что регулярно подпитываешь своего внутреннего зверя шоколадом? — Именно! — я кивнула, с наслаждением жуя. — В Лакоре у меня в покоях всегда стояла полная миска шоколада. Разного — тёмного, молочного, с орехами, с сушёными ягодами... Я могла встать посреди ночи, взять горсть и просто есть, читая книги или глядя в окно. — Полная миска, — повторил Лукас, и в его голосе послышались нотки благоговейного ужаса. — Здесь, в Валтарии, шоколад — это деликатес. Обычные люди не могут позволить себе маленькую плитку даже по праздникам. Я вздохнула, глядя на оставшееся печенье с новой тоской. — О да, я быстро это поняла. Представляешь моё потрясение, когда я, уставшая после заплыва по реке, измотанная Полигоном Смерти, обессиленная, нервная и перепуганная, хотела подпитать себя хотя бы плиткой шоколада, чтобы своего взбешенного зверя угомонить, но обнаружила, что о шоколаде и вообще каком-либо сладком могу забыть напрочь, пока нахожусь в Валтарии? Правда, Зигорра предлагала ограбить запасы какого-нибудь аристократа, и в какой-то момент я даже всерьез рассуждала об этом... Лукас хохотнул и покачал головой. — Могла бы сказать раньше, я бы раздобыл для тебя шоколад. Не миску, конечно, но хотя бы пару плиток... Ладно, потом раздобуду. — Да ты что, не надо! Я знаю, сколько он в Валтарии стоит, это же целое состояние! Будешь ты еще такие деньги на меня тратить... Лукас накрыл мою руку своей ладонью, не сводя с меня глаз. — Кьяра, мне для тебя ничего не жалко, — сказал он тихо. — Запомни это. Ничего. В груди разлилось такое приятное тепло, что, казалось, я могла бы согреть всю Валтарию... — Лукас... — прошептала я, не находя подходящих слов, расчувствовавшись. — Ешь давай, — он легонько сжал мои пальцы и отпустил, возвращаясь к своей тарелке. — А то остынет. И печенье доедай, а то Зигорра обидится! А практика показывает, что драконов лучше кормить... Чтобы потом уже мне голову не отрывали. «Что-о-о, впечатли-и-илс-с-ся мной?» — не удержалась Зигорра от самодовольного урчания. — Сложно не проникнуться симпатией к драконице, которая за тебя глотки рвать готова, в прямом смысле того слова, — хмыкнул Лукас и весело подмигнул мне. «Дыа-а-а! Я крас-с-савица!» — Еще какая, — с придыханием произнес Лукас. — Моя великолепная ледяная зубастая красавица. «Уру-ру-у-у!..» — Зигорру прямо-таки распирало от гордости и важности. А я не выдержала и рассмеялась от абсурдности всей ситуации, и Лукас тоже присоединился к моему веселью. *** Мы долго сидели так за столиком, разговаривали... О многом. В основном о разницах между нашими странами, потому что Лукасу было очень интересно послушать про Лакор, причем его интересовали глобальные вопросы, вроде политических устоев, торговых возможностей, наши местные обычаи, беседовать об этом было увлекательно, да и Лукас мне еще много нюансов о Валтарии поведал. Мы не говорили о нашем будущем, условившись быть просто здесь и сейчас и решать задачи по мере их поступления. А потом... Это будет потом. Рождественский вечер не хотелось портить ни мне, ни Лукасу грустными разговорами, так что мы болтали о прекрасном. Я то и дело ловила себя на том, что не могу отвести от Лукаса взгляд.... Как он двигается, как улыбается, как смотрит на меня — всё это пьянило сильнее любого игpиcтoго напитка. А в какой-то момент я заметила странную деталь: Лукас периодически брал со своей тарелки кусочек хлеба, отщипывал крошки и скидывал их вниз, за перила балкона. Делал он это как-то по-особенному — задумчиво, словно в рассеянности, но я успевала заметить, как его пальцы на мгновение замирали, прежде чем разжать их, и крошки падали