Глава 10. Я тебя люблю
Зои
НЕТ, ЭТО НОРМАЛЬНО??!
ЧТО ОН ВООБЩЕ ТУТ ЗАБЫЛ???
С истошным воем отпинываю от себя Илью. Пущенная вслед пощечина пролетает мимо. Шустрая глиста успевает вовремя перекатиться на свободную часть кровати.
Кисть впустую разрезает воздух.
— Вуайерист придурошный! — подрываюсь на месте: взбешённая и встрёпанная. — Совсем обалдел?! Номером не ошибся? Бордель не здесь!
Ноль. Полное отсутствие стыда на наглой морде.
— Сорян, не смог удержаться.
Не смог уд… А-а-а! Да он издевается.
— Князев, сгинь. Умоляю.
— Ща сгину. Я, собственно, чего. Заскочил пожелать доброго утра и… — мне протягивают розу. Не такую, какие обычно продаются в цветочных, пафосную и лощёную, а из тех, что попроще. Садовых. Распушенных и на коротком стебельке.
Смутно похожих на те, что в большом количестве растут на кустах вокруг отеля.
Не поняла юмора.
— Эм… это что?
— Типа «извини».
— За домогательства?
— За то, что назвал тебя лицемеркой.
Ого… Немножко даже теряюсь. Он извиняется, да ещё передо мной — такое нечасто увидишь. Это, разумеется, не уменьшает раздражения от бесцеремонного вторжения, но…
Так, погодите-ка…
— Стоп, — подозрительно озираюсь на запертую дверь, смутно чуя подвох. — Ты как сюда попал?
— Через балкон.
Хм…
— Твой номер в другом конце коридора.
— Через несколько балконов. Там удобно, перегородок нет, — такая непосредственность, куда б деваться. — Я, кстати, что хотел спросить пока шёл… — Князев замолкает призадумавшись.
— Где ближайшая психушка? — подсказываю я.
— Да не… — лениво тянет он, уставившись в одну точку. — Что-то другое… — слежу за траекторией и, взвизгнув, торопливо прикрываюсь одеялом. Я ж спать легла в нижнем белье. Пижамы-то нет.
— Проваливай отсюда, извращенец! — с жалобным скулением пинаю его ногами в надежде спихнуть с кровати. Да за что мне всё это?!
— А, вспомнил, — мои лодыжки без труда перехватывают, лишая возможности лягаться. — Давай сегодня прогуляемся?
От такого предложения сама, блин, перестаю сопротивляться и как дура хлопаю глазами. Хлоп-хлоп.
— Прости, что? — на всякий случай перепрашиваю, а то мало ли.
— Давай прогуляемся по городу.
Не. Не ослышалась.
— Это чё, ты, типа, меня… на свидание зовёшь?
— А ты пойдешь?
— Нет.
— Тогда не свидание. На несвидание пойдёшь?
— Нет.
— А как пойдёшь?
— Никак. Я с тобой даже за хлебом в ближайший магаз не вый… А-а-а… — рывок за конечности и я распластываюсь на спине. Илья нависает сверху, придавливая собой так, что оказываюсь в западне. Запястья перехвачены, ноги зажаты коленом. Не пошевелиться.
— Зойка, харе ломаться, — строго щурится он, склоняя лицо так близко к моему, что по телу пробегает мелкая дрожь. Не дело это. Совсем не дело. Неправильно. Не надо так. — Всего одна невинная прогулка. С тебя убудет? Я ж не в туалете закрыться предлагаю.
— Это и напрягает. Туалет от тебя хоть ожидаем.
Ох, какой тяжёлый вздох.
— Понимаю, на эволюционной лестнице я у тебя топчусь неподалёку от приматов, но давай на сегодня сделаем вид, что ты мне хоть немного доверяешь.
Доверять? Ему? Мы в запертом номере, я полуголая, на мне лежит груда мышц в тесной борцовке, которая заявилась без спросу и всего пару минут назад лезла без разрешения целоваться… О каком нафиг доверии идёт речь?
— Зачем?
— Затем, что я хочу провести с тобой время. Нормально. Так, чтобы можно было поговорить, потому что постоянное молчание меня уже задрало.
Вдобавок к дрожи теперь меня бросает в жар. Да что ж такое происходит-то!
