Глава 12

Это мероприятие было моим первым Княжеским Советом, но, надеюсь, не последним. Знакомых лиц наблюдалось не так много: Щепкин, Болдырев, Куликов и Гуляев. При этом Болдырев ко мне был настроен нейтрально, Щепкин — положительно, а Куликов и Гуляев — резко отрицательно. Последний смотрел на меня как на злейшего врага: с настоящей ненавистью во взгляде и с целым садом камней за пазухой. Никакого сомнения в собственной правоте и убежденность, что ему все должны — похоже, именно этот принцип и был основой его жизни. Куликов же делал вид, что меня не существует: смотрел сквозь и никак не показывал свое отношение.

Верховцева не было — не посчитал нужным приехать или побоялся оставить княжество и Лизу, поскольку у него не было такого быстрого способа перемещения, как у меня. Впрочем, и был бы — сейчас не рискнули воспользоваться призрачными помощниками те, кто имел летающих.

Почему-то не было и Симукова. Ну да, ему в княжестве после ареста по обвинению в смерти сына великого князя устроили, конечно, веселую жизнь. По-видимому, занимается налаживанием, а жаль, потому что отношения между нами наладились, и он мог бы поддержать меня в вопросе указа. А может, и не поддержал бы — Симуков действовал всегда исключительно в собственных интересах, и не факт, что он посчитал бы мою поддержку полезной для себя.

Не было и Молчановского. Мне кажется, причиной тому было не столько плохое самочувствие (а отговорился князь именно этим), сколько нежелание появляться перед недругами в своем нынешнем непонятном положении. Князь он или не князь — вот в чем вопрос. Письмо Молчановского я прочитал, написал ответное и получил приглашение на встречу. Собирался я пойти к нему завтра утром, перед началом работы второго дня княжеского Совета, который традиционно собирался в два часа дня и работал до шести часов вечера, в полной уверенности, что четырех часов достаточно на всё: разобрать, поспорить и принять резолюцию, которую ранее до императора доносил его дядя. А кто будет отвечать за это теперь?

Как выяснилось, от императорской семьи не пришел нынче никто — не решились заменить великого князя на менее представительную персону. Сразу начались проблемы с тем, кого ставить председателем на Совете. Почему-то борьба шла не за то, чтобы получить это место, а за то, чтобы от него половчее отказаться. Я шепотом спросил Щепкина о причине, и он так же шепотом ответил:

— Опасаются великого князя. Он вернется и узнает, что кто-то занимал его место. Обидится. А обиженный великий князь — персона очень мстительная. Когда он вернется, вы в этом убедитесь на себе.

— Почему, Александр Владимирович? — удивился я, невольно напрягшись.

Не намек ли это, что императорский дядя сидит у меня в стазисном контейнере?

— Он же вас невзлюбил, — пояснил Щепкин. — А если он кого невзлюбил — то всё, будет ставить ему палки в колесах во всех начинаниях. И конца этому не будет уж поверьте.

— Почему вы думаете, что невзлюбил?

— Потому что обвинил вас в смерти сына, Петр. Виноваты вы или нет — уже никого не волнует, все знают, что он вам будет мстить.

Вспомнили об этом и другие князья. Гуляев уж точно, потому что он внезапно откашлялся и практически проорал:

— Предлагаю выбрать самого молодого князя. Он своими героическими деяниями заработал место в президиуме. Если его не пугают порождения зоны — не напугаем и мы.

— Прекрасный вариант, — радостно поддержал его прошлый кандидат. — У юноши уже хорошая репутация, несмотря на возраст.

А еще на него можно будет давить собственным авторитетом — этого он не сказал, но посмотрел этак оценивающе. Мол, продавим наверняка нужное нам.

— Прекрасный кандидат — это тот, кто имеет возможность донести нашу позицию до императора, — громко сказал я. — Если раньше этим занимался великий князь, по каким-то причинам нынче отсутствующий, то логично будет позвать кого-то из его семьи.