не просто так, а по какой-то замысловатой траектории. Я не стала спрашивать. Мало ли — может, местный обычай такой, крошки птицам на Рождество кидать? — Смотри, — сказал Лукас, кивая куда-то вниз. — Гости пожаловали. Я перегнулась через перила и удивленно вскинула брови. На крышу этажом ниже слетались... Эмн... голуби? Но не обычные, а словно вырезанные из прозрачного льда. Их перья переливались в тусклом свете, отбрасывая радужные блики, а глаза — глаза горели алым, как раскалённые угли. Они копошились на снегу, что-то клевали, и их было много — десятка два, не меньше. — Кто это? — Ледяные голуби, — ответил Лукас, отпивая из своего бокала. — Низшая нечисть, можно сказать, местные паразиты. Питаются крошками, отходами, иногда падалью. Для людей не опасны, разве что если стаей нападут на ослабленного путника — могут заклевать до смерти. — Мило, — хмыкнула я, но глаз не отрывала. Голуби и правда были красивы — в своей ледяной пугающей эстетике. — А почему они прилетели именно сюда? — спросила, наблюдая, как стая всё прибывает. Лукас загадочно улыбнулся, но ничего не ответил. Я смотрела, как голуби суетятся на крыше, клюют что-то, и вдруг заметила странную закономерность: они не просто хаотично копошились — они словно выстраивались в определённом порядке, точнее — в определённой форме, ровно как крошки были набросаны. Те голуби, что прилетели первыми, встали в центре, следующие — вокруг них, и с каждым новым голубем фигура становилась всё более отчётливой... Сердце. Они образовывали форму сердца! Огромного, пульсирующего ледяного сердца на белом снегу, с алыми глазами-искорками внутри. Я перевела взгляд на Лукаса, который смотрел на меня с лёгкой полуулыбкой. Кажется, кое-кто нарочно покрошил хлебушек, с магической добавкой. — А ты романтик, однако. — Есть немножко, — усмехнулся Лукас. Я снова посмотрела вниз. Ледяное сердце как будто пульсировало, переливалось, голуби клевали крошки, но не разбредались, сохраняя форму, словно по команде. Это было как-то завораживающе красиво, и я даже встала, подойдя к перилам, облокотившись на них и с любопытством глядя вниз, наблюдая за странной нечистью-голубями. Не заметила, как Лукас поднялся из-за стола. Он подошёл ко мне вплотную и положил руки на перила по обе стороны от меня, заключая в кольцо теплых объятий, я чувствовала его дыхание на своей щеке. — Знаешь, — сказал он тихо мне на ухо, — когда я был маленьким, мама рассказывала мне сказку о ледяных голубях. О том, что если в рождественскую ночь они сложатся в сердце на снегу, то желание, загаданное в этот момент, обязательно сбудется. — И... что ты загадал? — Чтобы однажды, когда всё это закончится, мы могли сидеть вот так же — но уже не прячась, — тихо произнес он. — Вместе. Его слова заставили мое сердце биться быстрее, в груди разлилось что-то тёплое и тягучее, как расплавленный шоколад. — Я... — прошептала, не зная, что сказать. Что я тоже этого хочу и, пожалуй, немедленно загадаю такое же желание? Что это самое необычное и милое признание в теплых чувствах ко мне, которое я только могла себе представить? Лукас улыбался и мягко поглаживал большим пальцем мою ладонь, лежащую на перилах. — Кто бы мне сказал, что я буду сидеть тут в Рождество с лакорской принцессой, — произнёс он задумчиво, глядя на наши переплетённые пальцы. — Я бы упёк этого бедолагу за решётку. Безумие же! Я фыркнула, поднимая на него глаза. — Безумие, — кивнула я. — Но самое лучшее безумие в моей жизни! Лукас прищелкнул пальцами, и небольшой музыкальный артефакт — изящная шкатулка с мерцающими кристаллами, стоящая в углу балкона и мурлыкающая