— Слезь, — прошу я вместо того, чтобы требовать. Вот только требовать как раз и не получается. Дезориентация просто катастрофическая.
— Слезу, когда пообещаешь.
— Я никогда ничего не будут тебе обещать. И никуда с тобой не пойду.
— Почему?
Блин, он реально не понимает?
— Тебе вкратце обрисовать или подробно?
— Вкратце.
— Ты всю школу меня изводил, надсмехался и унижал. А теперь что… приударить решил?
— Согласен. Переборщил мальца. Но то ведь обычные детские шалости.
Ох, зря. Лучше бы он промолчал.
— Шалости? — в момент вскипаю я. — Ты испортил мне жизнь, инфантильный ты придурок. Открыл травлю. Лишил друзей, парней и нормальных воспоминаний о школе! А для тебя это просто шалости? Свали с меня! СВАЛИ, СКАЗАЛА, — вырываюсь, но это бесполезно. Меня лишь ещё сильнее прижимают к матрасу. За неимением других вариантов начинаю просто неистово голосить.
— Да хорош орать! — шипит Князев, зажимая мне рот ладонью, но тут же отдёргивает её обратно, когда мои зубы впиваются в шершавую кожу. — Твою…
Крамер, если не заткнёшься, слово даю, я тебя изнасилую! — угроза действует безотказно. Я хз знаю, чего от него ждать и вот почти не сомневаюсь, что обещание может быть приведено в исполнение.
Почти…
— Не посмеешь!
— Пока держусь, но за последние пару недель ты уже дважды висела на волоске, принцесса. Дважды. А я не железный, — нервозно сглатываю, приофигев от таких откровений, он же продолжает как ни в чём не бывало. — Что я тебе там испортил?
Каких друзей лишил? Дуры Синициной? Той, что тебя предала за конфету? Каких парней? Безмозглого Верёвкина? Ты бы слышала, какие песни он потом пел за твоей спиной и как только не оскорблял! Если бы я не знал тебя, реально поверил бы пубертатным россказням.
— Правильно. С твоей подачи же. И твоих пёсиков. Ты всех науськивал против меня.
— Неважно с чьей. Важно, что он ведомый говнюк. Если бы ты ему реально нравилась, расквашенный нос его бы не напугал. Да ты благодарить меня должна. Я отсеял уродов сразу, они бы потом всё равно тебе подгадили.
— Не всех, — презрительно кривлюсь я.
— Что не всех?
— Не всех уродов. Один остался. Я на него сейчас смотрю.
Илья замирает каменной статуей. Безукоризненный покерфейс. Ни одной эмоции.
Ни одного дрогнувшего мускула. Секунда, другая… Когда его рука вдруг тянется вперёд, невольно зажмуриваюсь, на случай если мне втащат, но нет. Он всего лишь подбирает отлетевший в сторону цветок.
— Ты права, — моей щеки едва уловимо касаются мягкие лепестки, плавно скользя по коже и замирая у губ. Ох… а вот и лапки божьей коровки подъехали. Чувствую, как крыша со свистом уезжает в дальние дали. Нельзя так делать. Это запрещённый приём. — Я наделал много ошибок. Но теперь собираюсь их исправить.
Внутри всё замирает. От того, что он говорит. От того, как говорит… От того что делает.
— Исправить? — так странно говорить и одновременно чувствовать вкус сладкой пыльцы. Странно, волнующе и… чтоб его, возбуждающе. — С каких пор твой моральный компас указывает на меня?
— Всё изменилось после твоего ночного звонка, — бутон опускается ниже, ныряя в ложбинку между розовыми кружевными чашечками лифчика и это просто… До мурашек. До обезумевших от происходящего мурашек. У меня так сердце начинает панически стучать, что грудь ходуном ходит.
— Не делай так, — просить — прошу, но вот уверенности в голосе нет. И Князев прекрасно улавливает перемену. Момент становится очень опасный.
— Тебе неприятно? — ко мне склоняются. Неспешно, вопросительно. На этот раз словно прося разрешения на поцелуй, который по всем законам жанра должен вот-вот произойти.
— Приятно. Но это… неправильно.
— Что неправильно?
Расстояние между нашими лицами сокращается до опасного минимума.
— То, что мы делаем…
— Почему?
Между губами жалкие миллиметры…
— Это странно. Так не должно быть.