Потому что я точно знал, что у великого князя остался еще младший сын в возрасте, достаточном для того, чтобы председательствовать на Княжеском Совете. И хотя я, честно говоря, сомневался, что он будет держать мою сторону в вопросе призрачных помощников, я сам уж точно не смогу добиться аудиенции императора.

— Александр Федорович слишком молод, — сказал Гуляев. — Ему всего лишь двадцать пять лет.

— Простите, но я еще моложе. Мне и двадцати нет. Назначать столь юного князя председателем — проявлять неуважение к другим, куда более достойным князьям.

В результате прислушались именно к моему предложению, и вскоре я мог изучать последнего сына великого князя. У Александра Федоровича Скверны не было, не было и клятв — проявитель тоже ничего не выявил. В той или иной степени представлены были все стихии и ряд навыков уже подбирались к сотому уровню. Правда, ни один пока эту планку не перешагнул. Но само развитие было довольно гармоничным — его явно не пустили на самотек. И физическая форма у молодого человека была отличной — явно не пренебрегал нагрузками.

А вот выражение физиономии подкачало — такая на нем была написана пресыщенность и высокомерие, как будто он считал себя выше всех присутствующих в этом зале. А ведь император считался не настолько выше князей. Собственно, и выбрали в свое время вполне определенное семейство Свягиных исключительно для того, чтобы иметь надстройку для решения межкняжеских проблем. Чтобы не получалось так: «Кто сильнее — тот и прав». При этом императору подчинялись структуры, общие для всех княжеств. Та же армия, к примеру. Но князья имели и собственные дружины, иной раз соизмеримые с армией. Строго говоря, это было фактически дублирующей структурой. Не только армии, но и полиции. Причем в каждом отдельном княжестве княжеская дружина стояла выше.

До конца заседания оставалась чуть больше двух часов — пока проорались, пока послали за будущим председателем, пока он пришел. Но я надеялся, что хотя бы оставшиеся два часа удастся провести в нужном мне ключе.

Щепкин, с которым мы это обговаривали до начала Совета, сразу как Александр Федорович устроился на председательском месте, сказал:

— Предлагаю рассмотреть вопрос об отмене указа о запрете летающих призрачных помощников вне собственных княжеств. Это нарушает княжеские права и резко уменьшает возможность эвакуации людей.

— Способы эвакуации могут быть различными. Конкретно этот указ был принят, чтобы предотвратить мародерство в княжествах, захваченных зоной.

Намек был настолько прозрачен, что ко мне повернулись едва ли не все присутствующие князья.

— Мне показалось, или вы обвиняете меня в мародерстве, ваше императорское высочество? — спросил я в наступившей тишине.

— Хотите сказать, что вы не вывозили из зоны ничего, кроме людей? — насмешливо спросил он.

Улыбка у него была по-настоящему змеиной. В его словах и взглядах сквозила такая неприязнь, что не возникало ни малейшего сомнения: он продолжил дело своих родных, и миром нам не разойтись. Надо же, а я успел порадоваться, что у него нет Скверны, а значит, отец и брат не втянули его в свои грязные делишки.

— Я вывозил из зоны только людей.

Я в этом даже поклясться мог, потому что все ценности вывозил Валерон, и я к этому не имел ни малейшего отношения. И даже если бы что-то захватывал — это не считалось бы мародерством по тем самым правилам зоны, по которым жили в приграничных участках. Фактически оставленное в зоне имущество нынче не принадлежало никому.

— Вы лжете! — припечатал младший сын великого князя.

Это было уже самое настоящее оскорбление, причем намеренное, которое нельзя было оставлять без ответа, так что вскоре по два князя с каждой стороны выступали в качестве секундантов. Со стороны противника это были Куликов и Гуляев. Оба вызвались сами. Ладно Куликов — у него ко мне иррациональная ненависть, но Гуляев мог бы догадаться, что если я погибну, то он свою реликвию целой не увидит. Вообще, как мне показалось, природа на его мозгах отдохнула — посчитала, что ему достаточно для счастья княжеского титула, а думать при этом необязательно.