разные песни всё то время, что мы сидели, — сменила музыку, и стала погромче. Из шкатулки полилась очень красивая песня*, медленная, тягучая, полная глубокой печали и одновременно — невероятной надежды. [*примечание автора: очень рекомендую параллельно с чтением включить песню Hurts «Darkest Hour» для лучшего погружения в атмосферу; в моем воображении такую песню мог бы включить Лукас ❤️ ] Бархатный мужской голос пел о самых тёмных временах, о том, что даже в них есть свет, что никто не одинок в своей битве. — Эта песня всегда напоминает мне о том, что даже в самые тяжёлые моменты есть ради кого бороться... Можно я приглашу вас на танец, Ваше Высочество? — Я не умею танцевать под такую музыку, — честно призналась я, принимая руку Лукаса. — Здесь нет правил, — ответил он. — Просто доверься мне. Он привлёк меня к себе, положил одну руку мне на талию, другую переплетая с моей. Мы начали двигаться в такт музыке. Мы покачивались, переступали с ноги на ногу, медленно кружились, Лукас вёл уверенно, но мягко, и я чувствовала себя в его руках такой защищённой, такой... нужной. Его ладонь на моей спине скользила по тонкой ткани блузки, и от каждого движения по моей коже бежали мурашки. Я прильнула к нему ближе, кладя голову ему на грудь. — Ты слышишь? — прошептала я. — Что? — Как наши сердца бьются в унисон. Он прижался щекой к моей макушке. — Чувствую. И это самое прекрасное, что есть сейчас в моей жизни. Музыка лилась, омывая нас своими романтичными волнами. Я слушала слова, о надежде, о поддержке и понимала, что это поётся про нас... Про то, что мы прошли, про то, что ещё предстоит пройти. И про то, что мы справимся, обязательно справимся, потому что мы — вместе. — Спасибо тебе, — прошептала, поднимая голову и глядя Лукасу в глаза. — За что именно? — За этот вечер... За эту музыку. За то, что ты есть. И за то, что я не одна. Он улыбнулся и поцеловал меня в уголок губ — невесомо, бережно. — Ты никогда не будешь одна, Кьяра. Обещаю. Мы снова закружились в медленном танце, и я чувствовала, как рука Лукаса поглаживает мою спину — успокаивающе, ласково, собственнически. Каждое прикосновение отдавалось во мне сладким трепетом, заставляло прижиматься ближе, искать большего контакта. Где-то в гостиной часы начали бить полночь, двенадцать торжественных ударов, возвещающих о наступлении Рождества. Из разных помещений академии послышались отдаленные возгласы тех, кто тоже не спал в эту ночь и праздновал. — С Рождеством, — прошептал Лукас, останавливаясь. — С Рождеством, — ответила я. Мы замерли, глядя друг на друга, и какое-то время стояли так, утопая во взглядах, как будто не могли друг другом налюбоваться. Я прикрыла глаза, когда Лукас потянулся ко мне за поцелуем, и сама потянулась к нему навстречу. Он поцеловал меня так глубоко, так тягуче... бесконечно нежно. Как будто хотел стать со мной одним целым, а я отвечала ему, забыв о мире вокруг, о том, что впереди нас еще ждут испытания... Сейчас был только он — Лукас. Только его губы, его руки, его тепло. Наши тела сплелись в танце, который уже не имели отношения к музыке, а скорее являлся чувственным разговором на языке тел. Поцелуй становился глубже, отчаяннее, будто мы оба пытались утолить некий голод. Руки Лукаса скользнули по моей спине — нетерпеливо, жадно, пальцы ощутимо давили на ткань блузки, и от каждого прикосновения по моей коже бежали мурашки, собираясь где-то внизу живота горячим узлом. Я выгнулась в его руках, когда губы оторвались от моих и двинулись ниже — по подбородку, по шее, к тому месту за ухом, где пульс бился особенно сильно. — Как же ты прекрасна... — выдохнул