— Кто сказал? Стереотипы?
Сглатываю образовавшуюся в горле горечь, утопая в творящемся сумасшествии.
Ненормальность.
В моих мыслях и теле творится какая-то ненормальность.
Меня не должно возбуждать то, что происходит, но возбуждает. Я не должна хотеть этого поцелуя, но хочу его. Я не должна снова чувствовать к этому человеку то, что чувствовала когда-то очень давно, но, кажется, и это пугает до чёртиков, начинаю чувствовать.
Его поступки. Его поведение. Его прикосновения. Они провоцируют химическую реакцию, уже зарождающуюся где-то в глубине. Она есть, безошибочно угадывается.
И мне страшно.
— Это сказал ты, когда снова и снова не забывал напоминать, что ненавидишь меня, — с горем пополам нахожу в себе остатки разума прервать бунт гормонов. — Тех, кого ненавидят — не соблазняют. Если это такой способ в очередной раз унизить меня, давай считать задание выполненным. Можешь с чистой совестью хвастаться друзьям.
Замираю в ожидании хлёсткого ответа или саркастичной усмешки, но вместо этого перестаю ощущать вообще что-либо. Потому что с меня слезают.
— Одевайся, — Илья перекидывает мне оставленную с вечера на спинке стула одежду. — И пошли завтракать. А то ещё с голода помрёшь, сутки не евшая. Я в коридоре.
Дверь захлопывается громче положенного, а я сижу на постели, стискивая джинсы, и с какого-то перепуга не могу отделаться от загрызшего меня между лопаток чувства вины. Вины! Зашибись поворот. Я-то в чём виновата?
Умываюсь, кое-как причёсываюсь предоставленной в отеле хлипкой расчёской, рассчитанной, видимо, на страдающих облысением плешивых дядечек, одеваюсь и выхожу из номера. Илья и правда ждёт. Наяривает круги у лифта. Видит меня и с силой вжимает кнопку вызова.
Заходим в кабинку в молчаливом напряжении. Друг на друга не смотрим. Дверцы закрываются, но лифт без команды не едет. Первой тянусь к нужной кнопке, но меня перехватывают за запястье, рывком разворачивая к себе.
— Почему ты такая дура?
Теряюсь настолько, что не сразу нахожу что ответить.
— Это констатация факта или вопрос?
— Крамер, вот ты же вроде не тупая! Так почему до тебя не дойдёт?
— Стоп. Так дура или вроде не тупая? Я запуталась.
Рычит. Хих. Грозный мишка бесится.
— Я тебя задушу!
— Лучше как-то более конструктивно обрисуй ситуацию. Что до меня должно дойти?
— Правда не понимаешь?
— И с каждой секундой всё меньше и меньше.
— ЛЮБЛЮ Я ТЕБЯ! — выпаливает Князев, и моя челюсть с грохотом падает вниз.
Звенящая тишина повисает в замершем лифте. Слышу, как над потолком гудят тросы. Блин, почему его никто не вызывает? Это хоть как-то бы спасло положение.
Избавило б от неловкости, потому что я полуголой на кровати чувствовала себя увереннее. В конце концов моя работа откладывает отпечаток и лишает стеснения.
Здесь же…
Да когда поедет эта долбанная таратайка? Неужто в десять утра никому никуда не надо?
Капец.
Я слишком долго играю в глухую.
Надо что-то говорить, да? И явно не Илье. Он уже отстрелялся. Ляпнул так ляпнул.
— Хм… Ну-у-у… — а мне, мне что ответить? Спасибо? Поздравляю? Да ну он же тупо гонится. Ща как заржёт: мол, что, реально повелась? Детка, ты совсем ку-ку?
Значит и реагировать надо соответствующе. Так что выбираю нейтральное. Правда получается с хрипотцой. Голосовые связки паршиво фурычат. Тоже в шоке. — Прикольно, чё.
Нейтральное, блин. Князев мрачнеет.
— Это всё, что ты можешь сказать?
— Нет, могу стишок ещё рассказать. Хочешь про Бородино?
— Зои, твою мать. Можно посерьёзней? Я не каждый день душу выворачиваю.
Ох… Это у тебя душа выворачивается? Да это у меня режим турбо-отжима включился.
— И как ощущения?
На меня смотрят как на больную.