Моими же секундантами вызвались выступить Щепкин и Арсентьев. Последний тоже был из князей с разбитой реликвией. Давно разбитой — одновременно с вороновской. Ситуация у него была невеселой: два-три года — и зона полностью закроет княжество. Останутся они и без того огрызка, что имеют нынче, и без княжеского титула, которому осталось существовать не так уж и долго по княжескому указу. Помнится, выбирая место, куда отправляться учиться артефакторике, я рассматривал и их зону, нужная школа там была. Возможно, существует и сейчас. Не уверен, что поездка к ним дала бы результат лучше, чем к Куликовым, но кто знает. Впечатление Алексей Сергеевич производил хорошее. Правда, Куликов мне тоже поначалу показался вменяемым.

— Лучше бы вам примириться, Петр Аркадьевич, — сказал Арсентьев. — Дуэль с членом императорской семьи приведет к вашей опале, чем бы она ни завершилась.

— Алексей Сергеевич, меня удовлетворят извинения, принесенные столь же публично, сколь были высказаны оскорбления.

— Боюсь, что Александр Федорович слишком подвержен эмоциям. Его отец обвинил вас в смерти старшего сына. Наверняка делился причиной, почему так думает, в семье. Этим и вызвана агрессия в вашу сторону от Александра Федоровича.

— Тем не менее доводов я никаких не слышал, Алексей Сергеевич, только обвинения. Да, великий князь пришел ради этого лично ко мне в дом, но я так до сих пор и не знаю, почему ему пришло в голову, что я имею к смерти его сына какое-то отношение. Князь Симуков, к примеру, не поверил, когда великий князь решил его натравить на меня.

— Вячеслав Львович — очень разумный человек. Мне тоже кажется сомнительным ваше участие в убийстве Николая Федоровича.

Говорил он скорее то, что я хотел услышать, а не то, что действительно думал. Не хотел со мной ссориться на случай, если я выживу. Хотя в этом были уже некоторые сомнения.

Щепкин выглядел весьма встревоженно, когда сообщал мне требования Александра Федоровича.

— От примирения он отказывается. Предлагает использовать магию и свое оружие и отказаться от артефактов любого толка. И бой до смерти.

Требование отказаться от артефактов было понятным. Слишком много скверников обломали на нападениях зубы, чтобы семейка великого князя не уверилась: стоит убрать артефакты — и они добьются успехов. Правда, они не учитывали, что я и без защитных артефактов чего-то стоил, поскольку все мои боевые навыки нарабатывались в зоне. Я не привык драться на дуэлях, зато привык убивать.

— Настроен мстить за брата, — меланхолично сказал Арсентьев. — Он намеренно вас оскорбил, Петр Аркадьевич, чтобы получить преимущество и убить.

— Это мы еще посмотрим.

Я позвонил Николаю Степановичу с магфона, заодно проверив, как работает связь. Он ответил сразу же, и я полунамеками попросил доставить мой топорик на полигон для дуэлей. Оружие осталось в Камнеграде, но Валерон успеет за ним сбегать и к полигону оружие должны доставить одновременно с моим приездом. Николай Степанович пообещал, что выполнит мое поручение немедленно, и я отключился.

— Это у вас на каждого подчиненного по такой коробке? — пренебрежительно спросил Арсентьев. — Петр Аркадьевич, это нерационально. Лучше заказать нормальные переговорные артефакты. Маленькие, а не такая вот бандура. Скажу вам по секрету, у нас можно их заказать. Не напрямую, с предосторожностями, и дорого.

— Это одно устройство для связи со всеми моими подчиненными, у которых есть такое же устройство, — ответил я. — Есть общая база, через которую происходит соединение с нужным человеком. А уж часы я поставил, исключительно чтобы совместить два устройства и не таскать отдельно оба. Мне кажется, этот вариант намного лучше, чем когда носишь кучу артефактов для связи со всеми нужными людьми.

— Как интересно, — сказал Арсентьев. — Можно поближе посмотреть на ваше устройство?