Лукас мне в шею, и от этого шепота внутри всё переворачивалось. Его пальцы продолжали свой танец на моей спине — то мягко поглаживая, то ощутимо сжимая, притягивая ближе, ещё ближе, так что между нами не оставалось ни миллиметра. Я чувствовала жар мужского тела даже сквозь ткань. — Хочу тебя... — жарким шепотом мне на ухо. — Так возьми же... — таким же шепотом в ответ. Сердце билось так быстро, дыхания не хватало, и руки... Рука Лукаса ловко расстегивали пуговицы на моей блузке, и это было та-а-ак томительно сладко!.. Ткань скользнула с плеч и упала куда-то на пол балкона. Я даже не заметила — только почувствовала прохладный воздух на коже и тут же — горячие ладони, прижимающие меня к себе, согревающие, дарящие ощущение защищённости. Я позволила увлечь себя с балкона, и мы прошли через гостиную, сшибая по пути стул, но оба не обратили на это внимания. Лукас вёл меня, не переставая целовать, и я чувствовала, как его пальцы нетерпеливо гладят мои плечи, шею, спускаясь по спине всё ниже, очерчивая каждый позвонок. Его спальня оказалась за следующей дверью — небольшая, уютная, с кроватью, застеленной белоснежными простынями. Лукас мягко, но настойчиво толкнул меня в плечо, и я опрокинулась на эту белизну, чувствуя, как прохладная ткань обнимает мою разгорячённую кожу. На секунду Лукас замер, глядя на меня сверху вниз, в его глазах горело такое предвкушение, что у меня перехватило дыхание. — Обворожительно прекрасна, — произнес он низким глубоким голосом, буквально пожирая меня взглядом. — И только — моя. Лукас не торопился. Он стоял у кровати, глядя на меня со смесью нежности и вожделения, и я чувствовала, как его взгляд скользит по моему телу, оставляя на коже невидимые, но как будто ощутимые следы. — Ты слишком одет, — прошептала я, облизывая пересохшие губы. Уголок его губ приподнялся в лёгкой усмешке. — Терпение, Ваше Высочество. Он начал расстёгивать пуговицы на своей рубашке, медленно, почти демонстративно, и каждое его движение было исполнено какой-то хищной грации. Пуговица за пуговицей, ткань расходилась, открывая взгляду сначала ключицы, потом грудь, и я не могла оторвать глаз от того, как играют мышцы под его кожей при каждом движении. — Ты специально так тянешь? — спросила я, и голос мой прозвучал сипло от нахлынувшего желания. — А ты хочешь, чтобы я поторопился? — он скинул рубашку на пол, не глядя на нее, не сводя с меня глаз. — Я, знаешь ли, наслаждаюсь моментом. Судорожно втянула воздух. Лукас был прекрасен в своей уверенности, в том, как он стоял сейчас передо мной, освещённый мерцающим светом свечей, горящих в углу комнаты. — Теперь, кажется, уже ты слишком одета. Но это я обещаю исправить немедленно, — голос Лукаса стал ниже, почти рычащим. Он опустился на колени перед кроватью, и его пальцы скользнули по моим ногам — от щиколоток вверх, по икрам, по коленям, выше, к бёдрам, каждое прикосновение отзывалось во мне сладкой дрожью, заставляло выгибаться навстречу, искать большего. Вскоре мои брюки полетели куда-то в сторону, и я осталась только в тонком нижнем белье, которое, кажется, совершенно не оставляло простора для воображения, судя по тому, как расширились зрачки Лукаса. Он навис надо мной, опираясь на руки, и я ощутила жар его тела, запах — какой-то дразнящий, мужской, от которого кружилась голова. Его губы нашли мои в требовательном поцелуе, я запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, и Лукас ответил на это движение всем телом, прижимаясь ко мне так плотно, м-м-м... Его язык скользнул, дразня, лаская, заставляя отвечать, и я сдалась этому поцелую полностью, растворяясь