— У меня как ощущения? Мне нормально. Не поверишь, даже полегчало. Знал бы, раньше сдался.
Ой-ей, чё-то и ножки мои меня уже подводят, начинают дрожать.
— Да я не об этом… — об этом, конечно, но держать марку необходимо. — Я в смысле, шутейка зашла? Сгодится для тролинга месяца?
Мрачнеет ещё больше.
— Это не шутка.
— Нет? А я думала, ты просто с первым апрелем промахнулся на пару деньков, — что ж такое, этот лифт когда-нибудь поедет или нам суждено тут мумифицироваться?
Я уже мелю полную ахинею, лишь бы съехать с опасной темы. — Типа решил прорепетировать на следующий год.
Венки на виске Ильи напрягаются и взбухивают.
— Я бы приложил твою дурную голову об стены, если бы… — замолкает.
— Если бы?
— Если бы не уголовный кодекс.
Истеричный смешок сдержать не получается.
— Да. Вот это уже в твоём стиле.
— Так, принцесса, — Князев делает шаг ко мне, я же пячусь назад, врезаясь спиной в горизонтальный поручень. Место он выбрал идеальное, конечно. Не сбежишь. — Повторяю. Я люблю тебя. Это не прикол. И не стёб.
Блин. Опять. Ну вот зачем? Не надо так говорить. Дрожащими руками достаю телефон, и включаю диктофон.
— Слабо ещё раз повторить?
Ну вот. Опять как на дуру пялятся.
— Это зачем? — кивок на запущенные секунды.
— Чтоб было задокументированное чистосердечное. Не знаю, может ты под чем-то. Потом дам послушать, поржёшь.
Я, конечно, всё это больше так, сгладить напряжение, но Илья умудряется окончательно меня добить, послушно забирая гаджет и поднося динамик к губам.
— Крамер, слушай и запоминай. Я. Тебя. Люблю, — чеканя каждое слово произносит он глядя на меня в упор, от чего ноги уже не дрожат, а подкашиваются. — Всегда любил. Сколько себя помню. Любил и ненавидел. Ведь это не было взаимно… Продолжить или достаточно?
— Д-достаточно, — замечательно. Ещё и заикаться начала. Забираю смартфон и поспешно нажимаю «save», но пальцы так трясутся, что едва всё не стираю. Ну давай же. Что значит: «вы точно хотите удалить эту запись?!» Нет, конечно! Сохраняй, глупая ты металлическая коробка!
Сохранила.
Стоим.
Молчим.
Разглядываем разводы, оставшиеся от моющего средства на дверцах.
Закрытое пространство действует на нервы. Вздрагиваю, когда Илья подаётся ещё ближе, но лишь для того, чтобы нажать на кнопку. Лифт приходит в движение.
Ура! Только я, кажется, слишком громко выдохнула. И это не осталось незамеченным.
— Надо переварить? — понимающе спрашивают меня.
Едва заметно киваю.
— Переваривай. Слушай на повторе запись, привыкай. А когда утрамбуешь там у себя всё, поговорим более детально, — нас выбрасывает в почти пустом в вестибюле.
А, ну понятно чего людей нет. В ресторане их тоже мало, основной поток уже позавтракал и разбрёлся кто куда.
На длинных столах шведского типа стоят полупустые плошки с остатками пира.
Самое вкусное успели к этому часу разобрать, но и из того, что осталось вполне можно выбрать. Всё так же молча и всё теми же трясущимися руками набираю в тарелку яичницу и греческий салат. Князев не мелочится, игнорируя траву и белок, переходя на аппетитно выглядящее тушёное мясо.
Относит и моё, и своё за ближайший столик, пока я кручусь возле фруктовой зоны. Уходит к стационарной кофемашине. Уже начинаю завтракать, когда передо мной ставится ароматная дымящаяся чашка.
— Спасибо, — ну хоть больше не заикаюсь.
Завтракаем.
Тупое состояние какое-то. Типа делаем вид, что всё как обычно, но только нифига не как обычно. Вернее, я пытаюсь делать вид. А вот у сидящего напротив Ильи никаких проблем явно нет.
— Как понимаю, прогулка на сегодня теперь точно отменяется? — беззаботно уточняет он.
— А ты как думаешь?
— Думаю, ты только и ждёшь момента, чтобы от меня отвязаться.
— Дружок, да тебе пора на битву экстрасенсов.