Разумеется, я не отказал, потому что понять, как это работает по одному лишь куску, было невозможно. Или возможно, но лишь артефактором высшего ранга с нужным навыком. У Арсентьева такого навыка не было. У него не было даже артефакторики, то есть он, грубо говоря, был обычным пользователем.

— Боже мой, Алексей Сергеевич, Петр, вам не кажется, что сейчас время, неподходящее для обмена опытом? — возмутился Щепкин.

— Почему же неподходящее? — ответил Арсентьев. — После дуэли мы можем уже вовсе не поговорить.

Щепкин уставился на него в ужасе, сообразив, что с моей смертью его надежды тоже скончаются.

— Петр, не стоит ли отказаться от требования извинений? — промямлил он. — Александр Федорович — слишком гордая персона, чтобы извиняться. Я уверен, что если вы снимете это требование, то мы сможем привести дело к миру.

— Не сможете, Александр Владимирович, — усмехнулся я. — Он меня намеренно оскорбил, чтобы я был инициатором дуэли, а он мог выбирать оружие и условия. Он не откажется от возможности меня убить, даже если мне вдруг придет в голову самому перед ним извиниться и покаяться в том, чего я не делал.

— Но бой до смерти… Петр, вы не понимаете, во что ввязываетесь. Если вы вдруг его убьете, последствия будут весьма и весьма печальными.

— Не печальнее, чем если он убьет меня. И на этот случай я должен сказать, что к уничтожению реликвий семья великого князя приложила руку. Он мне об этом прямо сказал, поскольку я своим существованием им мешал. Но поскольку мое слово против слова великого князя весит мало, то говорить об этом раньше я не стал. И вас попросил бы не распространяться.

Выглядели оба пока еще князя так, как будто их пыльным мешком по голове стукнули из-за угла.

— Этого не может быть… — проблеял Щепкин. — Чтобы великий князь — и участвовал в таком? Что вы говорите? Зачем ему это?

— Я не знаю, что является его целью. Точнее, догадываюсь, что цель — престол, но почему он шел таким путем — не знаю.

Точнее, знаю — причина в божке, который за свои дары требует выполнять определенные действия. Но для моих собеседников эта информация будет еще более невероятной. Они и без того смотрят на меня с большим недоверием. Но что делать? Вероятность того, что я погибну нынче, ненулевая, а забирать с собой в могилу подобные секреты — чревато для существования уже человечества. Кто знает, ограничится ли божок Скверников еще несколькими княжествами или решит, что будет лучше снести их все? Или того хуже: при нарушенном равновесии лавина зоны просто захлестнет княжества даже с целыми реликвиями.

— Это точно? — деловито спросил Арсентьев.

— Это совершенно точно.

— Наше расследование вышло на окружение великого князя, и мы тогда подумали, что доказательства сфабрикованы.

— Что вы говорите… — пробормотал Щепкин. — Боже, что вы говорите… Я не хочу этого слышать. Это же… это же заговор против правящей фамилии.

— Если вы не поняли, Александр Владимирович, — сухо сказал Арсентьев, — это заговор правящей фамилии против нас. Против вас, против меня, против Вороновых. Если мы не выступим единым фронтом, нас раздавят. Всем нам, князьям с разбитыми реликвиями, нужно действовать сообща. Только тогда мы сможем призвать к ответу Свягиных.

— Я не хочу никого призывать к ответу, Алексей Сергеевич, — возразил Щепкин, продолжавший выглядеть сильно пришибленным новостью. — Я просто хочу вернуть свое княжество.

— Чтобы его опять уничтожили, Александр Владимирович? Вы не поняли: пока не искоренена причина, мы все — под ударом. Предположим, вашу реликвию удастся собрать, как и реликвию Вороновых, но что помешает преступнику взорвать ее второй раз?

Посмотрел он в сторону Александра Федоровича столь хищно, что не было сомнений: князь лично проверит княжича на попытки пронести защитные артефакты и ничуть не расстроится, если он погибнет. Для меня же смерть еще одного Свягина означала не только уменьшение количества врагов, но и большие проблемы с императорской семьей. Потому что это будет уже доказанное убийство.