в нём, в его вкусе, в том, как мужские руки скользят по моему телу — нетерпеливо, жадно, собственнически... Пальцы Лукаса нащупали застёжку лифа, но он не стал торопиться: он целовал каждый открывшийся участок кожи, медленно, со вкусом, словно изучая меня заново, словно пытался запомнить каждую родинку, каждый изгиб. — С ума меня сводишь, — прошептал он, когда ненужный сейчас кусок ткани, наконец, упал на пол, и его ладони заменили нижнее белье на моем теле. Я закусила губу, чтобы не застонать слишком громко, но когда его большие пальцы провели по особо чувствительным точкам, с губ всё равно сорвался тихий, почти жалобный звук. Лукас услышал его и улыбнулся — довольно, хищно. — Нравится? — Ты же видишь... — выдохнула я, потому что отрицать очевидное было бессмысленно. Вся моя кожа горела, дыхание сбилось, а тело изнывало от нетерпения. — Хочу слышать, — его голос был полон порочной неги, от которой у меня всё плыло перед глазами. — Громко. От очередных интимных прикосновений его языка я вцепилась в простыни, едва сдерживая громкие эмоции, но вскоре всё равно сдалась, перестала бороться со стонами, потому что это было выше моих сил... Цепочка поцелуев — по животу, по рёбрам, бедрам — заставляя меня извиваться в нетерпении. Лукас стянул с меня последний предмет одежды медленно, неспешно, наслаждаясь каждым мгновением, и я чувствовала себя такой открытой, такой уязвимой... и одновременно — такой желанной, что кружилась голова. Он накрыл моё тело своим и снова потянулся к моим губам, целуя глубоко, страстно, и я забыла обо всём — о времени, о мире за пределами этой комнаты, о том, что нас ждёт впереди... Был только он. Только его губы, его руки, его шепот: — Моя... Только моя... Каждое движение Лукаса отзывалось во мне вспышкой, которая разгоралась всё ярче, захватывала сознание, стирала мысли, оставляя только ощущения. Мои руки блуждали по его спине, впиваясь в плечи, когда очередная волна удовольствия прокатывалась сквозь меня, заставляя выгибаться навстречу. Лукас двигался в ритме, который диктовало наше общее дыхание, и я чувствовала, как напряжение растёт, как натягивается невидимая струна, готовая вот-вот лопнуть... Его лицо было совсем близко, глаза блестели в полумраке, и в них отражалось что-то такое, от чего у меня перехватывало дух — не просто желание, не просто страсть, а что-то большее, что не умещалось в слова. Меня накрыло оглушительно, до сладкой судороги, пробежавшей от кончиков пальцев до самой макушки. Я вцепилась в Лукаса, чувствуя, как и он напрягается, как его дыхание сбивается, и мы вместе летим куда-то в пропасть, где нет ничего, кроме нас и этого мгновения... Смешанное дыхание, прерывистое. Тяжесть тела милого сердцу мужчины, прижимающего меня к простыням. Я лежала, ощущая, как медленно возвращается способность мыслить, как сердце успокаивается, как разглаживаются узлы напряжения, что скручивали меня изнутри. Лукас целовал моё плечо, мою шею, волосы — невесомо, бережно, и от этих поцелуев по телу разливалось тепло, такое же тягучее, как расплавленный мёд. — Ты как? — прошептал он мне в висок. Вместо ответа я просто прижалась к нему крепче, чувствуя, как его руки обнимают меня, как пальцы выписывают на моей спине невидимые узоры. Не знаю, сколько мы так пролежали, время потеряло всякий смысл. Я слушала, как бьётся сердце Лукаса, как постепенно выравнивается дыхание, и думала о том, что нигде не чувствовала себя в такой безопасности, как сейчас — в его руках, в этой тихой комнате, где время словно остановилось. — Кьяра? — в голосе Лукаса смешались удивление и любопытство, когда я толкнула