— К этим фрикам? Нет, не хочу. Из меня не ахти клоун.
— Ты себя недооцениваешь.
Чувствую, что на меня смотрят, но упорно делаю вид, что интереснее пожухлых салатных листьев ничего на свете не видывала.
— Прости, если напугал. Я хотел признаться позже. Чтоб не так в лоб.
Помидорка черри выскакивает из-под вилки и отлетает куда-то на пол.
— Когда позже? Ещё через десять лет? — сарказм, нервяк — к-комбо. Всё моё, родное.
— Нет. Продолжая столько жить под одной крышей я бы не выдержал.
— А как бы выдержал?
— Оставаясь на расстоянии. Могу понять, ты растерянна, но…
— Нет, — решительно торможу его я, вскидывая подбородок. Пусть не тешит ложных иллюзий. Что-то несомненно дрогнуло во мне от его слов, глупо отрицать, но этого точно недостаточно, чтобы играть в склеротичку и забыть всё то дерьмо, что он творил. — Я не растерянна. Я в бешенстве! Если это шутка — в бешенстве за тупое чувство юмора. А если не шутка — в бешенстве ещё больше! За то, что тебе хватило наглости говорить мне такое!
Тушёное мясо в сливочном соусе не добирается до конечной цели, зависая возле открытого рта.
— Наглости?
Раздражённо отпихиваю от себя тарелку. Какой там есть. Кусок в горло не лезет.
— Давай по чесноку. На какую реакцию ты рассчитывал? Что я соплями радости изольюсь? Растрогаюсь? На шею тебе брошусь? Да ты же целенаправленно и с упорством маньяка гнобил меня все эти годы! Ковырял в комплексах и растаптывал гордость! И после этого смеешь признаваться в любви? Знаешь, что? Подавись ею, — вскакиваю с места и метеором вылетаю из ресторана. Не хочу находиться рядом с ним. Слишком велик соблазн плеснуть ему в лицо так и не тронутый кофе.
Вылететь — вылетаю, но торможу на пороге.
Внутри всё клокочет и взрывается. Шипит и извергается как химическая субстанция.
Возвращаюсь.
Нависаю над Ильей мрачной тучей.
— Забери свои слова обратно, — в прямом смысле приказываю, будто это что-то теперь изменит.
Князев, локтями опираясь на столешницу, спокойно поднимает на меня глаза.
— Не заберу, — отрицательно качает он головой.
— Забери немедленно!
— Нет. Смирись с этим, увы.
Сердито взвизгиваю, нелепо подпрыгивая и стискивая кулаки.
— Ну и пошёл ты! — в сердцах швыряю в него подвернувшийся под руку ломоть арбуза. Всё лучше, чем кофе. Конечно же не промазываю с такого расстояния. Но он и бровью не ведёт.
— Принцесса, — окликают меня, когда я собираюсь свалить повторно. На этот раз окончательно. И как можно дальше. Да хоть на другую планету рваными рейсами с пересадкой на Марсе! Резко оборачиваюсь на пятках, рискуя сломать каблуки и…
Обалдеть. Натыкаюсь на усмешку. Вы посмотрите только, весело ему!
— Чего тебе?
— Самое сложное я уже сделал. Произнёс вслух. Теперь назад дороги нет. Ни у меня, ни у тебя.
Дороги у меня нет. Ещё посмотрим.
— Если не сложно, иди-ка ты к чёрту, — огрызаюсь я и ухожу от греха подальше, пока в воздухе не начали летать алюминиевые ножи. Сейчас я за себя не ручаюсь.
Дороги у меня нет. Зато у него есть. Прямой наводкой. На три весёлых. Ненавижу…
Бар. Да. Бар. Мне нужно выпить. Плевать на время, я в отпуске. Тем более что я здесь не одна такая ранняя алкоголичка. В лобби хватает народу: и внутри, и на террасе. Заказываю у бармена ром с колой, но мыслями витаю слишком далеко.
Любит от меня, блин.
Все эти годы любит, понимаешь ли.
Ага, щас. Так я и поверила.
Чтоб, блин, его разорвало и подбросило.
Любит.
А если… Да по барабану! Не моя забота.
Хотя на самом деле как раз-таки моя.
Трындец. А-а-а!
Один единственный вопрос: мне-то что делать?