его в плечо, не сильно, но достаточно, чтобы он замер, глядя на меня снизу вверх. Я не ответила, просто смотрела на него — на этого сильного, опасного мужчину, который только что заставлял меня забывать своё имя, а теперь лежал подо мной, и в его глазах плясали огоньки предвкушения. Его руки легли на мои бёдра, а я медленно, наслаждаясь моментом, провела ладонями по его груди, по твёрдым мышцам пресса, и Лукас выдохнул сквозь стиснутые зубы, когда мои пальцы скользнули ниже порочными ласками. Его руки на моих бёдрах сжались крепче, направляя, помогая, но не торопя. Он позволял мне исследовать, позволял вести, и от этого доверия внутри меня разливалось невероятное тепло и какое-то дикое желание не просто принимать — но и отдавать, и не просто отдаваться — но и властвовать. Одно наслаждение было наблюдать, как глаза Лукаса темнеют от желания. Я наклонилась, чтобы поцеловать его, и он чувственно выдохнул мне в губы, его руки оглаживали мое тело, каждое прикосновение было наполнено нежностью. Он ласкал меня так, будто я была самым драгоценным сокровищем в мире, и в какой-то момент я поймала его взгляд — затуманенный, бесконечно любящий, и поняла, что это тот самый момент, который останется со мной навсегда, что бы дальше в наших жизнях ни происходило. Лукас сел, прижимая меня к себе вплотную, позволяя мне самой выбирать ритм, и наши губы снова встретились в полном страсти поцелуе. Наслаждение закручивалось тугой спиралью, я откинула голову назад, позволяя волнам удовольствия захлёстывать меня, и Лукас тут же припал губами к моей шее, целуя, покусывая, заставляя прерывисто выдыхать снова и снова. На самой острой грани нашего единения сладострастный стон сорвался с губ помимо моей воли, и я вцепилась в плечи Лукаса, чувствуя, как он тоже напрягается подо мной, как его дыхание становится рваным, как его руки сжимают мою талию, и он замирает на мгновенья, крепко прижимая меня к себе. — Кьяра... — выдохнул он куда-то мне в шею. — Моя Кьяра... — Твоя... Только твоя. Скомканные простыни и разгоряченные тела. Ласковый шепот и невесомые поцелуи. В комнате воцарилась уютная тишина, ее нарушало только наше напрочь сбитое дыхание. Догорали свечи, и их отблески плясали на потолке, создавая причудливые узоры. Я лежала на груди Лукаса, его пальцы медленно, лениво так оглаживали мою спину — от лопаток до поясницы и обратно. Это было такое успокаивающее, такое интимное движение, от которого хотелось мурлыкать, как довольная кошка. Слова любви вертелись на языке, но я прикусила губу и промолчала. Глупо. Глупо признаваться в любви, когда всё так шатко, когда будущее — зыбкий туман, в котором ничего не разглядеть. Такие слова требуют твёрдой почвы под ногами, а у нас пока — только зыбкий лёд, готовый треснуть в любой момент. Поэтому я промолчала. Вместо слов прижалась к Лукасу крепче, вдохнула его запах, провела ладонью по его груди. Лукас тоже молчал. Его рука продолжала гладить мою спину, он говорил со мной на языке прикосновений и на языке тепла, которое разливалось между нами сладкой патокой. — О чём ты думаешь? — спросил Лукас тихо. Я подняла голову, встретила его взгляд. — О том, что сейчас хорошо, — ответила честно. — Просто хорошо. И я хочу запомнить это чувство. Он улыбнулся одними уголками губ и поцеловал меня в лоб. — Запоминай, — прошептал он. — Я тоже запоминаю. Снова уткнулась носом в его грудь, закрыла глаза и позволила себе просто быть... Быть здесь. Быть с ним. Быть в этом моменте, который останется со мной навсегда. За окном падал снег. В комнате мерцали свечи. А я была счастлива. Просто счастлива здесь и сейчас.